Дождь и солнце

      Поначалу Мелоди подслушивала. Она давно привыкла делать это бесшумно, незаметно: осторожно выбраться из шатра, прижаться к сырому валуну, к бревну или просто к земле — и слушать. Маркус заставлял воинов спать снаружи, чтобы не беспокоить Мелоди. Но и воинов ему было жаль, поэтому их полуночные разговоры длились порой до утра.       Они бросали в костер сухую траву и слушали ее предсмертный треск. Их тени, длинные и косые, плясали в пламени. В первые дни они говорили о себе, но когда истории их коротких жизней были вычерпаны до дна, пришло время сказок.       Из всех этих древних преданий, рассказанных мрачным полушепотом, Мелоди запомнила только одно. Необычное, смутно знакомое, оно взволновало воинов. Они попытались остановить Маркуса, но он взмахнул рукой, успокаивая: «Никто не слышит нас, никто не выдаст. Мы одни в этих землях».       «Много лет назад, — начал он, — был Бог единства. Его принесли с собой старики, жившие некогда за Багряным морем. Они разбрелись по всем нашим землям — от Алантиса до Даркенхолла — и начали нашептывать лордам свои мрачные сказки. Северные лорды поверили крепко. Южным было все равно. Появились деревянные божки. Никто не знал толком, что это за вера, кому поклоняться и кого почитать… Лилии плохо росли в холодах, разве только болотные. Воронам же, наоборот, холода нравились. Со временем Бог единства добрался и до юга, и до запада… Но что-то в этой вере было не так. Почему-то люди боялись этого бога.       Сто лет назад стало понятно, почему. Оказывается, Бог единства не лечил тех, кого оставляли в лесу, боясь Шептуна. Их скармливали волкам. Сейчас в жертву деревянным божкам приносят шкуры ягнят, а тогда жертвами были живые люди. Их привязывали к деревьям, и какой-нибудь старик заводил песню, и волки бросались терзать несчастного. И не только волки».       Той ночью Мелоди достала медальон, который усердно прятала, и долго смотрела на странные знаки, пытаясь их прочесть. Почему-то старикам нравился Сайен, почему-то лишь ему они рассказывали что-то древнее и запретное. А он после таких разговоров сильно уставал, будто целый день охотился в лесу.       Той ночью Мелоди на мгновение — лишь на мгновение — поверила в Шептуна. Если Сайен не был отмечен, почему именно на него свалились все напасти? Может, и впрямь его разум угас, уступив смутным полузвериным желаниям, какие управляют сумасшедшими?       После предания о стариках Мелоди перестала следить за Маркусом. Некое подобие доверия начало теплиться между ними.       Они тащились в Рейнгрей больше месяца. Сначала решили не переплывать Зеленое Озеро, а обойти его — и потеряли много дней. Потом Маркус заявил, что стоит ехать по восточной дороге, которая ближе к Алантису: мол, посланцы Сэмпера все еще могут разгуливать неподалеку. Наконец, передвигаться они могли только два-три раза в день; в основном приходилось прятаться.       Мелоди не понимала, к чему все это. За весь месяц на них ни разу не напали.       В первой деревне Рейнгрея оказалось не больше десяти домов. Вдалеке виднелись опустевшие поля; на востоке маячил лес, на западе раскинулись холмы. А впереди лежал путь домой — через гряду невысоких, источенных временем гор. Словно зубы старика, они медленно разрушались; осколки врастали в землю, покрывались мхом.       Дома, похожие на старые грибы, встретили путников хмуро: окна были заколочены, двери — заперты. О трактире не шло и речи. Но нужно было где-то переночевать; оставался последний рывок: пройти ущелье и оказаться в деревнях побогаче. А там и до города недалеко.       Мелоди ужасно устала. От езды верхом ее уже мутило, поэтому последние несколько миль она прошла пешком, держась за повод. Мелкие сухие колючки расцарапали ей щиколотки. Добравшись до плоского удобного камня, Мелоди уселась и принялась растирать ноги; больше всего на свете ей хотелось спать, но если деревня заброшена…       Из-за угла первого дома выкатился щенок. Он принюхался и возмущенно залаял, но вскоре затих. Показалась лохматая голова, и появилась девочка в серой рубахе; она внимательно осмотрела путников и решилась подойти.        — Как тебя зовут? — Маркус склонился к ней. За месяц Мелоди успела понять, что он очень любит детей.       Девочке было не больше восьми. Она повела тощими плечами и шмыгнула носом:        — Лира.       Мелоди будто стегнули кнутом. Имя — вполне обычное на юге — казалось лишним здесь, на остывающих землях, в полумертвой деревне. Лирам место в полутьме коридоров, в водовороте запретной любви. Мелоди вспомнила, как пела та Лира, как разливался ее могучий голос под сводами Птичьего зала, и глубоко вздохнула, пряча скорбь.        — Красивое имя. И ты красивая, — улыбнулся Маркус. Девочка просияла и, оттаяв окончательно, крикнула:        — Дедушка!       Дверь открылась. На пороге стоял старик — высокий, ужасно бледный, костлявый. Глаза у него были рыбьи, круглые. Он пожевал губами и вздохнул.        — Не сидится вам на месте…        — Простите, — Маркус достал несколько серебряных монет и протянул старику. — Всего на одну ночь.       Их впустили. Лира, прижимая щенка к груди, шла впереди и тараторила:        — Дедушка болен, но сегодня ему лучше. И может, мы скоро уедем. Как все. У нас есть повозка, но лошадь околела. Дедушка и Глупыш оттащили ее на поля. Глупыш — это мой друг. Только он тут и остался. И мы. Но мы уедем!       Лира привела их в небольшую темную комнату с одной кроватью.        — Вот тут вам можно спать. На кровати поместятся двое, если в обнимку.       Мелоди, колеблясь, посмотрела на Маркуса. Он пожал плечами:        — Сегодня будет снег. Мы больше не можем ночевать в шатре.       Маркус дал Лире еще пару монет и попросил чего-нибудь на ужин. Она убежала, и вскоре послышались негромкие переговоры. Старик явно не хотел отдавать свои запасы, а деньги его привлекали мало — монеты он сложил на столе и не притрагивался к ним. Но Лира его уговорила.       Через некоторое время все сидели за столом и, передавая друг другу единственную миску, ели кислую похлебку. Мелоди различила вкус капусты и болотной воды, но жаловаться не стала — голод все же удалось заглушить. Смеркалось. Несмело падал снег, похожий на крупу.       Зима подступила так незаметно, что все еще казалась продолжением осени. Мелоди представила, как угрюмы, должно быть, башни родного замка в холодный полдень — и поежилась. С тех пор, как Сайен пропал, мрак и сырость севера больше не казались ей притягательными.       Щенок лежал под столом и время от времени пытался взобраться на чью-нибудь ногу. Его тихий, сонный писк успокаивал Мелоди. Еще немного — и она бы уснула прямо здесь, положив голову на плечо Маркуса, который молчаливо поддерживал ее все эти дни.       Но старик вдруг выронил ложку.        — Уйдите! Быстро!       Воины вскочили и непонимающе посмотрели на Маркуса. Он повернулся к старику:        — Что такое?       Старик приоткрыл рот в болезненном раздражении. Губы его подрагивали.        — Да разве вы не видите?!       И только сейчас Мелоди заметила — с Лирой что-то не так. Она застыла, крепко сжимая кулаки, и внимательно смотрела в миску; ее бледное узкое лицо казалось каменным.        — Уйдите, — повторил старик тише, отчаяннее. Маркус кивнул воинам, и те удалились. Мелоди не могла пошевелиться — сосредоточенность на детском лице испугала ее.       Лира недолго пробыла в этом положении. Когда на лице старика появилась слабая надежда, она вдруг вскочила, но, не устояв, повалилась на пол.        — Мое бедное, бедное дитя! — запричитал старик, бросаясь к внучке. Он приподнял Лиру, положил ее голову себе на колени и крепко сжал ее тщедушные плечи. Лира все так же внимательно смотрела на потолок. Казалось, она боролась с собственным телом — рот открывался против ее воли, руки не повиновались, ноги бились в бешеном протесте…       Лира выгнулась, широко открыла рот — и ее заколотило. Дрожь была слишком сильной для маленького тощего тела; Лира почти взлетала, пыталась вырваться, но старик держал ее крепко. Он уже не плакал, не причитал, а смотрел серьезно и даже равнодушно, весь погруженный в эту тихую войну с недугом.       