интерлюдия

Чимин действительно танцует. После хиленьких споров, слабеньких отпирательств, но он танцует. И прямо как танцевал тогда. Такой азартный, увлеченный музыкой и вниманием, которое ему уделяют. Юнги пытается со злобой смотреть на Чонгука, но в итоге просто виснет на образе Чимина. Чимин всегда таким был. Страстным, упрямым, сподвигающим. Он вдохновлял и вдохновляет тех, кто его окружает. Он способен подтолкнуть к мелочам, но эти мелочи окажутся решающими. Он может сказать пару слов, и это доведет любого до слез сострадания, понимания и мягкости. Он больше, чем простое очарование или интимность. Все кажется кислым или пресыщенным в сравнении с ним. О таких, как Чимин, никогда не надоедает писать. Для таких, как Чимин, никогда не надоест создавать что-либо невозможно потрясающее. Таких, как Чимин, думает Хосок, попросту больше не существует. Чонгук выглядит увлеченным им, но только так, как любые другие люди бывают увлеченными искусством, которое не видели или не замечали раньше. Ему нравится, он взволнован, но просто потому, что это красиво и так не всякий может. Чонгук иной раз бросает на Хосока удивленный взгляд, мол, боже, как он такое выделывает, и Хосок улыбается, кивая в чиминову сторону, чтобы Чонгук просто продолжал смотреть на него. Дело в том, что, кажется, Чонгук действительно изменился. Или Хосоку искренне хочется в глубине души верить в то, что он изменился. Красота всегда была исключительно вопросом восприятия. Каждый видит то, что хочет видеть, или не смотрит на то, что в плохом смысле напоминает ему о собственных недостатках. Красота внутренняя, красота внешняя — шаблонов полон рот. Хосок старается избавиться от общепринятого. Это может касаться посредственных вещей, но он пытается найти красоту в том, в чем раньше бы никогда ее не заприметил. Он пытается найти красоту в себе. После душа его волосы немного вьются, кожа едва влажно поблескивает, и ему кажется, что его глаза вдруг отчего-то становятся более выразительными и интересными. Иногда он курит и засматривается на свои худые руки. Ему время от времени очень и очень нравятся свои колени. Красота в глазах. Так сказал Намджун, и Хосок этому доверился. Потому что все зависит от того, как ты смотришь на мир. Он прекрасен, жизнь прекрасна, но только в том случае, если прекрасным полнятся твои глаза. Намджун тоже был на любителя, а потом подрос, повзрослел, окреп и начал привлекать. Такое бывает, люди склонны к изменениям, адаптация — неотъемлемая часть существования. Порой люди перебарщивают в желании угодить человечеству визуально. Подстроиться, чтобы понравиться, — это не всегда знак отсутствия зрелости или личности. Мы поступаем так, потому что хотим, чтобы нас выбрали. Мы выбираем, нас выбирают. Эффект пищевой цепи не затерян, а преображен. Иногда — до неузнаваемости. После посиделок Хосок хрустит шеей и думает о том, что может заснуть слишком быстро, если остановится еще на минуту. Здоровое засыпание составляет четыре минуты, как сказал Юнги. И Юнги всегда чертовски раздражен, если не засыпает за четыре ебаных минуты. Хосок собирает пустые бутылки, вытряхивает пепельницу, стирает пепел со стола. Он представляет, каким ясным будет утро. Он проснется, чтобы сходить в магазин. Вероятно, снова возьмет только йогурт. Хосок никогда не следил за своим весом. И день впоследствии был бы по-осеннему теплым, безоблачным, продолжительным. Хосок бы занялся работой, сгрыз бы ногти и с сигаретой приступил бы к процессу. Блаженство — это дело насущное. Организовывается просто и для души своей. Когда Хосок создает большие работы, он делает три вещи: наводит идеальный порядок, сгрызает ногти и перестает есть. Тогда в желудочном соке начинает растворяться даже само время. А Хосок ненавидит часы в собственном доме. Остановить их было правильным решением. Семья ушла, а Чонгук остался. Он за неимением на данную минуту тем выбирает то, чем можно помочь физически. Перемывает ту посуду, что была в раковине, собирает мусор перед входной дверью, чтобы потом по уходу выбросить. Не пыхтит, не толкается. Не пытается слиться с обстановкой, но и не пытается толкнуть себя в глаза. Хосок и так знает, что он поблизости. Хосок доебывается до прожженной скатерки. Черное