Дождь и солнце

      Люсинда стояла в старом тронном зале и разглядывала фигурку ворона, найденную в углу. Фигурка совершенно ее не волновала, но нужно было вертеть что-нибудь в руках, иначе они начинали дрожать. Люсинду переполнял невыносимый восторг, какой бывает у детей, когда они удачно напакостят.       С утра по тронному залу бегали слуги, сметая пыль и паутину. Мало-помалу все обретало цвет, а громадная лилия на полу проступила четче из-под многолетней грязи. Новый зал был гораздо меньше и скучней. Колонны там высились в скупом порядке, а здесь колонн не было совсем — будто невидимая мощь удерживала своды. Эхо растекалось плавно и могуче. Люсинда представляла, как поставит сюда трон, развесит гобелены, зажжет свечи — и будет править, как древние короли, не умевшие предавать.       Постучали три раза. Люсинда махнула рукой — и слуги юркнули в боковые двери.       Вошел Глэвин. Его вечно спокойное лицо сейчас было озарено радостью. Рядом с ним стоял, опустив голову, высокий крепкий мужчина в плаще.        — Покажись, — Люсинда подошла ближе и улыбнулась. — Я награжу тебя так щедро, что тебе хватит на всю жизнь.       Глэвин кашлянул.        — Прежде обещайте, ваше величество, что не накажете его и забудете прежние обвинения.       Люсинда вгляделась, но незнакомец отвернулся.        — Хорошо, — легко согласилась она, готовая сейчас на все. — Я прощу тебя, кем бы ты ни был, и исполню любое твое желание.       Незнакомец поднял голову, откинул капюшон, и блеснули светлые, желтоватые глаза, мягкие темные пряди опустились на высокий лоб. Алеф. Люсинда резко вдохнула, но смогла взять себя в руки.        — Мне не нужны богатства, — он поклонился. Сейчас он был гораздо учтивей, чем тогда, на суде-представлении.        — Освободите Мелоди и позвольте мне отвезти ее домой.       Люсинда растерянно посмотрела на Глэвина и увидела на его лице все то же радостное ожидание. Мало кто во дворце знал о побеге Мелоди — король, королева, пара верных слуг и полусумасшедшая Оула, которая теперь могла только сидеть у очага и покачивать седой головой.        — Я не могу.       Алеф прищурил глаза, и Люсинда невольно отступила, увидев, как он едва сдерживает гнев.        — Почему же? Это небольшая плата за то, что мы сделали.       Глэвин, наивный мудрый Глэвин, смотрел на Люсинду с непониманием.        — Я не могу, — повторила она тише, но уверенней. — Она сбежала месяц назад, мы…        — Не лжешь ли ты, королева?       Люсинда не знала, чему удивляться. Этому крайне невежливому обращению? Льду его внезапно остекленевших глаз? Тому, что ей внезапно стало страшно, что власть утекла из ее рук подобно песку?..       Она отступила еще дальше и сглотнула.        — Мелоди сбежала сразу после тебя. Никто не стал ее догонять, даже сам король. Она наверняка добралась домой.       Алефа это не успокоило. Он стоял перед Люсиндой, разгневанный и равнодушный, полный огня и льда, непостоянный, как весь сангарденский народ. А Люсинда отступала все дальше и дальше, уже не пытаясь подобрать слова, не пытаясь его усмирить, и с сожалением понимала — все было тщетно.       Глэвин увел Алефа, что-то ему нашептывая. Люсинда осталась одна.       Чтобы немного успокоиться, она погладила себя по животу. Еще рано узнавать, мальчик или девочка, но все в замке — Грегор, слуги, покойный король — почему-то были уверены, что это принц. Великий принц, появившийся по ошибке. Вектора похоронили в Солте, в гробнице старых южных лордов: Люсинда еле уговорила Клеменса не строить новое кладбище. Их место там, рядом с Багряным морем, в ласковых лучах заката. Когда южные лорды стали королями, Сан из небольшого городка с храмом и замком превратился в столицу; лишь гробы остались на древних землях.       