Дождь и солнце

      Даркенхолл встретил Алефа сыростью скал и лезвиями ветра, что тянулся с моря. Столица оказалась такой же, какими были и деревни, лежащие вдали, в объятиях лесов; разве что главную площадь вымостили камнем, а суровые лица даркенхолльцев прятались уже за деревянными ставнями.       Алеф добирался сюда больше месяца. Зима успела отгреметь; по старой памяти она еще гудела где-то в далеких лесах, но здесь, у самого моря, ее слабые протесты давно поглотила вода. В Даркенхолле всегда царила странная погода. Зима с ее точностью не прижилась бы здесь.       Замок построили на самой высокой скале. С одной стороны его защищало древнее море, с другой — каменные ворота, к которым вела каменная же тропа. Алеф направил лошадь туда, но она, привыкшая к равнинам, ответила упрямым ржанием. Пришлось идти пешком. С каждым шагом тропа будто становилась уже, и вот осталась только полоска из камней, а под ней плескалась темная ледяная вода.        — И как они сами проезжают здесь?.. — Алеф вытянул руки в стороны и, балансируя, добрался до безопасного участка.       Ворота были закрыты. Они тянулись почти до самого неба — узоры на каменной тверди напоминали чьи-то сурово наблюдающие глаза. Алеф не боялся войн, драк в переулках, обжор-королей с двойниками в подвале, но сейчас его сковала тревога.       Ни стражей, ни лучников на стене. Только черные каменные ворота, серое небо над ними и шум воды далеко внизу. Таким спутникам Алеф никогда не был рад — одиночество мучило его весь долгий месяц. Он ночевал под луной, на еловых ветвях, у слабо тлеющего огня, а просыпался с отчаянием в душе: холод и далекий звериный вой гнали его все дальше на запад. И он шел, не зная причины и цели.       Алеф кулаком постучал в ворота, и они отозвались глухим гудением, словно громадный переплавленный колокол. Вскоре гудение стихло. В шуме воды теперь слышались и отчаяние, и насмешка.        — Эй! — крикнул Алеф. — Кто-нибудь!       Ворота отвечали молчанием. Алеф ждал стража, что появится на самом верху и посмотрит сурово, но пропустит, увидев письмо от королевы Сангардена. Он ждал распахнутых врат, запаха рыбы и моря с той стороны, перешептывания служанок и ржания лошадей. Он ждал людей, жизни, встречи с Кеоллой Дарк… но ждать пришлось слишком долго.       Устав стоять, Алеф уселся на каменные плиты у подножия ворот и начал разглядывать узор: не глаза, а юркие рыбины в черной воде. И все здесь — вода, в отличие от Сангардена, где царствовали солнце и цветы.       Алеф не скучал по Сангардену. В последнее время его манил север — тихий и огромный; там затерялась Мелоди, там хоть какая-то цель. Он убил короля на главной площади, убил так быстро и смело, что все смеялись от ужаса; но теперь у Алефа не осталось ничего, кроме неясной тени на горизонте.       Ему уже не хотелось в завтрашний день.       Из-за угла вынырнула собака. Огромная, черная, с любопытными глазами, она обнюхала ноги Алефа и фыркнула, признав чужеземца. Алеф не шевелился, но рука его уже нащупывала меч, а глаза искали пути отступления. Ему вдруг стало ясно, что замок заброшен — столетия назад — а единственными правителями здесь стали собаки; сотнями они бродят по развалинам, изъеденным волнами, и нападают на редких гостей.       Но собака не собиралась нападать. В неторопливости ее движений Алеф увидел дружелюбие — и, сунув меч в ножны, потрепал собаку по загривку.        — Ну, где же твои короли?..        — Эй! — послышался крик. Алеф поднялся с камней, увидев девушку с тяжелой корзиной. Она окликнула собаку, и та убежала куда-то вниз.        — Вы лучше не дразните их, — девушка опустила корзину, чтобы передохнуть. Алеф никак не мог понять, откуда она взялась: узкий мост лежал перед ним как на ладони, а другого пути он не видел.       Девушка оказалась совсем молодой — чуть старше Мелоди, наверное. Ее круглое лицо и печальные темные глаза напомнили Лиру, и Алеф отвернулся на мгновение, а потом улыбнулся девушке:        — Как мне попасть в замок? Я посланец королевы.        — Чего же вы стоите здесь? — рассмеялась она. — По этой дороге уже давно никто не ходит.       