пятно, которое режет глаз. Либо это сделал он сам, пока был занят очередным текстом, либо это сделал Юнги, и тогда семья должна проставиться. Чонгук мягко и бесшумно подкрадывается сзади. Обнимает поперек живота, тесно прижимает к себе, целуя в затылок. Хосок замирает, уперев руки в стол. Чонгук целует мокро, потом тепло дышит на влажный след, и Хосок прикрывает глаза. Есть точки, на которые Чонгук всегда умело давил. Хосока — порой буйного и бесконтрольного — легко успокоить. Достаточно просто подобраться поближе. Хосок вздыхает, наклоняет голову в сторону, чтобы подать Чонгуку к столу больше кожи. Когда Чонгук вонзается зубами в разнеженную шею, Хосок шумно тянет воздух носом, чтобы задержать дыхание. — Расслабься, — тихо говорит Чонгук. — Я знаю, — тихо на выдохе сказать не получается, и Чонгук смеется в хосокову кожу. Чонгук загоняет его на стол и делает это совершенно ненавязчиво. Хосок разводит ноги в стороны, позволяет Чонгуку вторгнуться в личное пространство. Хосок поцарапал бы его, будь ногти в порядке, но он пишет, сгрызая их под самое мясо. Как мягколапый кот, глубоко водит подушечками пальцев по спине. Он кусает Чонгука через футболку. Чонгук в момент отстраняется, замахивается, и Хосок на секунду теряется от звона пощечины. — Зубы, — прежняя твердость в чонгуковом голосе — Хосок так ее любит. Он прижимает ладонь к щеке, демонстративно после сжимает губы и не реагирует на поцелуи. Чонгук, сжав челюсти, глубоко дышит. Сжимает в кулаке волосы, другой рукой до боли сжимает хосоков подбородок. Хосок брыкается приличия ради. — Смотри на меня, — Чонгук сжимает волосы сильнее. Хосок игнорирует требование, смотрит в сторону. Чонгук дает еще одну пощечину, и Хосок начинает чувствовать самый настоящий трепет. Он так любит, когда Чонгук проявляет силу. Когда знает, как нужно завести. Знает, как заставить Хосока перестать подчиняться собственным мыслям. А это так легко. — Иди к черту, — потому что это тот ответ, которого Чонгук на самом деле ждет. Чонгук ухмыляется. Однобокая ухмылка, которую Хосок обожает. Чонгук начинает целовать его медленнее и аккуратнее, чтобы нутро совсем растаяло. Хосок чувствует, как чонгуковы руки бродят по телу мягко, почти едва ощутимо, а потом тугие мозолистые пальцы сжимаются на хосоковой шее. И Хосок выдыхает. Довольно, немного радостно выдыхает, давая невербальное дозволение на то, чтобы эти пальцы продолжали сжиматься. Чонгук покрывает лицо мелкими медленными поцелуями, кусает за ухо. Хосок сцепляет ноги на чонгуковой пояснице, тянет теснее к себе и чувствует, как у Чонгука стоит. Он раскрывает рот, когда дышать становится совсем трудно, и Чонгук, разжав хватку, прижимается губами — короткий поцелуй, после которого Хосок глотает воздух и на ощупь ищет, за что можно ухватиться. Чонгуковы плечи все такие же крепкие. Он тянет футболку вверх, и Чонгук снимает ее. В постели они — это механизм, который четко знает свою работу. Чонгук надгрызает понемногу, пробирается глубоко — кажется, туда, где в Хосоке обычно селится и располагается самое плохое. Чонгук никогда не складывал его пополам. Чонгук никогда не наваливался на него всем своим телом. Хосок говорит, что татуировка на ребрах — место, которое стало довольно чувствительным, и Чонгук, словив посыл, старательно и усердно вылизывает ее. Он вылизывает хосоковы пальцы на руках, потому что Хосок всегда был чувствительным до самых кончиков. Чонгук дает ему пощечину, когда Хосок, забывшись, закрывает глаза, чтобы потеряться в удовольствии. Лицо горит, руки горят, никакого желания свести ноги и оттолкнуть. Чонгук берет его неторопливо, наслаждаясь тем, как Хосок тихо постанывает первые минуты. Он выпрямляется, придерживает разведенные хосоковы колени и бесконечно подчиняет. Хосок вгрызается в свою же кожу, чтобы чувствовать острее и ярче. Хосок любит, когда Чонгук берет его сзади. Чонгук всегда сначала бережливо гладит его по спине, чтобы Хосок доверчиво прогнулся так, как позволяет конструкция на его позвоночнике. Чонгук никогда не заставляет его сидеть на члене сверху, потому что так Хосок практически ничего не чувствует. Но Чонгук знает, как Хосок любит, когда он замирает внутри полностью: Хосока мелко потряхивает, даже стоны выходят