Люсинда потерла виски и вздохнула. Она слишком мало знала о прошедших войнах, о загадке воронов и лилий, о развалившемся храме в Сане, о стариках в рваных одеяниях, которые когда-то держали в кулаке все эти земли. Никто не говорил об этом, даже старые слуги, даже колдуны и пьяницы. Старики должны были исчезнуть, но они жили в деревнях Рейнгрея. Чего они ждали, побежденные, изгнанные?       Алеф заставил ее разочароваться во всем, даже в убийстве короля. Теперь Люсинда сомневалась в каждом своем решении, и радость от обладания старым тронным залом постепенно растаяла.       Но пришел Грегор. Люсинда обрадовалась снова.       Они обнялись, поцеловались. Люсинда только сейчас поняла, как сильно скучала по Грегору — первая их встреча, полная волнения перед убийством, была совершенно другой. Грегор будто помолодел на северных землях. В глазах его Люсинда заметила незнакомый прежде огонь.        — Моя королева! — он сжал Люсинду в объятиях, и она непонимающе засмеялась.        — Подожди… Слуги могут подслушивать.       Оба улыбнулись — теперь некому было следить за ними и наказывать. От пьянящей свободы кружилась голова. Люсинде хотелось петь, плясать, бегать по тронному залу в легком платье, одаривать всех и никого, совсем никого не приговаривать к смертной казни. Теперь она могла разрушить театральность судов, прогнать покорных мудрейших, изменить все…        — Я посадил Мэнли на трон, — доложил Грегор, когда им удалось оторваться друг от друга. — Теперь можем осторожно собирать войска. Скоро эти дубравные и болотные духи перегрызут друг другу горло, и тогда…       Люсинда прервала его, приложив палец к его губам.        — Я не Клеменс. Не нужно говорить мне о таких вещах. Позволим Мэнли спокойно править своими землями.       Грегора это удивило. Он отошел на пару шагов и внимательно посмотрел Люсинде в глаза.        — Не дивись, — улыбнулась она. — Это Клеменс хотел завоевать все вокруг. Мне нужна тишина. И чтобы мои люди повиновались мне.       Она опустила глаза, вспомнив дерзость Алефа, так и не понявшего, кто стоит перед ним. Клеменса, неповоротливого толстяка, всегда окружала власть, и люди научились его бояться. Что же делать Люсинде, его вечной тени, которая решила стать самостоятельной?       Грегору не нравились ее слова, полные миролюбия.        — Вспомните, моя королева, зачем мы посадили на трон покорного рыжего мальчишку, а не Сайена. Вспомните, зачем украли нож у этой девчонки, зачем он все еще пылится где-то в ваших покоях. Вспомните, ради чего мы обманули весь свет, выставили невиновного виновным и осудили его на вечное забвение!       Люсинда отшатнулась, когда Грегор повысил голос. Она почувствовала легкий укол в животе и испуганно прижала к нему обе ладони. Грегор тотчас умолк и подскочил к ней:        — Что случилось?       Люсинда покачала головой, успокаивая его:        — Иногда так бывает. Я уже не так молода… Скоро мне придется все время лежать.       Она вспомнила, какой жестокой умела быть. Как смотрела на нее Мелоди — сквозь слезы проступала решимость. Как уважали ее когда-то — королеву, тень и свет короля, всегда рядом с ним, всегда на ступень ниже. Но сегодня и Алеф, и Грегор показали, чего стоит Люсинда без Клеменса.       Подступила тошнота. Люсинда презрительно оглядела зал, прижала руку ко рту и выбежала.       Позже ее заставили выйти к людям. Горожане собрались на площади и ждали объяснений: труп короля, который целый день провалялся рядом с нищими, перепугал всех. Только вчера ночью тело Клеменса оказалось в замке. Люсинда приказала скорее отвезти его в Солт, не устраивать торжественных похорон: она не смогла бы выжать слезы. Но горожане ждали слов, и Люсинда вышла к ним, бледнея.       Горожан было так много. Даже на ярмарках не толпилось столько народу. Приволокли детей, притащили стариков… На молодых лицах было написано любопытство, на старых — усталость. Люсинде помогли сесть на сколоченный наспех деревянный трон. Глэвин и Грегор встали рядом. Воины окружили их крепким кольцом, не позволяя горожанам приближаться.        — Скорбим! — начала Люсинда. Собственный голос казался ей ужасно тихим, не громче комариного писка. Горожане переглянулись и посмотрели на нее с легким удивлением, будто ждали другого начала.        — Король умер!        — Король умер! — прокатилось по толпе, словно и не видел никто раздувшийся труп, словно короли бессмертны.       Люсинда не знала этих людей, не знала, чего они хотят, зачем смотрят на нее с таким недоумением, о чем думают… Она упорно искала в толпе хоть одно знакомое лицо и, найдя Алефа, успокоилась. Он стоял в первом ряду, чуть ли не нос к носу с воинами, словно готовый броситься и на королеву.        — Не бойтесь, — выпалила Люсинда и тут же прикусила язык. Ошибка — они не боятся, никогда не боялись; короли умирали и рождались, а Сан и Солт жили сами по себе, и короли всегда были только гостями на их праздниках.        — Не волнуйтесь, — поправилась она, — наследник есть. Смерть принца Вектора ужаснула нас, но я снова ношу дитя, и это мальчик.       Люсинда укорила себя за возможную ложь, но не подала виду. На некоторых лицах проскользнули усмешки. Никто не верил ей, королеве-затворнице. Люсинда вгляделась в эти осоловелые лица — и вдруг осознала, что народ любил Клеменса, любил складки его жира и мутные свиные глаза, любил его свирепость и непоколебимость. Королей не судят по красоте. Почти не вылезая из замка, Клеменс ухитрялся держать всех лордов на одной веревочке.       Равнодушие горожан к смерти и к рождению поражало. Люсинда растерялась и замолчала. Грегор положил руку на ее плечо.        — Королева слишком огорчена, чтобы говорить. Мы разошлем гонцов, оповестим лордов, и пока наследник не окрепнет, возьмем правление в свои руки…       Люсинда оглядывалась затравленно, отчаянно. Кто-нибудь, пусть хоть кто-нибудь посмотрит на нее с надеждой или верой… Власть, полученная с таким трудом, уплывала в руки других — тех, кто считает ее слабой из-за ребенка и никчемной из-за многолетнего плена.        — Да здравствует королева! — послышался неожиданный одинокий крик. Люсинда выдохнула с благодарностью.       Кричал Алеф. Он поднял голову и смотрел открыто, смело, будто призывая воинов к схватке. Что-то в его взгляде побудило Люсинду привстать, взять Глэвина за руку и приказать ему:        — Ведите птичек.        — Но ваше высочество, — забормотал Грегор, — мы условились отпустить птичек по-тихому…        — Ведите!       Глэвин шепнул воинам, и двое побежали к краю площади, где, смешиваясь с толпой, стояли девушки в длинных плащах. Люсинда встала. Теперь она видела больше — детей, завернутых в подолы, смертельную усталость в глазах женщин, худых собак, которые бессмысленно носились в толпе… И это — ее народ?       Она вспомнила старые сказки, почти стертые со временем из памяти. Мать рассказывала их редкими спокойными вечерами, расчесывая Люсинде волосы — сказки о доблести Марсонов, о доброте королей из этого рода.        — Мой свёкор был хорошим человеком.       Народ снова переглянулся. Никто, пожалуй, не понимал эту странную речь, такую рваную, беспокойную, бесполезную; но Люсинда продолжала.        — Правда, он слишком любил вино. Однажды вечером Клеменс, ваш король, принес ему кубок с ядом.       Народ затих, только скулила задавленная кем-то собака.        — Отец моего свекра тоже был хорошим человеком. Он любил мир и покой. Пока он правил, не было ни одной войны. А отец его отца, величайший из Марсонов, сделал Сангарден королевством. Он отбил власть у северных лордов, сжег их богов, прогнал стариков в болота. Сто лет назад! Сто лет назад правил сильнейший, а потом — добрейший, а потом — умнейший. А каким был ваш король?       Толпа не решалась ответить. Перешептывание неслось по ней подобно легкой ряби на глади озера. Грегор пытался усадить Люсинду на место, но она сделала шаг вперед и встала на краю помоста, рискуя упасть.        — Перед смертью он отдал приказ перековать золотой трон. Трон, на котором сидели все Марсоны-короли, стал ему мал!       