Дождь и солнце

      Малиса никак не могла привыкнуть к холоду. Она сидела на подоконнике, постукивая пятками по сырой стене, и смотрела вдаль: зима спускалась с гор мягкими глыбами снега. Порой казалось, что она никогда не придет, эта зима. Снег появлялся в лесу, но исчезал с первой же оттепелью, и лорды снова сбрасывали тяжелые меховые плащи с усталых плеч.       Малиса уже два дня не выходила из своих покоев. Сырость окончательно сломила ее в этом году. За стеной, в гостевых покоях, сидели пленники — сестра и племянница; Малиса не заглядывала к ним. Вытянутое лицо Кларисы стало невыносимо надменным в последнее время: она все видела, все понимала… и смеялась над своей глупой сестрой.       «В который раз! — говорили ее выцветшие глаза. — В который раз тебя бросают ради молодых, красивых, неприступных…»       Новости валились на Малису одна за другой, и ни одна не радовала. Морт, раненый, отлеживался где-то у Свободных Земель; его присутствие успокоило бы Малису хоть немного, но ее окружали только стены и ненавистники. Впервые за много лет она чувствовала, что устала, смертельно устала от борьбы за трон.       Да и за трон ли она боролась?       — Я никогда тебе не изменяла, Аррен Рейнгард, — прошипела Малиса, хмуро глядя в окно. — Никогда, никогда, никогда. А ты променял меня на свежесть лесов и трель охотничьего рожка.       — Но я думал о тебе, — вторил ей уже знакомый, привычный голос из темного угла. — Иногда. Признаюсь, редко. Но ты была моей женой, я бы не оставил тебя.       Малиса бросила в ту сторону презрительный взгляд и отвернулась.       — Уйди, Аррен, прошу тебя. Что мне сделать, чтобы ты ушел?       Она вспоминала, какой решительной была в день убийства. Все ее маленькое, истощенное от холодов тело тряслось от этой решимости. Кузнец, нож, обвинения, совет, недоверие Маркуса, подкрепленное подозрениями слуг — она все выстояла, чтобы сломаться в зимнюю одинокую ночь. Аррен явился как ни в чем не бывало, будто возвращался с охоты или с войны, и лег рядом: холодный, скрипучий, как редкий в этом году снег.       В ту ночь они говорили.       С тех пор они проговорили много дней и ночей.       Ни Сайена, ни Мэнли, ни Мелоди не было в этих разговорах. Только муж и жена. Те недолгие мгновения, которые они могли бы назвать общими. Оказывается, Малиса закопала в свою ненависть много таких мгновений: подарки, поцелуи, прикосновения, искристые ночи… Она собирала любовь Аррена Рейнгарда по разбросанным крупицам: раз в год он позволял себе заметить жену, уныло сидящую в старой башне. Но Малисе этого не хватало.       Малисе этого не хватило.       Она боялась, что Аррен подойдет к ней сейчас. И без того было слишком холодно: плотное платье и шаль не спасали. Малиса могла спуститься в главную залу, постоять у камина; но там слишком много шепота в углах, она не выдержит целую толпу советчиков.       — Твоя дочь здесь, — заметил Аррен безразлично. Малиса повела плечами: ей тоже стало все равно. Сайен исчез и возвращаться не собирается, Мэнли на троне, Сангарден, поглощенный собственной тихой войной, молчит. Малисе больше не нужно бежать куда-то, сжимать кулаки до кровавых отметин на ладонях, прятать злобу: она все сделала. Теперь она может отдохнуть.       — Она выходит замуж.       Но Аррен никак не даст ей покоя!       Малиса соскользнула с подоконника и приблизилась к кровати. Темная фигура в углу сжалась, будто от страха, и попятилась.       — Никогда не показываешь лица, — хмыкнула Малиса. — Оно почернело от крови, да? Или такое бледное, такое ужасно бледное, что тебе стыдно перед женой?       — Твоя дочь выходит замуж, а ты только и печешься, что о моем лице?       Поздновато Аррен научился острословить.       — Ты думаешь, что я родила Мелоди от Морта, верно?       