Дождь и солнце

      «Дорогая Мелоди! Я уезжаю в Ауклэнд, но перед этим решил написать тебе. В Рейнгрее идет дождь. С ночи не прекращался. Так серо вдруг стало вокруг. Даже страшно. Никогда не думал, как одиноко бывает тем, кто остался под дождем. Ставни закрыты, стекла мутные, лиц не видно, огня не видно, только вода. Старики говорили, что одиночество — страшнейшее из наказаний, страшнее смерти. Потому они и оставались у нас в деревнях, пока не превратились в сумасшедших, пока одежда их не стала лохмотьями. Или они всегда были такими?       Они не говорят, какими были раньше. Что их сюда привело. Что заставляет отца так их ненавидеть. Никто ничего не говорит, Мелоди. А может, говорят, но я не слышу?       Если Мэнли хвастается ножом — не обращай внимания. Лучше загляни в шкатулку, которую тебе дала служанка Кэт. Там, под платками и сушеными розами, лежит мой настоящий подарок; не потеряй, Мелоди, не забудь, не сдавайся. Когда в Сангарден придет зима, тебя отпустят домой, и больше ты никуда не поедешь.       Лорд Аррен разделил своих детей на ворон и лис, но я никого не делю. Не обижайся на Мэнли. В Сангардене вы должны забыть о своих ссорах; он — твой брат.       Жди зимы.       Сайен Рейнгард – еще не лорд».       В Сангардене дождя не было. Мелоди сидела у окна. Высокое, с заостренным верхом, окно поражало необычностью. Высокие окна — чтобы впускать солнце; в Рейнгрее не было такого ослепительно желтого солнца, на которое нельзя смотреть. Мелоди грелась, жмурилась, улыбалась. Хотелось спать, хотя она спала и в повозке, и во всех лодках, на которых они с Мэнли и провожатыми пересекали узкие реки.       Две недели. Сайен написал письмо две недели назад. Может, в то мгновение, когда Мелоди смотрела в окно высокой башни, уезжая, Сайен тоже смотрел на нее. Тоже вздыхал. Он любил башню за ее пыльное уединение. Всегда писал только там, и письма его были грустны и коротки, как летний дождь. Мелоди перечитывала письмо уже в третий раз, а рядом лежал настоящий подарок — нож; но легче не становилось.       Мелоди, насквозь промокшую, из дождя бросили в солнце, и она еще не оправилась. Ее волосы не высохли. Ее мысли еще не вернулись к прошлому и не превратились в сырую тоску. Она смотрела на сады под окном — бесконечные сады, сотканные из зеленого света, — и думала, что здесь неплохо.       Но тяжесть, уже появившаяся в душе, заставила Мелоди сползти с подоконника и написать на обороте недавно раскрытого листа: «Я — пловец, только что ступивший в воду». Впереди целое море, думала Мелоди, целые мили воды, плеска, чаек и соли, которая забивает ноздри. А пловец стоит у самого берега, мыслями охватывая свой конец, и предвкушая его, и боясь.       Вошла служанка. Мелоди спрятала лист под раскрытую книгу, заложила руки за спину, улыбнулась. Служанка, старая, бесшумная, как сова, поставила на стол железный поднос с абрикосами.        — Я буду приносить вам еду, если не хотите спускаться.       «Пленникам и тюремщикам не полагается обедать вместе».        — Я спущусь… вечером.       Абрикосы были приторными. Мелоди взяла с подноса платочек, вытерла капли сока с пальцев, не глядя на служанку.        — Я Оула. Буду за вами присматривать, маленькая леди.       Оула была похожа на сову и внешне — нос навис над губой, глаза прищурены, лицо бледное, сухое. А ее странное одеяние, не то платье, не то плащ, при ходьбе развевалось, как изношенные крылья. Старая мягкая сова. Мелоди вспомнила старуху-травницу, которая излечила Мэнли от кашля три года назад, и тут же вспомнила все: теплые руки той старухи, слабую улыбку Мэнли, смех Сайена, холмы, леса, дом… Губы задрожали. Мелоди резко вдохнула и закатила глаза: нельзя было плакать.       