Старик и девочка казались единым целым, словно корни и ствол дерева — буря безжалостно терзает его, отрывает ветки, но не может сломать. И Мелоди с Маркусом, замершие в почти благоговейном ужасе, были здесь невыносимо лишними — но никак не шевельнуться, не встать… Одинокая слеза катилась к подбородку Мелоди. Маркус нащупал ее руку и слегка сжал.       Они не смели подойти, предложить помощь. По крайней мере — сейчас.       Лира медленно успокаивалась. Дрожь вскоре утихла, руки ее повисли безвольно, а взгляд стал бессмысленным. Старик погладил ее по голове, поцеловал в мокрую от пота щеку.        — Ну, вот и все.       Война закончилась, и силы его были на исходе. Старик умоляюще посмотрел на Мелоди — и она бросилась исполнять его немую просьбу. Нашла тряпку, намочила ее, вытерла Лире лицо, руки, шею. Старик указал в угол, и Маркус поднял Лиру, отнес ее на широкую скрипучую кровать, уложил.       Она тяжело дышала и слабо улыбалась.        — А вон там, — неожиданно прошептала она, — стоит Глупыш. Скажите ему, чтобы не наступил на моего щенка.       Мелоди обернулась, но увидела только старика. Угол, в который радостно вглядывалась Лира, был темен и пуст.        — Эй, Глупыш! — присвистнул Маркус. — Смотри же, не раздави пса, а не то его хозяйка оттаскает тебя за уши!       Лира тихонько засмеялась. Но ей уже ни на что не хватало сил — через несколько мгновений Лира закрыла глаза, и дыхание ее стало едва заметным.       Старик все протирал и протирал лоб тряпкой. Он тоже смотрел в тот угол, но наверняка видел ту же темноту, что и Мелоди. Его лицо, бледное от голода, внезапно сморщилось, и старик натужно заплакал — каждую слезу он выдавливал, жмурясь и вздыхая. Маркус сел рядом с ним, приобнял и что-то зашептал.       Мелоди ушла в комнату, отведенную для гостей. Но и там ей не нашлось места — воины спали, раскинувшись на полу. Не хотелось их тревожить. Старик и Маркус негромко разговаривали — кажется, о недугах. Мелоди отчетливо услышала слово «Шептун», и в темном углу ненадолго появился силуэт Сайена; наверное, отчаяние и одиночество заставляют людей видеть чуть больше, чем стоит.       Не зная, куда спрятаться от давящего страха, Мелоди вышла на улицу. Снег и мокрый холод тотчас бросились ей в лицо. Горы казались костями великана, холмы — спинами его спящих коней, лес — зубьями его вил. А сама Мелоди была так ничтожна в этом мире, что хотелось свернуться в клубок прямо здесь и спать, спать… Пока ее не разбудят в Рейнгрее. Пока не найдется местечко для нее, так боящейся темноты, но вынужденной идти без свечи.        — Ты замерзнешь.       Маркус, добрый и понимающий. Мелоди никогда не видела таких военачальников. Его мягкое лицо расплывалось в улыбке при виде детей, а жестким Маркус, кажется, вообще не умел быть. Может, и Мелоди он считал ребенком, которого надо обогреть, успокоить и уложить спать.        — К ней приходил Шептун?       Он встал рядом и вздохнул.        — Так говорит старик. Ей одиноко и страшно в этой умирающей деревне, но идти им некуда.       Мелоди охватило желание хоть чем-то помочь, но у нее не было ни денег, ни лошадей, ни дома. Маркус, снова угадав ее мысли, покачал головой:        — Нельзя везти их в Рейнгрей. Кто знает, что ждет нас там.       Мелоди вздрогнула.        — Разве ты не говорил, что Мэнли хочет меня защитить?        — Хочет, — легко согласился Маркус. Но тут же помрачнел, опустил голову.        — Почему-то он усиленно оттягивал войну с Ауклэндом. Быть может, став лордом, он тоже захотел власти.        — И я ему нужна для этого?       Маркус удрученно кивнул. Мелоди растерянно огляделась, словно прося помощи у снега, полей, мрачного неба… Ответом ей было только молчание. Она смертельно устала от интриг — еще в Сангардене королева плела их так искусно, что порой путалась сама; а теперь Мэнли, мать… Снова и снова будет повторяться все это, пока не останется на севере никого, кто дорог Мелоди.        — Ну, не надо, — Маркус притянул ее к себе и обнял. Почему-то с Мелоди он обращался непростительно по-свойски, пусть и мягко.        — Если твой брат вздумает втягивать тебя в какие-то игры, я о тебе позабочусь.       Мелоди усмехнулась:        — И как же?       Маркус не ответил, только погладил ее по голове. Тишина стала уютной, обжитой, как давно забытый дом. Мелоди внезапно поняла, как ей нравилось все это — долгий поход, разговоры у костра, которые она подслушивала, смех необычного военачальника, слова поддержки… Она будто возмужала за эти месяцы, превратившись из девочки, которой было интересно все, в усталую равнодушную девушку. Теперь у нее оставалось мало отдушин — спокойствие, бездействие, молчание.       Но что-то в словах Маркуса ее насторожило. Вспыхнула догадка, но Мелоди отмахнулась, не желая верить, не желая разрушать с трудом выстроенную тишину.       Осознание того, что ей предстоит вновь бороться, бежать и отказывать, ужасало.       Догадка подтвердилась на следующий день. Они были уже в горах, пробирались через ущелье. Старик и его больная внучка остались далеко позади — Маркус дал им достаточно денег, чтобы купить и лошадей, и новую повозку, но серебро было бессильно перед Шептуном.        — Привал! — объявил Маркус в полдень, заметив, что воины вымотались. Они шли по руслу давно высохшей реки. Горы, некогда исполинские, жалкими грудами камней лежали по обе стороны дороги.       Мелоди думала о людях, которые жили здесь давным-давно и взбирались на эти горы. Наверное, они были совсем другими, верили в других богов, умирали совершенно иначе. Может, Бог единства существовал всегда — и будет существовать, а старики сторожат его вечный покой, изредка привлекая в пламя своей веры таких, как Сайен. Размышления и душили, и успокаивали ее.       Она сидела на камне, кутаясь в широкий шерстяной жилет, который подарил ей старик. С высоты — пусть небольшой — мир казался простым и теплым.       Маркус подошел и молча сел рядом. От него пахло снегом.        — Когда я жила в Сангардене, — начала Мелоди внезапно, — я постоянно подслушивала чужие разговоры. И там был мечник, влюбленный в девушку по имени Лира. Его звали Алеф. Я вытащила его из темницы, а он пообещал меня найти и защищать.        — Ты любишь его?       Мелоди вздрогнула. Вопрос показался ей нелепым — она никогда не хотела обладать Алефом. Со временем она поняла, что тепло в низу живота вызывают Алеф и Лира, их воркование, их несмелая привязанность. Кто-то кого-то любил в этих пугающих коридорах, в бесчувственном Сане; это давало надежду.        — Не знаю, — она отвернулась. — Наверное, нет.       В ней многое сломалось после смерти Вектора, после побега и вестей о том, что мать хочет ее убить. Может, та Мелоди даже могла влюбиться в Алефа — таких очень легко любить пылко, вожделенно; но сейчас, сидя на холодном камне и вглядываясь в безрадостные дали, Мелоди лишь хотела покоя.       Но мысли не позволяли ей забыться. Сомнения тормошили ее, разрывали тишину на мелкие куски. Мелоди посмотрела на Маркуса — он улыбался — и решилась: был лишь один способ проверить все.       Она предполагала, что сделает все быстро, но промахнулась, забарахталась неуклюже… Поцелуй получился смазанным, совершенно детским, нелепым. Маркус нахмурился и отклонился назад, словно боясь, что Мелоди повторит эту глупость; почему-то он дышал тяжелее, чем обычно.       Горы, похоже, смеялись над ней.        — Зачем ты это сделала?        — Не знаю! — Мелоди закрыла лицо руками и согнулась. Еще много мгновений она терзалась стыдом, непониманием, раздражением… а потом ее выдернули из спящего мирка, в котором Мелоди прожила два месяца.       Маркус обхватил ее талию и поцеловал Мелоди по-настоящему: глубоко, сильно, тягуче… И коротко, очень коротко. Она не успела отдышаться, сказать что-нибудь, расспросить — Маркус быстро оторвался и встал.        — Пойду искать этих лентяев.        — Подожди! — крикнула Мелоди ему в спину, вскакивая. Маркус остановился, но лишь затем, чтобы бросить через плечо:        — Не вини себя ни в чем. И не думай, что ты мне должна.