Аррен пожал плечами. Или это просто тени от балдахина на стене?       — Ты думаешь, что Морт стал мне любовником? Думаешь, я так устала от холода твоих речей, что пошла в объятия к первому попавшемуся слуге?       — Так оно и было.       Малиса обернулась и собиралась уже плюнуть в стену, но поняла, что толку нет.       — Да, — вздохнула она. — Так оно и было. Но Мелоди и Мэнли– твои. Пусть твои забытые боги иссушат меня, как старое дерево, если я лгу!       На миг Малисе показалось, что едва заметная фигура в стене улыбается. Но лишь по ночам она обретала какое-никакое тело и прикасалась к Малисе. Днем Аррен был безвреден, но говорил куда больше.       — Я знаю, что все наши дети — мои. Все они похожи на меня. И даже Мэнли. Столько лет ты пыталась переманить его… Тщетно, Малиса, тщетно. Если Мэнли когда-нибудь станет лордом, он будет править моей рукой, не твоей.       — И это говорит мне сырое пятно на стене? Посмотри на себя, Аррен! Ты мертв! Я убила тебя!       Малиса повторила последние слова несколько раз — шепотом. Ей понравилось, как слова перекатываются между губ и улетают в тишину комнат и коридоров: убила, убила, убила. Звучит почти как «победила».       Она почти смирилась с тем, что Аррен никогда не уйдет. Но сейчас он угасал, замолкал, вжимался в свою стену. Она говорила правильно. Она говорила ужасающе правильно.       — И где же твой сын, твой Сайен? Сколько охот вы провели вместе, сколько душевных вечеров! А сейчас он бродит неизвестно где! Да, Мелоди выходит замуж, всего лишь выходит замуж за военачальника, забыв тебя! Все в этом замке забыли тебя, Аррен Рейнгард. Ты можешь хоть сотни лет торчать плесенью на этой проклятой всеми богами стене, но тебя больше никогда не вспомнят!       Наконец-то она это сказала. Фигура померкла уже настолько, что Малиса едва могла различить ее сложенные руки и поникшие плечи. Еще немного — и Аррен исчезнет окончательно, сольется с камнями, растает в тишине. Малиса больше никогда не будет укрываться с головой, чтобы холодные скользкие руки не могли ее достать.       Еще мгновение. Малиса сглотнула, поглощенная этим безумным ожиданием.       Но Аррен не исчезал. Он оставался таким же едва различимым, но Малиса видела полупрозрачную одежду, окровавленную шею, блики глаз, меч на поясе… Охотничий костюм. Звуки рожка и свежесть леса.       — Убирайся! — Малиса схватила подушку и бросила ее в стену, но Аррен даже не вздрогнул. Подушка отскочила и осталась валяться на полу.       — Я изведу тебя по кусочкам, Аррен Рейнгард, обещаю! Каждый день я буду напоминать тебе о твоей смерти, пока ты сам не поймешь, насколько мертв. Я убила тебя один раз! Что, не хватит смелости на второй?       Стук был настолько резким, что Малиса подскочила. Она вытерла невольные слезы и нахмурилась: обычно Аррен исчезал, когда приходил кто-то. Но не в этот раз.       Снова постучали.       — Леди, это ваша дочь.       — Пусть уходит! — крикнула Малиса, торопливо забираясь под одеяло. — Я больна!       Другого ответа и не ждали: Мелоди убежала, и в топоте ее слышалось облегчение. Когда все стихло, Малиса встала и позвала хранителя покоев. Как хозяйка замка, она должна была что-то сделать. Подготовка к свадьбам проходила без нее: Мэнли и Мелоди наверняка резали не тех кур, приглашали не тех лордов и выбирали не те ткани.       Малиса дала хранителю несколько мелких поручений и отослала его, слегка успокоившись. Она мельком видела Мелоди несколько дней назад, когда спускалась в залу: дочь вытянулась, стала бледнее, крепче, грустнее. Бера, уже отяжелевшая, дородная, не отходила от Мелоди ни на шаг. «Я споила одного твоего братца и теперь выхожу за другого, — говорили глаза этой жабы, — но тебе улыбнусь, милая».       Аррен высунулся из стены:       — Жена, хочешь, я дам тебе совет?