Оула стояла рядом. Ждала. Мелоди стоя съела все абрикосы, уже не замечая их вкуса, и протянула ей поднос.        — Если вас что тревожит, — неловко улыбнулась Оула, — скажите. По дому скучаете уже?       У нее был теплый голос: обычный, старческий, но без хрипотцы, и говорила она медленно, успокаивающе тихо. От последнего «уже» Мелоди стало так плохо, что она, не выдержав, громко всхлипнула. Слезы все-таки вырвались. Две недели она держалась, ведь рядом был Мэнли, но теперь…        — Ну-ну, что вы… Сколько вас таких было… Сколько птичек привозили из других краев… И плакали все…       Оула мягко обняла Мелоди. Она была намного ниже, но Мелоди сгорбилась, чтобы спрятать лицо в серой ткани странного платья; от Оулы пахло забродившими фруктами. Сладкий, жаркий запах. Резкий, как и все здесь.       Тяжело скрипнула дверь.        — О, пшеничка, уже в слезы? И няньку себе нашла?       Оула так же мягко отстранилась, забрала поднос и выскользнула из комнаты. Так быстро, что Мэнли не успел сменить улыбку на усмешку. Мелоди вытерла лицо рукавом и отвернулась:        — Уйди.        — Уже прогоняешь? Ну, недолго тебе гулять. Скоро мужа тебе найдут…       Мэнли нарядился в зеленый, как ночное болото, кафтан, расшитый черными цветами. На его волосы было почти больно смотреть — так они пылали от солнца. Мэнли был красив яркой красотой, резкой, как запах скисших абрикосов; даже в зеленых-зеленых его глазах не было спокойствия севера. Мэнли и Сангарден — словно меч и ножны. А Мелоди — старый погнутый нож.        — Уйди, — повторила Мелоди, когда брат положил руку ей на плечо. Но Мэнли не ушел. Хлопнул Мелоди по плечу:        — Не раскисай ты так. Слышала, что зимой уедем?       «Ему трудно это далось. Очень трудно. Сказать такие простые слова и хлопнуть по плечу. Он тоже понимает. Мы — два пловца, только-только ступившие в воду».       Мелоди обернулась. Улыбнулась. И это, действительно, далось ей с трудом.        — Слышала. Когда в Сангарден придет зима…        — И когда закончатся все войны…        — Когда не будет кисло-сладких запахов…        — И когда в Рейнгрее закончатся дожди…        — Мы вернемся домой.       Губы у Мэнли дернулись, и Мелоди поняла — это улыбка, его первая теплая улыбка, предназначенная ей.

***

      «Серый.       Серый… Серый потолок? Если над головой, то потолок. Небо? Но почему так темно? И… тяжело. И… больно».        — Сангарден потребовал заложников. Вы понимаете? Заложников. Не коней или серебра, как раньше… Мы отдали детей. Понимаете? Детей. Мэнли и Мелоди. Лорд Сэмпер, у вас тоже есть дочь. А если потребуют ее? Сангарден разинул рот не на ту косулю. Когти еще не так остры. Очнитесь, лорд! Надо вернуть те времена, когда Рейнгрей и Ауклэнд были великими, а Сангарден – жалким садиком у моря. Всего сто лет… Они хотят завоевать весь континент. Даже на Даркенхолл полезли, пусть и сорвались. А потом… Одна страна — один король, лорд Сэмпер. Почему вы лорд? Почему мой отец — лорд? Почему Марсон — король? Когда Марсон доберется до ваших дубов, он с радостью затолкает желуди вам в глотку. А нас утопит в наших же болотах. Вот для чего нужны заложники! Лорд Сэмпер, мы должны восстать.       «Не пошевелиться… Серый потолок. Все серое. И я — серый? Рубашка… Крови нет… Где я?»        — Восстать, пойти, отвоевать свободу. Мы спрятались под Северными горами, но Марсоны обрушат скалы нам на голову, когда начнется война. У них есть Латис и Гуриды, покорные овцы, пиявки, которым лишь бы сосать кровь… Неважно, у кого. Марсоны затягивали петлю целых сто лет, и теперь они нас почти удавили. И удавят! Лорд… У вас есть войско. Вы его спрятали в дубравах, знаю. Не хотите войны? А если война придет к вам? Если Марсоны подожгут ваш замок?       «Это… комната? Окно… Дождя нет. Наконец-то! Но ведь только вчера шел… Я ведь только вчера приехал? Я в Ауклэнде. Так… В замке лорда Сэмпера. Так… В комнате, которую мне дали. Все хорошо. Я в комнате, которую…»        — Красиво говоришь, сынок. Не в отца пошел. Твой отец в жизни своей только два раза говорил красиво — когда уговаривал Марсона оставить ему трон и когда к матери твоей сватался. Но глаза у него так же горели. Как угольки. Или с чем там глаза сравнивают?        — Лорд, что вы… Мой отец не просил оставить ему трон!        — Плохо ты своего отца знаешь, сынок.       «Я не был в этой рубашке вчера. И почему так мутно в голове? Воды бы… Нет воды. И дождя нет, сухо все… Но вчера же был! Сколько времени прошло? Сколько я спал?»        — Красиво говоришь, но без толку. Да, не хочу я войны. На что она мне? Только драться и обливаться кровью. Трястись на лошади. Шум, скрежет… Был я на войне. Видишь? Два зуба выбили. И чуть ухо не отрубили. И чем бы я тогда слушал твои красивые речи?        — Вам нужна война, чтобы защититься. Чтобы вас не зарезали тут же, за обеденным столом, на глазах вашей семьи.        — Нет, сынок. Это вам нужна война. У меня никто заложников не просил. А если попросят — отвечу, что нет у меня подачек для Марсонов. Я не Аррен Рейнгард, за спинами своих детей не прячусь.        — Отец не трус. Отец тоже не хочет войны. Не понимает, что от войны не сбежать.       «Что было вчера? Я приехал… Встретили… Сэмперы. Бера и леди Клариса. Лорд Сэмпер позвал обедать. Потом — речь… Зачем же я так увлекся? Все равно ничего не вышло. Что сказал лорд Сэмпер?.. Так мутно…»        — Я дам тебе войско. Ведь этого хочешь? Но погоди улыбаться, есть условие. Два условия. Выполнишь — утопим Марсонов в их жалкой луже, которую они называют морем. Нет — езжай домой.       «Что-то не то съел. Или вино забродило. Все тело болит… Словно на мне камни таскали. Не пошевелиться. Если я у Сэмперов, то где они сами? Так тихо…»        — Первое условие: я дам тебе войско, ты уговоришь своего отца забыть о наследии предков и стать моим подданным. Второе — женись на моей дочери.       «Отец, отец… Он же не знает, что я здесь. И зачем я только полез? На что надеялся? И на что надеялся Гордон Сэмпер, когда предлагал мне эту чушь?»        — Пей, сынок, пей… И думай. Хитрить ты не умеешь, но говоришь красиво. Бера моя по тебе уже давно плачет… Ну? Утешь ее. И войско получи. Давай, Сайен Рейнгард, пей! Войско ему дать! Просил бы сразу трон! Думаешь, я не чую, когда к моему очагу подбираются крысы? Думаешь, не понимаю, почему Сангарден так возгордился? Речи свои девицам читай, а не лордам. Что, уже? Побледнел как! Держите его, держите…       Последнее воспоминание — трясущийся от смеха подбородок Гордона Сэмпера — ударило Сайена куда-то в грудь, и он, резко приподнявшись, увидел все. Комнату, слишком маленькую для высокого гостя. Глиняный кувшин рядом с кроватью — наверное, вода. Серый, сухой мир за окном. И Беру.       Она стояла у двери, едва заметная в утреннем (или вечернем?) полумраке. В простом белом платье, которое открывало ее короткую шею. Улыбалась.       Плечи заныли, и Сайен, жмурясь от боли, сел. Бера засуетилась: подбежала, налила воды в деревянную кружку, протянула Сайену. Вода была неприятно теплой. Пока Сайен пил, Бера смотрела на него, не моргая; и в глазах у нее не было той грусти, которую Сайен заметил вчера.       Вчера ли?        — Что со мной было?       Забирая кружку, Бера коснулась пальцев Сайена. Погладила его по руке.        — Припадок. Ты дергался, как недорезанный баран. Шипел, хрипел. Тебя боятся. Мне так сказали.        — Я… что?!       Одеяла из грубых тканей, эти штаны и рубашка, будто снятые со слуги… Странная тишина. Вместо завтрака — глиняный кувшин с водой. «Тебя боятся».       