Дождь и солнце

      Мелоди вышивала, когда ее позвали стрелять. Служанка улыбалась, стряхивая соломинки с подола платья. Солнце уходило, последние его лучи скользили по корявым елкам на платке, которые Мелоди тщетно пыталась подправить. Ели у Северных Гор выглядели совсем не так.       Мелоди плохо вышивала, но и стреляла не лучше. И не понимала, зачем отец позвал ее, а не братьев.       Нет, не исправить. Мелоди завязала нитку, оборвала, сунула платок за пояс. Вслед за служанкой спустилась по узкой лестнице башни, вышла в зал, оттуда — на задний двор. Было прохладное северное лето, недавно прошел дождь, и пахло землей. Древний, сырой, волнующий запах.       Отец стоял у конюшни, разглядывая лук. Братьев не было. Значит, не охота, а скучный урок. Мелоди больше нравилось заниматься со старшим братом — отец был слишком мрачен и рассеян, вдобавок он, казалось, никогда не видел дочь, глядя куда-то вверх, думая о своем. И сейчас думал. Иногда Мелоди хотелось увидеть его мечты, узнать, в какие земли они улетают.       Мелоди огляделась и заметила мишени: две, одна из темного дерева, другая из светлого. Круг в середине каждой. И — имена. Приглядевшись, Мелоди смогла прочитать.        — Натягивай лук, — сказал отец, по-прежнему не глядя на Мелоди. Небо после дождя было глубоким и синим-синим, а за мишенями толпились холмы, а за ними — старый лес; Мелоди хотелось туда. Отец казался совсем непонятным, в глазах его застыл странный холод, а волосы совсем почернели, как чернеет на несколько мгновений брошенное в огонь письмо.       Мелоди натянула лук, свой, но показавшийся незнакомым. Прицелилась. Выстрелила в первую, темную мишень. От волнения, от пота на руках, от сырости и холода в глазах отца Мелоди потеряла еле обретенную сноровку — и промахнулась; стрела улетела к холмам.        — Во вторую, — приказал отец. В его голосе мелькнуло непонятное — вновь! — облегчение.       Вторая стрела вонзилась в самый край мишени. Мелоди опустила лук, покраснела от стыда и приготовилась к равнодушному выговору отца. «Ты дитя. Поймешь, что не вышивка тебе нужна, когда окажешься на войне. Все идут на войну, и все проигрывают. Учись!» Примерно так, с небольшими изменениями.       Но отец ничего не говорил. Он вырвал стрелу из доски и вдруг улыбнулся так, как никогда не улыбался: открыто, насмешливо, почти со злорадством.        — Иди.       Мелоди все еще держала лук, хотя сзади поджидал слуга, подставив руки. Что-то подсказывало ей: отец не зря все это устроил. Имена. Темная и светлая мишени. Улыбка и короткий приказ. Мелоди могла бы спросить; отец не был жесток, он бы ответил. Но слова, уже почти сложившиеся в вопрос, вдруг улетели, как весенний ветер, и Мелоди, опустив голову, так и не отдав лук слуге, ушла.       Коридоры каменного замка пахли мхом. Мелоди прошла в обеденный зал, где над большим камином висел отцовский двуручный меч. Ее лук казался игрушкой рядом с мечом; когда отец вытаскивал его из ножен, скрежетал, казалось, весь мир. Редкие лучи северного солнца играли на мече. Отец уносил его с собой в город Рейн, на главную площадь, куда Мелоди никогда не пускали; она могла лишь догадываться, чью кровь отец вытирает с клинка.       Кровь убийц. Воров. Предателей. Жалкую, жидкую кровь трусов и густую кровь старых непокорных королей. А может, черную кровь тех стариков, про которых рассказывал Сайен?       Обеденный зал был пуст и холоден. Мелоди оставила лук на столе и вновь ушла в коридоры. Она любила там бродить. Прятаться. Выглядывать из-за углов и ловить тени, бледные тени луны. Но после промаха и попадания, которые ей никто не объяснил, Мелоди уже не хотелось гулять, вышивать, даже есть; ей было тяжело, тяжелее с каждым шагом. Она понимала, что отец устроил все не зря. Имена. Темная и светлая мишени. Почему ее рука дрогнула, когда она стреляла в первую?..       Почему отец заставил ее выбирать между братьями?       И какую мишень он выбрал?       