***

      С тех пор, как Мелоди прибыла в Рейнгрей, прошло уже много дней. Снег то таял, то падал, и подмерзшая грязь была странно податливой под ногами. Мелоди полюбила прогулки: никто не вызывался идти с ней, и можно было думать. Она не уходила далеко: лес и холмы больше не манили ее, а внушали только холод и скуку.       Мелоди привыкла к теплу. Она чувствовала себя предательницей.       Мать ни разу не вышла к ней. Разговор, которого Мелоди боялась, откладывался и откладывался. Маркуса сразу же отослали проверить границы, Мэнли утонул в тканях, посуде и списках гостей, а Мелоди — когда ее освобождали от примерок — убегала гулять. Укутавшись в старую шаль, она долго бродила, пока холод не загонял ее обратно в хмурый замок.       Ей нравилось примерять платье за платьем, суетиться, искать ягоды к столу, хихикать вместе со служанками. Но Мелоди одергивала себя, не позволяла тихой радости просочиться сквозь безразличие. Отец умер, Сайен пропал, мать-предательница восседает в своих покоях — а Мелоди выходит замуж и довольна. Каждую ночь Мелоди вспоминала темные мгновения в коридорах Сангардена, кровь на мече Алефа, смерть Вектора, письма — и надеялась, что проснется заплаканной, потерянной, разбитой. Но с каждым днем ей становилось все лучше.       Мелоди не могла этого допустить.       Лишь Бера позволяла ей побыть желчной, злой, мстительной. Ее раздувшийся живот и отекшие руки заставляли Мелоди кусать губы, чтобы не закашляться от тошноты. Бера не отставала теперь: преследовала Мелоди на примерках, ловила на прогулках во дворе, передавала ей через служанок какие-то сладости…       — Я очень любила твоего брата, — любила она повторять. — Крепче, чем ты своего Маркуса, крепче, чем все на свете. Но он меня покинул. Он не умеет любить.       Что Мелоди должна была ответить, чего от нее ждали эти заплывшие бесстыжие глаза? Всякий раз Мелоди отворачивалась, кивала, молчала. Она ждала Мэнли в такие мгновения: он умел появляться из ниоткуда со свитками, кусками шкур или тарелкой пирожков. Он брал Беру за локоть и мягко уводил ее, кивнув Мелоди; а по вечерам брат и сестра шептались у камина, изредка позволяя себе смеяться.       Они пересчитывали ножи.       — Твой лежит в Сангардене, — Мэнли оттопыривал большой палец. — Мой — у матери. И есть третий нож. Тот, что мать показала слугам, Маркусу и прочим после убийства. О том, что он есть, знают лишь она и кузнец, но кузнец давно убит. У него была дочь, но я нигде не смог ее найти.       — Прячется или убили?       — Я видел лису в ее обличье. Наверняка убили.       Странное давно перестало казаться странным. Однажды Мелоди увидела старика в коричневом балахоне у конюшен: он прислушивался к чему-то, вытянув шею, и кивал, будто поддакивая. Лошади были удивительно спокойны в ту ночь: ни одна не заржала.       Мать наверняка уничтожила нож, выкованный Айроном посреди ночи, и заменила его настоящим. Доказать невиновность Сайена без самого Сайена казалось невозможным; но он не собирался возвращаться.       Мелоди долго ждала. Она часто выходила во двор и смотрела на юг. Она не позволяла крепко запирать ворота на ночь: «Кого нам бояться? И гости могут появиться…» Во время прогулок она вставала у какого-нибудь дерева и вглядывалась в чащу, надеясь найти Сайена там, в сплетении ветвей, у ног полусгнивших богов. Мелоди ждала — убегая от смешливых служанок, тщетно навещая мать, перешептываясь с Мэнли тихими ночами — ждала, пока Сайен не превратился в светлое воспоминание.       