Несмелый смешок пронесся по толпе. Женщины подняли глаза и прикрыли рты руками, старики прищурились. Люсинда сперва боялась, что голос ее сорвется, что слова окажутся сухими, но нет — речь начинала литься свободно.        — Мой сын, — она запнулась, но взяла себя в руки. — Мой сын, Вектор, умер по вине вашего короля. Он пытался спасти девушку, за которой Клеменс устроил отчаянную охоту, и воина, обвиненного бессмысленно и жестоко. Мой сын стал бы хорошим королем, но теперь он под землей, а Клеменс…       Люсинда задохнулась, закашлялась и едва не слетела с помоста; Глэвин поддержал ее. Она с трудом проглотила слезы и выпрямилась. Толпа — многоликое равнодушное чудище — теперь смотрела с легким сочувствием.       Привели птичек. Они встали между воинами и толпой — испуганные, дрожащие на ветру, прячущие лица под капюшонами.        — Эти девушки не куплены в Свободных Землях. Они не пришли в замок сами, как лгали вам. Они украдены! Как бессловесных птиц, их заталкивают в клетки и заставляют петь по ночам. Я освобождаю их! Одна из них, совсем ребенок, пыталась убить короля и была зарезана…        — Куда же им идти?       Люсинда с недоумением посмотрела в толпу, ища того, кто рискнул задать вопрос. Это был невысокий молодой мужчина в полинявшей одежде. Ветер трепал его редкие волосы.        — Как ты смеешь говорить с королевой… — начал было Грегор, но Люсинда махнула рукой.        — Мы позаботимся о них, — ответила она с гордостью. — У них будут дома, одежда, еда. И они будут свободны.        — Нет! — послышалось с другого конца площади. — Лучше отдайте их нам!       Птички сбились в кучу и опустили головы еще ниже. Толпа, кажется, осмелела.        — Все равно под королем лежали!        — Зачем их кормить?        — Не хотите отдавать — так продайте!        — Даю сто серебряных марсонов за рыжую!       Люсинде стало тяжело дышать. Она попятилась и упала на трон, сжала его подлокотники слабеющими пальцами. Толпа, окончательно рассвирепев, кричала, требовала, пыталась купить или отобрать, насмехалась… Кое-кто, протянув руки, хватал птичек и пытался утащить их за собой. Рыжую почти утащили, но Алеф, удерживая ее одной рукой, ударил «покупателя» кулаком в живот.       Это развязало войну, и все смешалось — кулаки, брань, ноги и руки, птички, дети… Все сплелось в огромный клубок, из которого время от времени выпадали затоптанные скулящие собаки и перепуганные старики. Воины пытались увести птичек, но толпа уже не позволяла. Перекатываясь, она ползла к помосту — тысячерукое жадное чудище, достойное своего короля. Мелькали недоумевающие лица, но их было мало, слишком мало, чтобы утихомирить остальных.        — Вы! — крикнула Люсинда в бессильной ярости. — Свиньи! Ненасытные свиньи! Это мы убили короля, все вместе!       Никто не слышал ее. Отчаявшись, воины выхватили мечи, и толпа отхлынула. Но она все еще колыхалась, мычала и скрипела зубами, протягивая руки к птичкам.        — Пойдемте, — уговаривал Грегор. Люсинда посмотрела на него с отчаянием и встала, спустилась с помоста. Толпа провожала ее тяжелыми вздохами.       Кое-как, обороняясь, увели и птичек. Теперь Люсинда понимала, что выпускать их из замка нет смысла — им некуда идти. Птичек еще детьми забирали из родных земель, и там о них наверняка забывали. А толпа растерзает их, непременно растерзает, ведь народ смотрит глазами Клеменса Марсона, размахивает его руками, и сердце Сангардена едва может биться под жиром.       Люсинда вдруг вспомнила, что крик «да здравствует королева» никто не подхватил, и слезы подступили к горлу удушающим комком.       Алеф догнал ее по пути к замку. Люсинда умоляюще посмотрела на Глэвина с Грегором, и они отошли.        — Как мне тебя наградить? Хочешь взять одну из птичек?       И снова неверные слова — Алеф поморщился, а Люсинда мысленно дала себе пощечину, вспомнив, каким он был на площади, как сражался за нее. За королеву, которая теперь просто тень.        — Мне нужно золото.        — Сколько угодно, — это даже обрадовало ее. В ней проснулось нестерпимое желание отблагодарить Алефа — возможно, одного из немногих своих сторонников.        — И лучший королевский конь. Я поеду на север искать Мелоди.       Люсинда подумала, что у такой, как Мелоди, всегда найдутся защитники. Она умеет спасать нужных людей и подслушивать нужные разговоры.       Ветер бросил ей в лицо горсть пыльных листьев. Люсинда поморщилась — и вдруг ей стало так холодно, одиноко и страшно, что она схватила Алефа за локоть:        — Не уезжай!       Он не вырвался, но посмотрел сурово:        — Мелоди спасла мне жизнь. Я обязан защищать ее до конца своих дней.       Разбитый и потерянный, он едва ли искал теперь в жизни другую цель. Грегор и Глэвин о чем-то перешептывались; Люсинда представила, как они правят рука об руку еще несколько лет — и отчаяние охватило ее.        — Прежде чем я передам им власть, я могу спасти не только Мелоди, но и ее титул и честь. Ее брат несправедливо обвинен в убийстве, но я знаю, кто убил Аррена Рейнгарда на самом деле. И смогу это доказать.       Алеф, кажется, колебался. Люсинда сильнее сжала его руку:        — Сейчас она беглянка, но если ты мне поможешь — вновь станет дочерью лорда.        — Хорошо, — выдохнул он неожиданно. — Что я должен сделать?       Люсинда отвела его подальше и прошептала:        — Ты поедешь в Даркенхолл и уговоришь Кеоллу Дарк напасть на Сангарден.

***

      Сайен сидел в шатре — усталый, в широкой рубахе и коротких штанах — и перед глазами у него стояло цветное марево из таких же шатров, ярких платьев, полуобнаженных тел, испитых лиц… Шатер оказался намного лучше душной полутемной комнаты в доме отдыха: там посетители чуть ли не садились к нему на колени, пытаясь рассмотреть его лицо.        — Что за диковина? — праздно спросил очередной прохожий.       Сайен поднял голову и, делая вид, что смотрит в сторону, оглядел прохожего. Вроде богат — серебряные нашивки, медальон с каким-то камнем; короткий кинжал на поясе, меча нет; темные глаза, темные волосы, загар — явно не с севера.        — Что продаешь? — прохожий начинал терять терпение. Сайен заглянул ему в глаза и усмехнулся:        — Ничего.        — И зачем ты тут сидишь?       Как и многие, он думал, что сумеет понять, обхитрить, выделиться. Единственным напоминанием о таких прохожих было золото, которое затем делилось на две части: Сайену и владельцу шатра.        — Я не продаю осязаемые вещи, — Сайен откинул волосы со лба и кивнул, приглашая прохожего войти. Тот сел напротив, облокотился о низкий круглый столик и посмотрел уже с легким интересом.       Ничего нового.       Сайен склонился к нему и спросил едва слышно:        — Знаешь, кто такой Шептун?       Прохожий отшатнулся, глаза его расширились от испуга, губы задрожали. Конечно, о Шептуне знали все. Даже в глухой деревушке далеких южных краев его боялись до слез.       Сайен вспомнил, как оплетали его невидимые нити болотных растений, как выныривали из трясин его сознания десятки бледно-зеленых людей — и сглотнул, подавляя отвращение. Прохожий все еще трясся, но любопытство оказалось сильней: он остался.       В шатре напротив продавали драгоценные камни. Сайен любил смотреть, как они переливаются на солнце. И сейчас он направил взгляд туда, взял прохожего за руку и повел плавную речь.        — О нем много сказок, которые вливают в детские уши глупые боязливые старухи. Мол, он зеленее болота, страшнее смерти, неумолимее палача. Мол, он настигает только слабых, тех, кого отметил при рождении. Мол, нельзя ужиться с ним, нельзя сохранить рассудок после первого нашептывания…       Прохожий приоткрыл рот и придвинулся ближе. Соприкосновение с тайной — страшнейшей тайной этих земель — наверняка и пугало, и завлекало его. Сайен выждал мгновение, а потом почти вскрикнул:        — Ложь!       