дрожащими. Хосок такая слабая тварь, и ему так нравится быть подобным существом в чонгуковых руках. Чонгук опускается, чтобы укусить за загривок с силой — до темного синяка. Хосок кончает, когда Чонгук душит его всем своим созданием. Они смеются, когда не могут никак уложиться друг с другом после раздельного принятия душа. Хосоку то жарко, то неудобно, то Чонгука раздражает собственное сопение в неподходящей позе. Хосок ложится на живот, Чонгук — на спину. Они переплетают пальцы, если уж уснуть в объятиях не удается. Под утро Хосок смутно, но ощущает, как Чонгук поднимается с постели. Он бегло думает о том, что сейчас, наверное, Чонгук оденется и уйдет. Будет некрасиво, но вполне логично. Они же ведь теперь взрослые люди, которые знают о своих потребностях и о том, как исчезать бесследно после их удовлетворения. Хосок слышит звуки воды в ванной, потом копошение на кухне. Он поворачивается на бок и укрывается одеялом почти до самого носа. Чонгук снова ложится в постель, целует в лоб. Он не просит одеяло, но Хосок почти бессознательно накрывает его и целует в грудь, в которую упирается носом. Чонгук дает ему подремать еще около часа, а потом начинает мягко расталкивать. — Завтрак остыл, — тихо говорит он, — давно остыл. До скольки ты спишь? — Пока ночь не наступит, — мычит Хосок, и Чонгук смеется в ответ на несуразицу. Он заставляет Хосока встать, умыться и поесть. Чонгук сидит над тарелкой, медленно пережевывает, ковыряясь в телефоне. Пользуется одной рукой, потому что другой мнет хосокову коленку. — Ты рано встаешь, — говорит Хосок. — Времени и так постоянно не хватает, ненавижу валяться без дела, — Чонгук пожимает плечами. — Поэтому ты и меня решил разбудить? — Нет, — Чонгук улыбается, не смотря на Хосока, — хотел, чтобы ты поел. — Заботливо. — Все для тебя, — Чонгук поднимается, целует Хосока коротко в испачканные губы и опускает тарелку в раковину. Хосок говорит, что сегодня ему нужно поработать — он не может прогореть с новой идеей. Чонгук смотрит в пол, чешет щеку, говорит, что нет проблем, он может уйти. И Хосок говорит, что не хочет, чтобы Чонгук уходил. «Хотя бы не сегодня» остается не озвученным. Они едят, болтают и занимаются сексом. Целый день. Хосок чувствует себя так хорошо, что совершенно не хочется писать. Чонгук опирается спиной на стену, Хосок — спиной на его грудь. Голые, едва прикрытые одеялом. Смотрят бесполезного, но одержимого «Стрингера». Чонгук водит пальцами по хосокову животу, иногда комментирует ситуацию. Хосок совсем не обращает внимания на фильм. Нет, он, конечно, ловит некоторые его отрывки, какие-то фразы, но не более. Его куда больше интересуют нежные пальцы Чонгука на собственном животе. Он двигается к Чонгуку еще ближе, поводит плечом, неназойливо выпрашивая поцелуй. Чонгук улыбается, когда целует хосокову косточку. Хосок не может не потеряться в этом. Все это… такое нормальное. Будто бы привычное. Словно вот так и должно быть, так и должно ощущаться. В чонгуковых руках спокойно, бережно, уютно. Чонгук уделяет время и его телу, и его словам. Он вырубает всякие фильмы и всякую музыку, заканчивает всякие разговоры, если Хосок вдруг начинает чувствовать возобновленную необходимость в близости. Чонгук не кончает даже после полутора часов. Так его организм работает. В первый раз он кончает за сорок минут, а потом трахает до потери пульса. Он доводит Хосока до слез и дрожи, до падений в удушливую пропасть из смятой простыни, потного тела и множества поцелуев. Он топит его как чертов шоколад, а Хосок и рад погорчить на языке, когда Чонгук берет у него в рот. Хосок вообще забывает о том, кто когда-то и что-то мог создавать из слов и оборотов. Он не писатель, а страдалец. Чонгук гладит его по спине, пока Хосок, распластавшись на животе, пытается не задремать. — Ты так меняешься в постели, — улыбается Чонгук. — Не критикуй мое лицо, когда я кончаю, — Хосок бубнит куда-то в руку под лицом. — Я не о лице, — Чонгук ложится на бок, чтобы было лучше видно. — Ты становишься таким… нежным, ласковым и хрупким. И ты так… доводишь меня этим до предела. Чонгук говорит, Хосок как тонкая паутинка, легкая, слабая и чувствительная. Хосок в постели — сладкая вата, быстро тающая на языке. Хосок смеется, потому