Мало-помалу и Мэнли перестал говорить о свержении матери. Она стала совсем безобидной: так редко выходила из покоев, что слуги начали забывать ее голос. Недели шли. Зима медленно катилась к собственной смерти.       Маркус приехал за два дня до свадьбы. Мелоди вышла его встречать вместе со слугами и, обнимая своего жениха, вдруг поняла, что успела соскучиться по Маркусу за месяц разлуки. От него пахло хвоей. На юге Мелоди не хватало этого запаха; здесь же он щекотал ноздри.       Замок мало-помалу наполнялся гостями. Лорды Игнисэнда, Гурид, Латиса бродили по залам, ежась от сырости. Их молчаливые жены собрались в другом крыле — давали Мелоди скудные советы, но больше смотрели на нее не то с завистью, не то с легкой тоской. До самой свадьбы Мелоди так и не смогла поговорить ни с Маркусом, ни с матерью; смысл замужества ускользал от нее. Клариса и Бера вели себя слишком спокойно. Они не собирались развязывать войну на свадьбе, как когда-то сглупил Аррен Рейнгард; лорд Сэмпер так и не вышел из своих дубрав, не клюнул ни на одну из приманок.       Сперва Мелоди одели в простое белое платье, слабо перехваченное поясом. На голову — венок из еловых ветвей. Ей не дали сапог, и Мелоди пришлось босиком бежать по ледяным плитам пола; у ворот она уже почти не чувствовала ног. Там ждал Маркус. Толпа гостей расступилась, образовав коридор. Маркусу тоже не дали верхней одежды, но он будто совсем не мерз. Его глаза казались особенно яркими, особенно красивыми в ветреное зимнее утро.       Им повезло — накануне оттепель закончилась, и сейчас Маркус стоял не в подмерзшей грязи, а на утоптанном полотнище снега. Он протянул руки, и Мелоди нерешительно вошла в его объятия. Маркус обхватил ее талию и легко поднял Мелоди. Выставив ее перед собой, как знамя, он пошел по снегу к ожидающе раскрытой пасти леса.       Мелоди не могла обернуться, но чувствовала: мать где-то рядом. Возможно, спряталась в толпе и смотрит, пытливо смотрит на молодую пару. Возможно, выглянула из окна своих покоев, высунулась по пояс и бранится, но холодный ветер глотает ее крики. Возможно, она идет следом, шаг в шаг, положив руку Маркусу на плечо; это ее Маркус любил и желал, это ее — огненную — он спасает сейчас от растерянной Мелоди.       Маркус остановился у первого дерева и обернулся. Поставил Мелоди на снег. Толпа что-то одобрительно крикнула, и Мелоди вдруг испугалась, что свадебный обряд изменился за те месяцы, которые она провела на юге. Вдруг ей придется лечь, снять платье и, закрыв глаза, ждать Маркуса? Вдруг все произойдет прямо здесь — на глазах у людей и зверей, под вой северного ветра, на колючем снегу?       Из-за дерева вынырнул старик.       Мелоди вскрикнула, а Маркус рассмеялся:       — Ты что? Это же наш книгочей.       И правда — лицо старика оказалось знакомым.       — Поторопимся, — зашамкал он, снимая с их голов еловые венки. — Мне еще лорда женить.       Мелоди неожиданно стало смешно: она представила, как щуплый Мэнли тащит беременную Беру к лесу.       Мелоди почти забыла, зачем все это затевалось. Старик действительно быстро поженил их — пробормотал что-то совсем невнятное, выбросил венки, заставил Маркуса и Мелоди скороговоркой прочитать клятвы. И уже через несколько мгновений загадочный военачальник и дочь лорда стали мужем и женой. Они вернулись к замку, держась за руки. Мелоди не чувствовала холода: внутри у нее поселилось что-то большое, горячее; этот клубок перекатывался в животе, и становилось тепло.       Но, уходя, Мелоди чувствовала — в лесу кто-то был. Кто-то наблюдал за этой маленькой свадьбой с презрительно сжатыми губами.       