Когда не осталось ни солнца, ни серых сумерек, Мелоди вернулась в обеденный зал. Ее лук так и не убрали со стола. Разожгли только камин, свечей не было, и тени от стульев тянулись громадными ногами ко тьме. Мелоди словно только сейчас поняла, как огромен их замок и как легко здесь потеряться. На миг ей показалось, что в замке больше никого нет, и она, девочка в сером платье, сгниет под этими камнями, превратится в мох. И ей стало душно в холодном зале, так душно, что Мелоди разорвала воротник платья и побежала к высокому окну. Ставни не поддавались.       Кто-то вошел и встал у камина. Громко потер руки. Мелоди, стремительно успокаиваясь, обернулась: это был Мэнли, ее брат, родившийся лишь мгновением раньше.       Мелоди заулыбалась, подбежала к Мэнли и тоже протянула руки к огню. Брат грелся молча и с той же странной улыбкой, которая не сходила с губ отца. А потом вдруг повернулся к Мелоди, оглядел ее с ног до головы и, прищурившись, бросил:        — И как рыжее и черное могли родить желтое?       Мелоди мгновенно вспомнила все их ссоры и вспыхнула:        — Сам-то какой?! Недоросток!        — Я не девка, еще вырасту. А ты… Да выдали бы тебя уже замуж, надоела. Пятнадцать лет! Да служанки в пятнадцать уже детей рожают!       Мелоди посмотрела на него свысока, чуть приподнявшись на цыпочках:        — Я дочь лорда!        — Пшеничка, — презрительно усмехнулся Мэнли, дернув ее за прядь волос. — Ничего, в Сангардене найду тебе мужа. Чтобы не вонял и стариком не был.       Редко — очень редко — брат вот так проговаривался, что заботится о Мелоди и, в общем-то, опечалится, если она утонет в болоте. Но чаще говорил, что она дочь лесной ведьмы, и в болоте ей самое место.       Мелоди собиралась ответить так же колко, но вдруг эхо зала повторило: Сангарден.        — С чего это ты о Сангардене заговорил?        — А ты не слышала, Пшеничка? Мы едем в Сангарден. Заложниками там будем. Говорю же — тебе найдут мужа, меня, наверное, прирежут где-нибудь в кустах. Спасибо любимому отцу, выгородил своего Сайена. Лордом его сделает…       В голосе его зазвучал яд, и яд этот словно выплеснулся Мелоди прямо в сердце — так тяжело и холодно ей стало. За те мгновения, что Мэнли говорил, она поняла все: странный обряд отца, имена на мишенях, выбор, Случай… Но спросила:        — А почему… именно ты?        — А потому что моя любимая сестричка, — он ткнул Мелоди пальцем в лицо, — всадила стрелу прямо в мое имя! И надо же, опять Сайен из болота без ветки вылез!       Мелоди и Мэнли были одного роста, но сейчас он будто вырос, навис, как статуя древнего лесного бога, и Мелоди съежилась, попятилась:        — Я не знала! Это не я…        — Это случай, — голос Сайена.       У Мелоди мелко задрожала нижняя губа. Плохой знак — скоро расплачется, а при братьях плакать ей не хотелось. Не хотелось показывать, что она слабая, нежная, плаксивая. Девчонка. Девка. Слово, как плевок в лицо.        — Это случай, — повторил Сайен, и Мэнли сразу осел. Его волосы сливались с огнем, а волосы старшего брата — с темнотой дальних углов.        — Заставить девку стрелять по двум доскам и заявлять, что сам Случай выбрал заложника… — бормотал Мэнли. — Отец свихнулся в этой сырости. Жаль, не дали боги нам вторую сестру, и выбирать не пришлось, кого стелить под сангарденских крыс…       Он умел быть ядовитым, острым, как отцовский меч, но Мелоди знала — сейчас Мэнли повторяет слова матери.        — Мэнли, иди, готовься к отъезду.        — А ты мне не приказывай, ворона!       Братья сцепились так быстро, что Мелоди не успела встать между ними. Сайен держал Мэнли за шиворот — унизительно, как ребенка, — и толкал к выходу. Вытолкал. Вернулся к Мелоди и быстро, крепко ее обнял.       И только сейчас Мелоди поняла, что тяжестью, наполнявшей ее весь вечер, были слезы. Они вылились на кожаный жилет Сайена, на его мягкие ладони, а потом — на платок с вышивкой, который Мелоди торопливо выскребла из кармана и прижала к глазам, чтобы не позориться.        — Почему?        — Король Марсон так приказал. Коней ему мало, серебра мало, повиновения мало. Сангарден чует опасность. Сангарден хочет наказать нас за то, что не дали воинов для битвы с Даркенхоллом.        — Отец оставил тебя. Выбрал Мэнли. Но меня… — Мелоди всхлипнула, — никто не выбирал.       В голове стало горячо, и Мелоди зажмурилась, задрожала от рыданий. Девка. Как плевок в душу. Сайен обнимал ее, что-то шептал, но он не мог изменить отца, так равнодушно отдавшего Сангардену собственную дочь. Он не мог изменить мать, которой до дочери вообще не было дела.        — Что мне делать в Сангардене? Пусть нарядят какую-нибудь служанку и отправят! Я не хочу уезжать!.. Я хочу остаться с тобой!       Глупое детское упрямство завладело Мелоди. Слова ничего не могли изменить, Сайен ничего не мог изменить, но она кричала ему, кричала на него, на огонь, на отцовский меч… Недолго. Потом был плач, долгий, горячий; Сайен отвел Мелоди в ее покои, усадил на кровать, а она плакала, но уже без слов.       Мысли теснились в ее голове: неправильные, себялюбивые, жестокие. «Разве не хватит одного Мэнли? Почему я? Почему мы? Развяжем войну! Нет… Уйду и брошусь в болото! Нет, уйду в лес! Стану ведьмой! Или к старикам уйду…»       Потом Мелоди лежала, свернувшись, а Сайен гладил ее по голове. Может, он знал, что это лишь первая волна; Мелоди еще не поняла до конца, что значит «уехать в Сангарден». Ее разлучат с Сайеном — раз. Лишат дома, лесов и холмов, Северных гор и елей — два. Выдадут замуж? Изжарят своим солнцем? Проще было цепляться за что-то одно, и Мелоди уцепилась за разлуку с Сайеном. Держала его сейчас за руку. Хотела, чтобы он просидел так до утра.        — Смотри, — он вложил ей что-то в ладонь. Мелоди посмотрела без интереса: деревянный медальон. Лилия, вырезанная и покрашенная в черный. Странные знаки, полукругом нависшие над цветком. Как рыболовные крючки…        — Что это? — Мелоди села. Тяжесть из сердца перешла в голову, в опухшие веки.       Сайен улыбнулся:        — Старики подарили. Никто это не видел, даже отец. Возьми его с собой в Сангарден. Посмотришь — и вспомнишь меня.        — Я и так тебя вспомню, — вздохнула Мелоди, но медальон надела, спрятала под воротник. — Тогда и я должна тебе что-то подарить…       У нее ничего не было, кроме помятого платка с корявой вышивкой. Сайен посмеялся над елками, поцеловал Мелоди в лоб и сунул платок под жилет:        — Не потеряю.       Сайен был отчасти виноват в том, что в пятнадцать лет Мелоди оставалась неуклюжей, не умела вышивать и выбирать платья. Он уводил ее в тихие рощи и там учил стрельбе из лука, распознаванию следов, владению мечом, но как-то рассеянно, слишком добро, жалостливо. Он всегда вытирал ей слезы и никогда не вставал на сторону Мэнли в перебранках. Он прятал Мелоди от порывистых ласк матери, которые повторялись раз в месяц, и от сырого равнодушия отца; и Мелоди могла бы вырасти сильной с таким учителем. Но Сайен повзрослел всего шесть лет назад, а до тех пор Мелоди была совсем одна в каменном замке — любимица служанок, соломенная мишень для острот Мэнли, дочь Рейнгардов, которую они не замечали.       Отец и мать были слишком увлечены молчаливой войной, которую оба затеяли в день свадьбы и вели уже двадцать лет. В эту войну отец когда-то бросил Сайена, заявив, что он станет лордом, даже если окажется бесплодным, безногим или мертвым; а у матери теперь не осталось мечей. Мэнли уедет в Сангарден. Мелоди уедет в Сангарден. Сайен все-таки станет лордом…       Как много тайн и опасностей скрывало простое «уехать в Сангарден!»        — Когда?        — Утром, — ответил Сайен. — Я не смогу тебя проводить… Уезжаю в Ауклэнд, срочно.        — Но сейчас посидишь со мной?        — До утра.       Мелоди нащупала медальон и сжала его в кулаке. А потом было молчание, только за окнами ветер бился о камни замка, и снова шел дождь, будто провожая своих детей в страну солнца. Мелоди засыпала, и Сангарден казался громадным котлом, где кипит раскаленное масло; туда их бросят и будут помешивать…       Может, Мэнли был прав.       Может, мать была права — отец свихнулся от сырости. Но Мелоди уже не хотелось ничего понимать. Только вновь казалось, что медальон тяжелее, чем он есть, а сама Мелоди важнее, намного важнее, и Случай, теперешний бог для всех, — это она сама.