что Чонгук пытается подобрать сравнения политературнее. Он так очарователен, потому что и сам меняется в постели. Он словно берет всю ответственность на себя, берет весь контроль, все беды, все проблемы. И превращает их во что-то грандиозное. Это грандиозное заставляет Хосока быть предельно громким. Чонгуку звонят, пока Хосок по-детски балуется с его пальцами. Чонгук рапортует совсем коротко, потом на секунду хмурится, усваивая полученную информацию. А затем он снова от корней волос до кончиков пальцев ног принадлежит Хосоку. Они проводят вместе четыре неимоверно счастливых — для обоих — дня. Чонгук никак не может нацеловать его напоследок, а Хосок никак не может успокоить что-то ноющее внутри себя, когда понимает, что прямо сейчас Чонгук действительно уходит от него. Не тяжело признаться себе в том, что его совершенно не хочется отпускать. Хосок думает, они бы могли провести так еще очень много дней, но Чонгук и его амбиции жаждут карьерного роста. Когда от Чонгука он не получает ни звонка, ни сообщения, он решается пустить свою тоску в работу. В драме же ведь всегда пишется лучше. Он откладывает телефон в сторону — совсем в сторону — и наводит порядок. Курит долго — до тех пор, пока не начинает тошнить, делает чай и садится на стул, от которого потом заломит спину. Он понимает, что закончить «Богов» — это слишком просто. Слишком легкой будет эта работа. Ему нужна задача посложнее. Нужно что-то, где будет больше чувств печальных и омраченных. Он думает, работа об открытых отношения, в которых любовь — это вопрос восприятия, будет достаточно интересной. Замысел не лишен прелести, потому что концовку не поймут. Он пишет «Экстраверсию» за четыре дня. В этом нет никакого смысла. Это было просто, господи. Нужен уровень повыше. Что, если написать о парне, который пытается себя уничтожить, а в итоге выжимает из своего усталого мозга целую галлюцинацию, пытающуюся спасти его от смерти? Просто. Что, если в конце главного героя эта галлюцинация и убьет? Вот оно! Он тратит на «Воскресение» целую неделю, совсем забыв о себе, о телефоне, о Чонгуке. Он забывает обо всем. Он запирается в своем мозговом бункере и отдается религии поглощающего и чистейшего Созидания. Время стерто в сахарный песок, который в организм отправляется ложками. Проблемы превращаются в скользкую дорожку, которую ты избегаешь вполне сознательно. Все твои мысли сосредотачиваются и льются в одном определенном ключе. Твоя цель довести героя до конца, довести его до состояния, когда он принимает самое верное для него решение. Хосок обязан был помочь герою умереть правильно. Он не ложится спать. Только открывает окно, потому что все провоняло сигаретным дымом и разлитым молоком, въевшимся в стол. Он замечает, что телефон вырубился, ставит его на зарядку. Включает. «Ладно, я не дозвонился до тебя. Мы собираемся перезапустить первый номер, но взять новые истории среди авторов, которые имеют спрос. Предоставь текст, который будет достоин этого номера. У тебя меньше месяца на работу, товарищ». «Почему чертово время пролетело так быстро?» Боже, Чонгук. Хосок опускается на стул. «Я отвлекаюсь на работу, но лучше бы отвлекался на тебя». «Скучаю по тебе». «Я сделал что-то не так?» «Ты не отвечаешь мне, и я подумал, что где-то переборщил». «Хосок, ну же». «В чем ебаное дело? Ты просто сливаешь меня, я нихера не понимаю». «Ты даже трубку не берешь. Ты специально вырубил телефон?» «Блять, ты же не сменил номер?» «Ты не читаешь даже эти злоебаные сообщения». «Я уезжаю». «Восемнадцатого». «Если будешь не занят, приди хотя бы попрощаться». Хосок хватается за голову, когда видит чертово число. И присланный адрес. Всего в нескольких кварталах отсюда, он знает свой район как пять пальцев. Он не принимает душ, одевается в первое, что попадает под руку. Его волосы — да он в целом — выглядят как дерьмо. Он бывает таким чертовски безалаберным, когда дело касается внешних обстоятельств, затененных писательством. Он выбегает на улицу под сраный дождь. Что он потеряет, если не успеет? Зачем бежать и к чему ему торопиться? Зачем так истязать себя физической нагрузкой? Бежать не к любви, а к физическому и ощутимому. Никаких абстракций в голове, пока дышишь, как сиплый пес, на ходу