В замке ей снова пришлось расстаться с Маркусом. Его увели переодевать для свадебного пира, а Мелоди попала в жаркую, пропаренную комнату, полную служанок. Ее раздели, растерли чем-то, плеснули теплой воды ей на ноги… Потом — в покои. Заструилось платье, зазвенели украшения: Мелоди становилась женой, и в эту ночь ей полагалось быть красивой. Потом — в комнату для встреч. Мелоди едва успели усадить на кровать, когда вошел Маркус.       Темно-синий свадебный костюм был ему к лицу. Мелоди оглядела свое платье — тоже синее, расшитое белыми цветами — и улыбнулась. Ей внезапно стало спокойно, хорошо, и свадьба начала казаться настоящей.       Маркус сел рядом. До пира оставалось совсем немного, но достаточно, чтобы поговорить.       — Тебе грустно?       Мелоди пожала плечами.       — Я не ребенок, Маркус. Мне все равно. Наверное, мне все равно.       Где-то в другой комнате совершенно так же сидят Мэнли и Бера. О чем они говорят? О чем они могут говорить?       — Если хочешь, у нас не будет брачной ночи сегодня. И никогда не будет.       Мелоди резко подняла голову: Маркус был серьезен.       — Если хочешь, — он взял Мелоди за руку и прижал ее ладонь к своей груди, — мы не пойдем на пир, останемся в этой комнате и проговорим до утра обо всем, что придет в твою голову. О твоем брате. Об Аррене Рейнгарде.       «Кого ты видишь во мне? Кого-то очень близкого, любимого, но давно потерянного? Или всех детей, которых не смог спасти? А может, Малису Рейнгард — ведь говорили, что я похожа на мать».       — Зачем ты поцеловал меня тогда, Маркус?       Он смотрел Мелоди в глаза и поглаживал ее руку — так мягко и размеренно, что Мелоди внезапно стало страшно. Она поняла, что совершенно не знает этого человека: его помыслы, мечты, страхи, верования… Вектор был прост. Мелоди могла понять его по одному лишь взгляду, а Маркус оставался загадкой: слишком странной, чтобы увлечься ею.       К тому же, он был намного старше. Девять лет… Девять лет назад Мелоди была так мала, что могла поместиться в корзину для белья, а Маркус уже руководил воинами.       — Ты полюбил меня, да? Я не так красива.       Маркус придвинулся к ней и поцеловал Мелоди в скулу, слегка царапнув щетиной.       — Ты красива, — прошептал он. — У тебя мягкие волосы… словно пух горной козы, каких растят на востоке. От тебя пахнет югом, теплом, фруктами. Ты всегда смотришь настороженно, но я знаю, Мелоди: ты тоже скучала по мне. Ты ждала. Хотела встретить меня у ворот, как жена встречает мужа. Ты была рада этой свадьбе, ты тоже ее хотела. Ты хотела обнять меня, прижаться… и чтобы все наконец-то стало просто. Чтобы из твоей жизни ушли заговоры, побеги, спасения… Ты сильная девушка, Мелоди, но сейчас тебе спокойно, сейчас тебе хорошо.       Его голос становился все тише, а слова — неразборчивей. Мелоди, почти не мигая, смотрела Маркусу в глаза. Слушала, убаюканная этой речью, которая со временем стала течением горного ручья, шепотом северного ветра в лесу, шорохом в ночи. Голос Маркуса окончательно угас, и говорил сейчас не человек, не ее непонятный жених, а кто-то иной — и Мелоди слушала, не смея пошевелиться.       Маркус наклонился, Мелоди приподнялась — и они поцеловались. Остатки слов угасли в этом непривычно торопливом поцелуе. На миг Мелоди показалось, что кожа у Маркуса сухая и коричневая, как изжеванная временем бумага; но потом Маркус прижал ее к кровати своим телом, и Мелоди увидела над собой его красивые глаза, ямочки на щеках, растерянную улыбку — и забыла обо всем.