И, подхватив корзину, увлекла Алефа вслед за собакой — сначала вниз по мокрым ступеням, а потом в обход. Они обогнули скалу, прошли по деревянному мосту и спустились к самой воде: там и располагались настоящие ворота. Алеф поднял голову и увидел, что над замком летают вороны. Они садились на шпили башен и гортанно кричали.       Тревога не отступала.       Девушка провела Алефа на кухню. Замок был построен будто второпях — комнаты валились одна на другую, кухня оказалась на месте главного зала, а главный зал — на месте спален. Даже коридоры виляли и ветвились совсем не так, как в Сангардене. Алеф заметил несколько лестниц, ведущих неизвестно куда, и множество запасных выходов, чьи тяжелые двери покрылись пылью.       Света было так мало, что Алефу приходилось держаться за рукав девушки-проводницы. А она шла уверенно, временами поправляя корзину, которую отказалась отдать Алефу — будто там лежали не кочаны капусты, а человеческие головы.       Кухня встретила их дымом, криками поваров и запахом настолько густым, что Алеф даже не смог разобрать, из чего он состоял. Здесь суетились: резали мясо на широких столах, тут же отбрасывая кости в корзины; помешивали супы, и пар обжигал крепкие суровые лица мальчишек; мыли посуду — грязная пена лилась на пол, на передники кухарок, на их же широко расставленные ноги… Алеф видел множество рук, а лиц — совсем мало: они терялись в густо пахнущем тумане.       Он вдруг испугался, что и девушка-проводница потеряется в толпе. Ее маленькие руки, держащие корзину, мелькнули в правом углу, и Алеф метнулся туда — но столкнулся с мясником; вот девушка уже слева, но там копошатся повара; впереди — но и там лишь служанки, лениво протирающие миски… Алеф огляделся, неловко хватаясь за меч, и тут его тронули за плечо:        — Что это с вами? Садитесь вот сюда.       Девушка-проводница усадила его на скамью в каком-то закутке — там хотя бы не оказалось ни поваров, ни краснолицых кухарок — и вскоре принесла воды. Алеф растерянно помотал головой:        — Что у вас тут? Праздник?       Из-за полутьмы и жара он едва смог разглядеть, что проводница побледнела. Алеф ждал улыбки и кивка, но она поспешила к своей корзине и вдруг окончательно растворилась в суете, оставив его наедине с вопросами.       Вода оказалась теплой и горьковатой на вкус. Алеф протер глаза и начал искать выход: вести его к королеве или хотя бы в тронный зал никто не собирался. Но кухня сужалась, полная гомона и духоты, и стены ее были одинаковыми, а дверь исчезла в тумане: не отыскать даже с мечом. Алефу удалось поймать за рукав какого-то мальчишку, но тот ловко вырвался и бросил:        — Рассядутся тут! Убери ноги!        — Тронный зал! — крикнул Алеф ему вслед, поднимаясь. — Мне нужно в тронный зал!       Мальчишка не отвечал. Но направлялся он явно к выходу, и Алеф последовал за ним, обрадовавшись внезапной подмоге.       Дверь была всего в паре шагов — стоило мальчишке распахнуть ее, как воздух ворвался в кухню и распугал кухарок, которые привыкли к душной полутьме. Алеф выскользнул в коридор и прижался к стене, чтобы мальчишка его не заметил. Но тот шел уверенно, не оглядываясь. Алеф вспомнил, как шел за королем по южному городу, и шаги его стали неслышны, а дыхание замерло — и мальчишка миновал много коридоров, не замечая тени, что скользила следом.       Они поднялись на второй этаж, и на узкой лестнице Алеф едва не выдал себя — ножны лязгнули, ударившись о ступеньку. Мальчишка тут же обернулся, но не успел поймать свою тень: та застыла пролетом ниже, опустив голову, скрывая светлые глаза.        — Духи моря… — зашептал мальчишка, поднимаясь дальше. — Духи рек и озер…       Это была старая молитва, бесполезная и потому забытая на юге. Алеф едва не фыркнул, но решил больше не пугать мальчишку: лестница закончилась, а на втором этаже было куда пустынней, чем на первом.       