проверяя номера домов. Он петляет между лужами, парка намокает, как и кроссовки. Идиот, даже не догадался надеть ботинки. Подумал, что так двигаться будет легче. Забавно, но дождь смывает многое. Никаких следов не останется. Никто не сможет доказать, что Хосок так отчаянно мчался к кому-то парню, который несколько лет назад разбил ему даже не влюбленное сердце. Он торопится, спотыкается, чувствует, как легкие начинают поклеточно отмирать. Пора бы бросить курить, и вот тут Чонгук был прав. Он вбегает в подъезд следом за мужчиной с белыми пакетами в руках. Игнорирует лифт, спотыкается на ступеньках, падает, пачкает чертовы руки и немного сбивает колени. Чего ради? К чему он так торопится? Дверь открывает Чонгук с чемоданом позади себя. На нем уже знакомое пальто, зонтик держит наготове. Хосок — мокрый, нелепый, запыхавшийся — бросается на него с объятиями, и Чонгук, издав непонятный звук, ловит его, роняя зонт. — Прости, — сипит Хосок. — Ты весь мокрый, — Чонгук хихикает, целуя его во влажный висок. — Я писал, понимаешь? — тесно прижатый Хосок пытается отдышаться. — Я забыл про телефон, прости. Чонгук говорит, что понимает. Обнимает крепче, чтобы потом отстранить его от себя, обхватить лицо ладонями и держать так, пока есть время до приезда такси. — Чертов дождь, — стонет Хосок. Дождь — это красота, красота — в глазах. Хосок, вздыхая, кажется, случайно всхлипывает. Чонгук прижимается губами на прощание. Не целует напористо, а просто прижимается и замирает. Хосок хватается за его руки, сжимая пальцы на чонгуковых запястьях. Еще минутку, пожалуйста, всего лишь одну минуту, и, клянусь, я отпущу тебя так далеко, как ты захочешь уехать, просто подожди так еще минуту. — Милый, — говорит Хосок. — Приезжай в Ильсан, — шепчет Чонгук, а сам не открывает глаз, но Хосок видит, как морщится чонгуково лицо, — просто приезжай в Ильсан. Пожалуйста. — Я бы остался там ради тебя, — признается Хосок — признание жжет язык кристально чистой правдивостью, — если бы ты не бросил меня, я бы остался там с тобой, я бы никуда не уехал, я был бы рядом, Чонгук, я был бы рядом. Чонгук раскрывает глаза. Его лицо — мягкое, нежное, красивое лицо — перекашивается, будто он сдерживает слезы. Они снова обнимаются. Вместе выходят на улицу под зонтом. Чонгук грузит чемодан в багажник такси, целует напоследок, снова по-простому прижимаясь. И садится в машину. Хосок на секунду отворачивается, на секунду затыкает свой рот рукой. Хосок прижимается губами к стеклу за секунду до того, как машина трогается. Но Чонгук, вовремя спохватившись, прижимается в ответ с улыбкой. Дома Хосок замерзше вздыхает. Он плетется в душ с болью во всем своем чертовом теле. Согревается под горячей водой. Перекусывает чем попало. И садится писать новую историю. Через пять дней он лично приходит к Намджуну, претенциозно бросая историю прямо ему под нос. Намджун отрывается от компьютера, поворачивается и хмурится. — А вот это было необязательно, — говорит он. Хосок упирает руки в его стол: — Ты должен это прочесть. — Прямо сейчас? — Нет, как только я уйду, — Хосок радостно вздыхает, — я серьезно. От этого зависит, продолжу ли я курить. — Это такое подобие мотивации? — Намджун пробегается взглядом по названию. — И что мне с «Интерлюдией» делать? — Я хочу это в перезапуск. На страницу дебютантов. — Ты уже наш действующий автор, Хосок. — Я знаю, — он опускает голову, разглядывая ковер под ботинками, — это будет под псевдонимом. — Под каким? Хосок поднимает голову и улыбается: — Чагганим. — Боже, — Намджун стонет, — что за ширпотреб. Быть известным и назваться всего лишь писателем. — Послушай, — Хосок ударяет ладонью по столу, — прочти и скажи мне, влюблен ли главный герой. — Это так обязательно? — Если он влюблен… — Хосок качает головой. — Если он влюблен, мир перевернется с ног на голову. — А если он не влюблен? — Какая разница? — Хосок пожимает плечами. — Я все равно продолжу писать. Намджун Хосоку вдогонку говорит, что позвонит, как поймет весь смак сюжета. Хосок звонит маме, пока собирает вещи. Говорит, что собирается приехать совсем ненадолго. Он хочет погостить и расслабиться. Ему не помешает поднабрать в весе и взять перерыв по творческой части. Ему настохерело жить здесь одному.