***

      Мэнли проснулся глубокой ночью. Во сне он падал в глубокое ущелье с чернотой вместо дна и чувствовал, как воздуха становится все меньше и меньше. А когда стало совсем невмоготу — вынырнул из забытья… и понял, что не может открыть глаза. Что-то мешало.       Что-то забило ему ноздри и рот. Мэнли попробовал лениво перекатиться на спину — порой он засыпал, уткнувшись в овчинное одеяло — но ничего не вышло. И тогда пришло обжигающее осознание: он и так лежит на спине, его душат подушкой.       Мэнли ахнул, схватил эту подушку зубами, дернулся всем телом… Ничего не помогало. Его руки беспорядочно, бестолково шарили по кровати, натыкаясь только на скомканное одеяло. Обрывки сознания угасали в мягкой темноте. Мэнли снова тянуло в сон, но легкие жгло, а горло царапала сухость; он пытался дышать, но вместо воздуха ноздри втягивали только тяжелый запах пота, которым пропиталась подушка.       Его душил кто-то невероятно упрямый.       Мэнли собрал все силы и, ломая себе нос, повернул голову вбок. И тут же судорожно, широко вдохнул, а потом рванулся в последний раз — и резко расслабился.       Через пару мгновений подушка соскользнула с его лица. Мэнли не открывал глаз, не шевелился, не дышал. Неизвестный убийца не стал проверять — Мэнли почувствовал, как кровать опустела, а затем услышал неторопливые шаги. Звякнул подсвечник. Мэнли приоткрыл глаза и увидел знакомый силуэт, направляющийся к окну со свечой.       Бера.       Она поставила свечу на подоконник и тут же задула ее. Вернулась к изголовью кровати, взяла вторую свечу, отнесла к подоконнику и тоже потушила. Бера проделала это еще два раза, пока свечи не закончились, а потом небрежно отбросила ноги Мэнли к краю кровати и уселась.       Мэнли больше не мог ждать. Он вдохнул со свистом и, не позволив Бере опомниться, схватил ее за волосы.       — Что же ты делаешь, милая жена?!       Бера завизжала, но Мэнли зажал ей рот рукой и повалил на кровать.       — Разве я не сказал тебе, свиноматка, что брачной ночи не будет?       Бера судорожно мотала головой и что-то сипела. Мэнли хотел спросить о странном свечном ритуале, но Бера могла раскричаться на весь замок; надо было ее утихомирить.       Он дотянулся до одеяла, хорошенько скомкал его и начал медленно заталкивать Бере в рот. Она отбивалась, отплевывалась, мычала, но Мэнли не успокоился до тех пор, пока крики Беры не стали совсем неразборчивыми.       — А теперь, милая моя жена, — он выплюнул прядь собственных волос, которая попала в рот во время борьбы с подушкой, — лежи тут и жди. Кого ты там призывала задуванием свеч? Духа тьмы?       Бера вскинулась и попыталась вытащить кляп, но Мэнли толкнул ее обратно. Он заметил, что подол платья Беры вымок: в темноте нельзя было понять, вода или вино.       Когда Мэнли был уже у самой двери, Бера все-таки смогла справиться с кляпом. Она выкрикнула севшим, отвратительно хриплым голосом:       — Он расправится с вами! Сегодня тебе придет конец, несчастный лорд!       Мэнли обернулся и посмотрел на Беру, приоткрыв рот. Ничего не удалось сказать — внезапно его накрыла усталость, закружилась голова; Мэнли взялся за ручку двери и еле удержался на ногах.       — Кто? — выдохнул он, слабея. — Твой отец?       Ответ уже не требовался. Бера полулежала на кровати, положив руку на живот, и в полутьме казалась дочерью тролля. Мэнли закашлялся, сплюнул и, собрав силы, выбежал из покоев.       Впервые за всю свою жизнь он поблагодарил судьбу за то, что замок Рейн был мал.       Мэнли быстро добрался до покоев сестры. Сегодня не было хранителей — Рейнгарды не слишком часто ставили слуг у своих дверей. Не думали, что ночью могут прийти убийцы.       