Сайен хотел было встать, но слабость толкнула его обратно на кровать. На мгновение мир стал черным, но потом все прояснилось; Бера взяла Сайена за руку:        — Лучше не вставай. Он покинул тебя. Ненадолго. Он вернется.       Сайен уже ничего не понимал. Ясно одно: он заперт в этой комнате, в этой кровати, прикован к ней слабостью и неизвестностью. Сайен лег и посмотрел в потолок. Оттуда на невидимой нити спускался маленький черный паук; он уже коснулся волос Беры, когда она наклонилась, чтобы налить еще воды. Паук сорвался и упал на кровать.       Сайен вздрогнул, и Бера, заметив это, встала с кровати.        — Кто вернется, Бера?       Она тоже боялась — отступила, зачем-то держа кружку, и смотрела теперь с каким-то трепетом, как мальчишка на своего первого коня. Испуг, восторг и… торжество.        — Кто вернется?!       Она чуть не выронила кружку от этого окрика. Сайен приподнялся на локте и схватил Беру за руку; она вздрогнула, но не вырвалась, и в это мгновение она показалась Сайену почти красивой.        — Кто вернется?..        — Болотный дух! — она огляделась, будто кто-то мог услышать. — Шептун!       И все стало ясно. Сайен сжал ее руку, глядя на кружку, которую Бера все еще не поставила на место. Перед ним было много путей: расплескать воду, ударить Беру этой кружкой по голове, сбежать через окно, блуждать по деревням Ауклэнда в одной рубашке, без коня и меча… Заколдовать Беру словами и взглядами, достать коня и одежду, в одну из ночей уехать домой — с позором, как женщина, сбежавшая от мужа. Остаться здесь, промолчать, смириться с тем, что его считают помешанным.       Тех, к кому приходил Шептун, не умели лечить. Безнадежных отводили в лес, к статуям забытых богов, которые ото мха и сырости были едва заметны. Оставляли там; в Рейнгрее их подбирали старики в коричневых лохмотьях. В Ауклэнде таких стариков не было.       Болотный дух появлялся перед больными лишь на мгновения, и все они, лежа в постели, описывали одно: грязную воду, капающую с волос Шептуна. «У него человеческое лицо. Человеческие руки. А голос такой, словно пузырится, булькает, сопит ночное болото». Он шептал только одно: день смерти. Повторял, повторял, повторял. Пока больной не начинал дергаться, шипеть, ругаться, плакать.        — Ко мне не приходил Шептун.        — Откуда ты знаешь? — Бера покачала головой. — Ты не помнишь. Многие не помнят.       «Много ты знаешь о Шептуне!»        — Шептун не приходит в восемнадцать лет. Если бы он меня приметил — я бы так долго не прожил без припадков.       Кажется, на Беру это подействовало: она приблизилась и снова села на кровать. Наконец поставила кружку рядом с кувшином. Похоже, ее успокоили не слова Сайена, а он сам — бледный, слабый, но с ясным умом, без бешенства в глазах. Помешанные такими не бывают.       Сайен никогда не видел помешанных. Старики? Старики были мудры, сморщены, как умирающие грибы, но не было в них разрушающего безумства.       Бера сглотнула, когда Сайен спросил:        — Ты меня боишься?        — Я… я пришла к тебе украдкой. Никому нельзя было. Отец сказал, что тебя уже не вылечить. Я… я не боюсь! Не тебя боюсь…       «Гордон Сэмпер! Обманщик! Крыса! Тролль болотный!»       — Спасибо.       Она улыбнулась. Так ярко, радостно, искренне… Будто каким-то невидимым лучом осветилось ее невзрачное, серое в этом полумраке лицо. Сайен мало знал Беру — подругу забытых детских игр; но она, похоже, думала о нем постоянно. Сайен заперт и слаб, а Бера – единственная, кто ему верит. Единственный его путь.       — Я не болен, Бера. Не знаю, что было… Но такое впервые со мной. Веришь?       