***

      Мэнли сидел на скрипучем трехногом стуле и пытался выбраться из клубка интриг, в который сам себя загнал. Здесь хорошо думалось — старый сарай с заколоченным окном и остатками сена в углах успокаивал.        — Итак, я женюсь на Бере, чтобы заманить Сэмпера в ловушку…       На самом деле Мэнли не был уверен, что лорд Сэмпер попадется так же легко и глупо, как его отец. Бере ничего не стоило притвориться больной или рожающей. Ее матери ничего не стоило тайком выбраться из замка и вернуться к мужу. Но почему-то обе сидели тихо, как два олененка в кустах, и покорно молчали.       Мэнли никак не мог объяснить себе это смирение. Клариса утверждала, что безумно рада новому мужу дочери, а Бера только вздыхала и гладила себя по животу. Сырость ветхого замка пришлась им по душе: две жабы, они уютно устроились в дальнем крыле, в самой темной, холодной и безрадостной комнате.        — Армия у меня подготовлена, атаку отбить сможем… А потом скажем Сангардену, что Сэмпер напал первым.       Сэмпер может и не напасть — эта мысль уже неделю не давала Мэнли покоя. Он может и не явиться на свадьбу дочери, а выжидать, свернувшись в кольцо, в своем дупле.        — Старый толстый змей!       Все, что он придумал, казалось Мэнли детским, недостойным, ненастоящим. Он сидел на деревянном троне, правил людьми, которые не хотели выходить на площадь и кланяться, боролся с призраками врагов. Сангарден действительно молчал. Сайена действительно никто не мог найти. Зима все не спускалась с Северных гор, и мир застыл в раздражающем ожидании непонятно чего.       Скрипнула дверь. Темнота, разорванная внезапным лучом на куски, улетела в углы.       Мэнли вскочил, протер глаза и раскрыл объятия. Через мгновение на него налетела пахнущая снегом и дорогой сестра. Бесконечно родная.        — Как же я… — он не нашел слов, замялся, положил голову ей на плечо. А затем опомнился — это же Мелоди! — и сжал ее в объятиях, закружил по холодному сараю, начал целовать в голову, щеки, руки…       Она рассмеялась.       Как же он скучал по этому смеху. Оказывается, тихим зверем, душившим Мэнли каждую ночь, была тоска.       На миг ему показалось, что старый сарай стал чуть светлей, а засыпающий север — уютней. Но лишь на миг — вскоре Мелоди отступила и поправила платье с непонятным отчуждением.        — Что? — Мэнли опустился на стул. — Что еще? Что не так?       Он только сейчас заметил стоящего в дверях Маркуса. Мелоди покачала головой и вздохнула. Она была в простом сером платье, а сверху накинула потрепанный теплый плащ — явно не женский.        — По пути сюда мы зашли в трактир, — начала Мелоди. — И там услышали прекрасную новость. Поздравляю, брат, ты женишься!       Мэнли запрокинул голову так сильно, что заныла шея, и рассмеялся.       Мелоди рассерженно подошла, встала над ним, нахмурилась. Мэнли пристально посмотрел ей в лицо. Те же глаза, губы чуть бледней, щеки впалые, но есть и нечто другое, не связанное с голодом. Мелоди смотрела по-другому. Вся она — пусть изможденная, маленькая рядом с Мэнли — искрилась решимостью.       Встав, он мог бы посмотреть на Мелоди свысока. Но сейчас Мэнли совсем не хотелось двигаться. Впервые за много, много месяцев он чувствовал себя в безопасности.       Его взгляд, должно быть, успокоил Мелоди.        — Зачем ты это затеял? — спросила она почти заботливо. Мэнли улыбнулся:        — Хотел обхитрить Сэмпера, но он не собирается вылезать из своего замка.       И тут он понял, как мало Мелоди знает, как далека она от всех этих заговоров, обманов, подстав. Нужно объяснить ей, что именно произошло с Сайеном, почему так разъярена мать, кто убил Аррена Рейнгарда…       Но подошел Маркус, и Мэнли не решился открыть рот. Что-то изменилось в этом молчаливом, понятливом военачальнике… как и в Мелоди.        — Если вы, мой лорд, женитесь, то прошу вас сообщить народу еще одну новость.        — Какую? — Мэнли сглотнул.       Маркус взял его сестру — сестру! — за руку, и Мелоди покорно опустила голову, словно уже целиком была в чужой власти. Мэнли настороженно замер, весь подобрался, словно зверь перед прыжком.        — Ваша сестра тоже выходит замуж.       Мэнли не стал спрашивать, за кого.