Девушка, выбиравшая камни в шатре напротив, вздрогнула и выронила что-то. Не подбирая, обернулась, пристально посмотрела на Сайена. Она была одета как работница дома отдыха — платье с открытыми плечами, слабо перехваченное поясом и держащееся на двух бляшках. Сайен даже мог увидеть ее однажды в темном коридоре, когда пробирался к своей комнате, перешагивая через пьяных лордов.        — Я был рожден со странной отметиной, — Сайен повернулся, показывая кроваво-красное пятно на шее, которое ему рисовали каждое утро. — Никто не знал, что это значит, и лишь старая служанка, бывало, плакала у моего изголовья.       Это обычно вызывало сочувствие. Прохожий, уже крепко сидящий на крючке страшной тайны, слушал с жалостливым выражением лица. Девушка забыла о камнях и, не осмеливаясь подойти к шатру, жадно вслушивалась издалека.        — Шептун пришел ко мне, когда мне было семнадцать. Я поехал просить руки любимой, но на званом обеде мне стало плохо, меня отвели в комнату…       Сайен вспомнил склизкие стены этой комнаты, собственную пагубную нерешительность, неудавшееся спасение, Беру… Уже десятки раз он повторял эту речь, но не удавалось превратить ее в выдумку, в часть представления для богатых зевак. Видения порой становились такими яркими, что Сайен снова и снова проживал те месяцы, снова и снова уходил на дно рейнгрейских болот.        — Шептун настиг меня в кровати. И знай, странник, что он был невидим! Ни зеленых волос-водорослей, ни цепких глаз цвета торфа. Шептун проник в мое сознание и завладел им, словно я был глупым псом. Нити его проклятия оплели мой рассудок, и несколько дней я боролся, и жабы пели в мои исстрадавшиеся уши, и отовсюду лилась болотная вода, но знай, странник — ничего этого не было.       Прохожий прикусил губы от нетерпения. Девушка, пересиливая страх, приближалась. Сайен повысил голос, речь его стала почти певучей, а видения наконец-то отодвигались в самую глубь памяти — ночью они вернутся, но сейчас светло.        — И я выжил! Я победил своего Шептуна, заковал его в цепи, обрек на вечную службу. И теперь он помогает мне узнать, когда умрет любой человек, которого я коснусь.       «Ты умрешь, — говорит Шептун, и больше ничего нет в его устах, но люди готовы перерезать себе горло, чтобы не слышать. — Ты умрешь, умрешь, завтра или послезавтра, через год или через десять, но смерть настигнет тебя, умрешь, умрешь…»        — Когда же?! — прохожий привстал, сжал руку Сайена. — Когда это случится?        — Теперь ты понимаешь, — улыбнулся Сайен, — почему я сижу в шатре для продавцов.       Прохожий выскреб кошелек и отсчитал пять золотых марсонов — достаточно, чтобы купить коня. Сайен бросил деньги в шкатулку и ответил равнодушно:        — Через двадцать восемь лет.       Прохожий опешил. Чего же он ждал? Сурового «завтра» или милостивого «никогда»? Человеческая жизнь так ничтожна, если измерять ее в годах, если знать, сколько осталось и сколько уже прожито. Словно дырявый кувшин, из которого неумолимо вытекает вода.        — Но… — он будто ждал утешений, — как же это произойдет?        — Этого Шептуну знать не дано.       Прохожий задумался, на его еще молодом лице проступило отчаяние. Себя он жалел — или потраченных почти впустую денег? Сайену было все равно. Солнце катилось к горизонту, пора собираться.       Прохожий, к счастью, ушел. Сайен встал и с облегчением обулся, взял шкатулку… Но тут к нему подскочила та девушка:        — Пожалуйста!       Сегодняшний день был особенно плодовит. Сайен вымотался настолько, что едва понял, чего хочет девушка. А поняв, вздохнул, взял ее за руку и брякнул первое, что пришло в голову:        — Через тридцать пять лет.       Работницы домов отдыха обычно умирали гораздо раньше, не успев назваться старухами. Но девушка эта была юна, отчаянна и тосклива. Когда она вытащила монеты, Сайен раздраженно махнул рукой, отказываясь — ему лишь хотелось покоя.       