Она кивнула. Придвинулась. Указательным пальцем тронула его волосы.       — Ни у кого из Рейнгардов таких нет…       — Чего нет?       — Волос, – Бера все еще улыбалась, но как-то иначе. Сколько же ей было лет? Кажется, шестнадцать или семнадцать. Сайен вдруг понял, что слишком мало выезжал из Рейнгрея.       Болотных испарений и охоты на косуль ему хватало. «Не сойти бы с ума от сырости, как отец. Иногда и кости погреть надо… Дал же мне Случай семью — мать с рождения на руки не брала, отец все хочет на трон посадить… Выберусь — и…»       Мысли спотыкались, как голодные кони зимой. Бера уже гладила Сайена по голове, и сидела она намного ближе, чем полагалось бы. «Так боится или нет? Ведь отскочила, когда окрикнул. Что-то в ней такое… неправильное. Или…»       Сайен протер глаза. «Пей, сынок, — прогремел голос Сэмпера у него в голове, — пей…»       Вода!       Глаза Беры казались черными-черными, а сама она будто расплывалась, но улыбку Сайен видел ясно. Непонятную улыбку.       — Отец говорит, что Шептун отмечает с рождения. А потом ждет сколько угодно. Хоть восемнадцать лет, хоть восемьдесят. И метки бывают разные. Твой брат рыжий, сестру пшеничкой называют, и даже у лорда Рейнгарда волосы светлеют на солнце. И лишь у тебя вороньи перья вместо волос, Сайен… Шептун нашел тебя… И ты обречен.       Сайен смотрел в эти черные-черные глаза, ничего не понимая. Бера крепко держала его за волосы и за плечи. Прижимала к себе. Сайен не вырывался, не двигался; а когда Бера поцеловала его в лоб, лишь вяло прикрыл глаза.       «Точно, вода…»       — Вот, ты снова слабеешь. Тебе нельзя вставать. Отдохни.       Как только Бера его отпустила, Сайен, словно тряпичная кукла, упал на кровать. Бера встала. Теперь Сайен не мог найти в ней ни капли красоты, хоть и вглядывался в размытые очертания.       — Я… не понимаю.        — Понимаешь, Сайен. Шептун тебя нашел. И ты обречен.       Теперь не было сил даже для того, чтобы покачать головой.

***

      Всего у короля Марсона было два замка: старый, выходящий окнами на сады, и новый, смотрящий на город. Они соединялись каменным коридором. Старый замок, где по ночам выл сквозняк, обветшал; там жили «птички» короля, прислуга и заложники из Рейнгрея.       «Спуститься к ужину» теперь означало «пройти несколько лестниц и коридоров, пробраться через каменный перешеек, миновать стражей нового замка и войти, наконец, в столовую». Мелоди точно знала, что заблудится. Поэтому вышла гораздо позже, чем просила Оула, и не стала брать с собой свечу.       И вмиг замок Рейн, громадный замок из сырого камня, показался комнаткой слуги. Когда их привезли, Мелоди не замечала ни коридоры, ни высоту потолков, ни то, как гулко звучат здесь шаги; солнце, только солнце, оно слепило и усыпляло. Но теперь солнца не было, и замок Марсонов обрушился на Мелоди всеми своими башнями, вздохами духов ветра и липкой темнотой коридоров. И она испугалась.       В Рейнгрее зажигали факелы. Здесь была только луна. Но окно слишком далеко, а до лестницы еще столько шагов… Мелоди захотелось вернуться в комнату и уснуть, но что-то непонятное толкнуло ее в темноту, и она, вздохнув, пошла.       «Скажу, что заблудилась. Вот спросят, а я скажу, что заблудилась. Мэнли, наверное, давно ужинает… А я только абрикосы ела. Вот спросят, почему не пошла с Мэнли, а я скажу… Или спросят, почему свечу не взяла, а я… Что же я?»       В боковом коридоре мелькнул желтый свет. Мелоди остановилась. Вдруг показалось, что в мягких туфлях она топает, как боевой конь. Огонек приближался, и Мелоди, сама не понимая почему, прижалась к стене, притаилась. Лучи луны не могли до нее дотянуться.       