Мальчишка шел к единственной двери, из-за которой доносились голоса. Приоткрыл ее, всмотрелся — и шмыгнул внутрь; Алеф едва не втиснулся вслед за ним, но непонятная тревога остановила его. Он прислонился к стене и начал слушать странный разговор, который старики, неизвестно сколько времени просидевшие внутри, завели с мальчишкой.       Голоса перекатывались, словно игральные кости в кулаке.        — Пришел… — мальчишка захлебывался от волнения, — какой-то… Не знаю, кто и откуда. На кухне сидит. Я ему говорю, ноги убери! А он меня за рукав…        — Не пришел ли он за тобой?        — Куда ему! Разве за мной проследишь?       Алеф тихо рассмеялся.        — Ну? — мальчишка отошел куда-то вглубь, и Алеф не расслышал, о ком именно он спросил:        — Что она?        — Как и прежде, — ответил старик: Алеф так и не смог понять, сколько их было внутри — много или всего один, с трескучим голосом, который рассыпался на десятки голосов.       Он слушал разговор, ставший неинтересным, и вспоминал Мелоди: она так же стояла за углом, прижимаясь к камням, и ловила слова — но не едкие и приглушенные, как за дверью. Она считала себя кошкой, что бесшумно ступает по плитам замка, но была всего-то неуклюжим ребенком: Алеф приметил ее в первую же ночь. И почему-то не стал пугать, хватать за локти, допрашивать…       У любви появилась маленькая свидетельница. Это немного согревало в прохладные сангарденские ночи, когда Лира в который раз отказывалась бежать, а обещанные Марсоном деньги таяли в темноте.       Задумавшись, Алеф забыл о разговоре, о мальчишке и стариках, а они все бормотали и бормотали за дверью, и по коридору гулял какой-то запах — слабый и неясный: так пахнет после дождя земля, впитавшая гнилую воду.       По лестнице кто-то поднимался. Алеф, очнувшись, отскочил в сторону и сделал вид, что случайно набрел на запертую дверь в пустом коридоре.       Это была девушка-проводница. Уже без корзины.        — Рад видеть вас, — Алеф поклонился ей, но проводница посмотрела с таким испугом, что пришлось прятать улыбку.        — Что вам здесь надо? Я оставляла вас на кухне…        — А я не старый нож, чтобы меня где-то оставлять, — усмехнулся Алеф, и проводница немного оттаяла: пустая шутка, брошенная не к месту, удивила ее. Словно никто и никогда с ней не шутил. Словно ее огромные печальные глаза всю жизнь смотрели вот так — испуганно и несмело.        — Пойдемте, — шепнула она с ужасом, услышав, как за дверью закопошились. Алеф покорно опустил голову и пошел за ней, как и в первый раз: не спрашивая, куда. Ему нужно было покинуть замок еще днем, когда громадные каменные ворота никуда не привели, а конь отказался ступать на заколдованную землю. Разговоры за дверью, неизвестная «она», проводница с глазами, полными густого, липкого страха — так боятся только смерти, или темноты, или диких зверей, или пляски огня на крыше родного дома. Так боятся те, кому недолго осталось жить.       Тревога схватила Алефа за горло и остановила у лестницы.        — Что у вас тут происходит? Ведь не праздник? Почему повара так суетятся, а в замке так темно и тихо, а тот мальчишка говорит с кем-то о ком-то…        — У нас всегда так, — отозвалась проводница, не оборачиваясь. — А вам полагается быть внизу. Тут покои нашей королевы.       Через мгновение она застыла и оглянулась, и Алеф понял: она хочет поймать неосторожно брошенное слово и сжать его в кулаке, чтобы он не услышал. Но слово уже улетело, и Алеф непонимающе посмотрел на проводницу:        — Что же она, больна? Почему заперлась в покоях? Я прибыл из Сангардена, мне нужно…        — Молчите! — горячо, испуганно зашептала проводница. — Вы погубите нас всех! Они стараются там, внутри… И все будет как прежде… Но только не сейчас. Сейчас надо молчать и ждать.       Запах, доносившийся из покоев королевы, вдруг стал настолько явственным, что Алеф едва не закашлялся. Он посмотрел на проводницу, такую маленькую сейчас: будто птичка жмется к холодной скале, пытаясь укрыться от ветра. И когда все прояснилось, тревога наконец-то отступила — известного не боятся. Известное пронзают мечом на веселых ярмарочных поединках.        — Когда умерла ваша королева?       И проводница сдалась.        — Два месяца назад.