Сперва Мэнли постучал, но никто не ответил. Он представил, как Маркус и Бера сговариваются в темном коридоре — убить младших Рейнгардов, подать друг другу знаки, сбежать вместе и укрыться в дубравах. Или сжечь замок Рейн, сжечь до последнего сырого камня и водворить здесь новый трон, на который сядет Сэмпер.       Мелоди не пришла на пир. Может, муж задушил ее еще вечером.       Мэнли распахнул дверь и ворвался в покои, тяжело ступая от слабости. Он бросил быстрый взгляд на окно — свечи там не оказалось. В комнате было темно. Мэнли едва разглядел силуэт на кровати: что-то под одеялом, не шевелится.       — Мелоди! — он бросился к кровати и вцепился в этот силуэт.       Послышался женский крик, потом мужской удивленный возглас, и силуэт разделился надвое. Мэнли отступил, смущенный.       — Кто здесь? — голос Маркуса.       — Разлеглись! — обиженно пробормотал Мэнли. — На пир не пришли, влюбленные… Кто знал-то?       Он отвернулся, хоть и нельзя было ничего разглядеть. Мелоди и Маркус копошились уже у кровати — наверное, одевались.       — Скорее, — презрительно торопил их Мэнли. — Моя жаба-жена тайком собрала войско и собирается завоевать Рейнгрей.       — Войско?!       Маркус, кажется, нащупал и тут же выронил меч: он со звоном поскакал по плитам. Мэнли вспомнил, что не взял ни оружия, ни одежды, но все это показалось неважным — если скоро нападут, нужно вынести из замка только самих себя.       Вскоре они выбежали и направились к покоям матери. Маркус шел впереди, сжимая найденный в коридоре одинокий факел. Мэнли тайком оглядывал Мелоди — растрепанную, в сползшем платье, совершенно потерянную — и его переполняла странная обида, будто замужество навсегда отобрало у него сестру.       Малисы в покоях не оказалось. Кровать осталась нетронутой, на полу валялся расшитый цветами праздничный плащ. Мэнли заглянул во все углы, высунулся из окна — но все было тщетно, мать наверняка исчезла задолго до этого переполоха. Осознание пронзило мозг: она сестра Кларисы, тетя Беры, она могла встать на сторону Сэмперов в этой нечестной войне.       — Сколько воинов в замке?       Маркус пожал плечами:       — Около пятисот. Мы были готовы к атаке, но не к такой. Они наверняка спят сейчас и не успеют собраться.       Мэнли подумал вдруг, что Клариса и Бера могли подговорить любого воина. Любая служанка могла прийти в покои «несчастного лорда» с подушкой, но Бера захотела сделать это сама. Обида снова обожгла горло.       — Мы должны были быть готовы ко всему! — набросился он на Мелоди и Маркуса. — Зачем вы вообще решили переспать?!       Они переглянулись и кашлянули. Маркус отдал Мелоди факел:       — Я пойду… пойду собирать воинов.       Он помедлил и, косясь на Мэнли, быстро поцеловал Мелоди в лоб. А потом ушел, и коридоры поглотили его шаги. Мэнли проводил его злобным взглядом и, сжав кулаки, собирался отчитать Мелоди– и себя вдобавок — за рассеянность… но тут в проеме двери появилась Бера.       Она придерживала вымокший подол и держалась за дверной косяк. Волосы ее спутались, лицо стало ужасающе бледным. Мелоди подошла ближе, увлекая брата за собой, и вскоре стало ясно — то была не вода, а кровь.       — Мне плохо… — прошептала Бера, хватаясь теперь за живот. — Не знаю, почему. Я что-то съела на пиру… или выпила что-то…       Внезапно исчезновение Малисы Рейнгард перестало казаться удивительным.       — Смотрите! — вскрикнула Мелоди, роняя факел. Огонь едва не лизнул босые ноги Мэнли: он успел отскочить.       За окном было почему-то светло. Мэнли, забыв о Бере, бросился туда, прижался к подоконнику.       Из леса вышло светящееся облако. Бесшумное, оно колыхалось несколько мгновений, как выжидающий хищник. А потом рассыпалось на сотни ярких точек и полетело в сторону замка подобно стае хитрых, озлобленных, смертельно опасных птиц.