Скорее всего, это была Оула. Решила проверить, почему Мелоди опаздывает, и прилетела на своих рваных крыльях. Что-то непонятное, холодное, как страх, держало Мелоди у стены, не позволяя выйти к огоньку, вернуться в комнату или пробраться к лестнице. Огонек мерцал всего в нескольких шагах, за углом; Мелоди видела край вытянутой тени, слышала дыхание, а ее никто не замечал.       «Я — белый мох на старом черном камне. Заметная и ненужная. Меня соскребут и выбросят, а камень будет вечен».       — Зачем тебе свеча? Не знаешь свою темницу?       Мелоди сжала выступ в стене — круглый камень, вросший в замок. Говорили вполголоса. Говорил мужчина. Незнакомый.       — В темницу бросают за грехи, — женский голос. Звонкий и грустный. Кто-то переступил с ноги на ногу. Шорох. Негромкий смех. Вновь смеялся мужчина.       — Ты грешна, Лира. Предала своего благодетеля… Да, он толст и вонюч, но птички не выбирают хозяев.       Молчание. Потом — резкий шлепок, будто рыба хвостом ударила. Мелоди выдохнула, кажется, слишком громко, но за углом ее не услышали — там снова были шорох, шепот, возня…       — Никогда, — женский голос шипел, — никогда не называй меня так!       — Но ты же птичка. Певчая птичка. Которая никак не хочет улететь в родные края. Лето Сангардена закончится быстрее, чем ты почистишь перья, Лира. Сколько еще будешь думать?       Лира молчала. Мелоди вспомнила, как Оула называла этих птичек «увеселением короля».       Огонек дрогнул. Две тени слились в одну. Мужчина прошептал:       — Ты любишь меня?       — Да! Да!       Мелоди, сама не понимая почему, улыбнулась.       — Тогда решайся! Уедем… Мне терять нечего, а тебя вообще на цепи держат. Выживем, не бойся.       — Нет, не выживем. Король Марсон найдет нас. С одним мечом против его армии пойдешь? Алеф, я не могу! Боюсь. Нельзя. Понимаешь, мне… мне жизнь дороже.       — Дороже любви?..       — И тебе дороже! Ты поймешь потом… Мне пора.       Тени разъединились. Огонек поплыл вдаль.       — Оставь свечу. Ты знаешь дорогу.       — Тогда почему, по-твоему, я ее с собой ношу?       Алеф рассмеялся так громко, что Мелоди вздрогнула.       — Хочешь, чтобы нас поймали. Чтобы тебе не нужно было снова и снова обманывать меня. Чтобы другие решили за тебя. Лишь бы не ты.       Лира промолчала вновь. Негромко чихнула. Тени, еще заметные, метнулись в сторону от колебания огонька, и Мелоди зажмурилась — вдруг заметят?..       — Свечу отдай, — потребовал Алеф. И Лира отдала свечу: огонек остался, а легкие шаги угасли вдали. Негромкий кашель. Дыхание.       Огонек опустился до самого пола. Пока Мелоди переводила дыхание, старалась понять, собиралась выглянуть, прошли долгие мгновения, и шаги Алефа тоже угасли.       Мелоди приняла этот странный подарок. Боковой коридор оказался длинным, и Мелоди успела увидеть силуэт Алефа, прежде чем он завернул за угол. Вытянутый и черный, как тень. С мечом на поясе. Что-то непонятное, теплое, как радость, незаметное, как огонек свечи в ночной долине, появилось у Мелоди в груди.       Но эту теплоту быстро раздавил страх. Мелоди подняла свечу и поспешила к лестнице. К Мэнли, к колючим, словно терновник, взглядам королевы Сангардена, главное — к людям. Не хотелось уже оправдываться тем, что заблудилась, не хотелось идти против правил.       Мелоди не оборачивалась до самой лестницы. Думала.       «Как он понял, что я там? Как он понял, что я — всего лишь заложница, безобидная девушка, а не враг? Как он понял, что я подслушиваю не по чьей-то указке? Как он все это понял? По дыханию?»       У лестницы она все-таки обернулась. Коридор был пуст, из дальнего окна одноглазо смотрела луна, и вытянутый силуэт не преследовал Мелоди. Но за спиной кто-то тяжело задышал.       — Что такая милая девочка делает одна в старом замке?       Мелоди выронила свечу.