В шатре не осталось ничего ценного, кроме разве что стола, но такие же стояли в десятках других. На этой площади торговали драгоценностями, винами, оружием, шелками, будущим… Треугольные шатры высились подобно пикам Северных гор.       Сайен прошел несколько спокойных улиц, где жили те, кому также надоел гвалт покупателей и продавцов, и оказался на площади торговцев женщинами. Он научился проходить мимо, не глядя на девушек, не пытаясь их пожалеть или спасти — выкупить всех было невозможно. Здесь же продавали мальчишек-слуг, старух-истопниц, стряпух.       На севере тем, кто осмелился завести раба, рубили головы. На юге лишь королям позволялось пользоваться людьми как скотом. И лишь в Свободных Землях каждый мог купить себе раба — при условии, что не вывезет его за белые валуны, не освободив.       Дома отдыха — десятки прилепившихся друг к другу высоких строений — располагались на юге. Туда шли переспать с красивой девушкой, выиграть несколько монет или проиграть все, отдать пару марсонов за сомнительные предсказания, поесть… И лишь некоторые хотели действительно отдохнуть.       Сайен заплатил серебряный марсон смотрителю, нашел владельца шатра в главной зале, отдал ему половину сегодняшней выручки, поднялся на второй этаж, отпихнул пьяного сына лорда, пробрался в самый конец узкого душного коридора — и, наконец, оказался в своей комнате.       Хотелось спать. Сайен сел, прислонился к стене и мгновенно задремал.       Север не успел ему присниться — шумно открылась дверь, и комната наполнилась топотом, запахом пота, тяжелым дыханием. Сайен открыл глаза: Ланмир. Вслед за ним, покачиваясь от усталости, вошла Данна. Она несла свечу.       Сайен не мог брать ее с собой на кричащую суматошную площадь, и Данне приходилось помогать Ланмиру. Он колол дрова для домов отдыха за медный марсон в день. Ничтожные деньги в Свободных Землях, но Ланмир отказывался сидеть без дела.        — Мой лорд! — Ланмир сгреб Сайена в охапку и приподнял, обнимая.        — Мой лорд, — прошептала Данна, улыбнувшись. Сайену не хотелось отвечать на приветствия, обнимать в ответ, подбадривать, веселить… Только спать. Он смертельно устал, словно прожил уже сотню лет и скукожился, как поющие старики.        — Завтра я уеду, — сообщил Сайен, когда они сели. Данна приподняла брови в изумлении, но тут же опустила голову, будто смутилась.       Ланмира новость возмутила.        — Да как же! — загрохотал он — словно камни перекатывались в ущелье. — Куда? Зачем? Рано!       Сайен открыл шкатулку, высыпал монеты на пол и отсчитал тридцать золотых.        — Утром куплю хорошего коня. На дорогу должно хватить. Отсюда до Рейнгрея около трех недель пути.       Странное предчувствие не отпускало вот уже несколько дней. Когда Сайен говорил о Рейнгрее, его одолевала не только тоска, но и смутная, непонятная тревога.       Оставшиеся деньги он отдал Ланмиру, всучил почти силой, не обращая внимания на протестующий рык.        — Отвези Данну домой. Ей нечего делать в этих землях.       Он говорил сухо, устало, совершенно не глядя на Данну. А когда все-таки посмотрел — заметил, что она едва сдерживает слезы.        — Не надо, — попросил Сайен серьезно. — И с нами тебе нечего делать. Брошенный всеми сын лорда и воин, не умеющий рубить головы — куда мы можем тебя отвести?       Данна отвернулась, и плечи ее мелко задрожали.       Ланмир снова обнял Сайена, прижал его голову к своей могучей груди, погладил по волосам. Ласка была для него обычным делом — Ланмир любил порой подобрать котенка или щенка и долго, сосредоточенно чесать у него за ухом. В такие мгновения в нем появлялось что-то материнское, несмотря на бороду, рост и мрачные кустистые брови.       Спускалась цветная, сумасшедше громкая ночь. Дом отдыха оживал: снизу слышался топот, в соседней комнате приглушенно рыдали, в коридоре кто-то заунывно, скрипуче напевал про Джейн из рыбацкой лачужки.       Хлопая Ланмира по плечам и успокаивая Данну, Сайен с мрачным удовлетворением отмечал, что уже ничего, совсем ничего не чувствует.