***

      Аррен оставил ее.       Наконец-то Аррен оставил ее.       Дал последний совет — подсыпать яд в кубок Беры, чтобы она, всегда любившая вино, потеряла свое тайное оружие: ребенка, рожденного от Шептуна.       Улыбнулся, когда Малиса выполнила это нехитрое поручение. Она появилась на свадебном пиру всего на пару мгновений, и ее, недавнюю затворницу, почти никто не заметил. Не заметила и Бера. Малиса не стала ждать, пока яд подействует: ей не хотелось видеть кровь на подоле и слышать пустые стенания. Бера забудет о ребенке. Все забудут о нем, и не сможет больше Ауклэнд повелевать Рейнгреем так, как вздумается толстяку Сэмперу.       Так говорил Аррен. Его призрачные глаза поблескивали на гладкой стене, призрачные руки сжимались в кулаки. Он все еще любил свой край, этот убитый лорд — и остатки его ледяной любви превратились в жаркую месть.       Малиса бежала впотьмах, забыв о красивой одежде и о быстрых конях. Плащ остался на полу, на плечи — только черное полотно, ведь сегодня ночь так черна. Сапоги слишком далеко: ну и пусть, ведь Маркус ступал по снегу сегодня, когда нес Мелоди к лесу — и снег не ранил его. Зима умеет быть мягкой, когда совершаются обряды; а может, Маркуса согревало ожидание — а Малиса не умела ждать.       Она вылетела из замка, охваченного веселой и тревожной суетой, и понеслась к лесу. Холод, поначалу незаметный, следовал за ней, как влюбленный юноша; и когда Малиса ненадолго замедлила шаг, он побежал. Сперва она не чувствовала ничего, кроме ледяного дыхания у себя за спиной. Снег колол ее ноги, а небо казалось таким далеким, таким черным и бездонным, что Малиса едва могла дышать. И она бежала так еще долго, не разбирая, где лес, а где замок; но после холоду надоели игры, и он приблизился к Малисе одним судорожным рывком, и она оказалась в его объятьях.       Лучше бы ее обнимал призрак мужа. В редкие ночи, когда им удавалось поговорить не об убийстве, Аррен даже пытался быть нежным. И Малиса забывалась на мгновения, и живое уступало мертвому, а старые обиды казались ненужными, жалкими… Но сейчас на нее валился холод — самый нетерпеливый из влюбленных; и черное полотно не спасало.       Она проигрывала в этой короткой удушающей битве. Стоило остановиться на миг — и холод сжал Малису так крепко, что она потеряла остатки сил. Ей захотелось лечь.       Она посмотрела в небо, неизменно черное и далекое, и густая тьма вокруг показалась вечной. Замок остался позади, но Малиса чувствовала — она не прошла и полушага; стоит протянуть руку, и стены замка встретят ее знакомой сыростью. Ноги ее начинали дрожать, а ниже колен уже ничего не оставалось: только покалывание, тающее в той сонливости, которая мягко обнимала Малису.       Ей хотелось лечь. Так проще смотреть в небо и вспоминать Аррена, детей, отца, сестру… Ей вдруг показалось, что за сонливостью будет тепло, а за теплом придет и спокойствие: разве не поэтому она сбежала из замка? Замерзнуть на опушке леса, чтобы утром нашли ее окоченевшее тело, едва прикрытое черным полотном: такое простое, близкое решение.       «Жена! — раздался голос, нечеловечески скрипучий, будто тяжелый дикий зверь идет по снегу. — Я буду ждать тебя там, жена! И ты ответишь мне за нож в горле, за Сайена, за все… Я не смел касаться тебя, когда твое черное сердце еще билось, но теперь холод съест тебя, и останется только маленькое сморщенное тело, и тогда-то мы встретимся…»       Малиса очнулась и резко протерла лицо окоченевшими руками. Она и впрямь легла, сонливость захватила ее, но не до конца. Сугроб, в котором Малиса спала — мгновения, дни? — укрыл ее, будто овчинным одеялом, и не хотелось теперь вставать, но Малиса попыталась.       Она смогла только сесть и беспомощно потереть уже омертвевшие ноги.       Почему-то было светло, хоть Малиса и не видела солнца. Она посмотрела вдаль, в сторону покинутого замка, и увиденное подстегнуло ее — Малиса вскочила.       Замок пылал. Она сперва подумала о пожаре, но поняла: то были подожженные стрелы, летящие к замку со всех сторон. Кто напал на Рейнгрей, зачем? Вопросы бились в обледенелой голове, но Малиса едва могла вспомнить свое имя — а Рейнгрей со всеми его врагами и вовсе уплывал в глубины сознания. Туда, где спала вера в деревянных богов из леса.       Кажется, много лет назад она отравила Беру. Малиса мотнула головой, и все вокруг немного прояснилось, и она увидела всполохи — то гремело и рвалось в замок чужое войско. Стена еще удерживала их, этих незнакомцев, и где-то в сердце замка дремали дети Малисы: юная Мелоди в объятиях своего мужа, юный Мэнли в окровавленной постели своей жены.       Малиса рванулась к замку в последний раз, но не смогла сделать и шагу. Тогда она, развернувшись, побрела в лес — подальше от войн, которые не могли теперь ее согреть.       В этот раз Малиса продержалась дольше. Холод покинул ее, словно неверный муж, а Малиса не стала ждать его или искать. Она шла. Деревья тянулись к небу искривленными пальцами, и далеко вверху полыхали стрелы — тысячи стрел, никак не закончатся; Малиса смотрела вниз, но огонь плясал и на снегу.       А она все брела через лес, пока огненный замок, чужое войско и призрак мужа не стали воспоминанием.       Малиса остановилась в самой чаще: сюда уже не проникал свет яростной битвы, которую Рейнгрей наверняка проиграет. Здесь, у замерзшего болота, Малиса нашла занесенного снегом божка — на его громадные ступни можно было присесть. Она согнулась, укуталась в черное полотно и положила голову на колени — оставалось только ждать солнца, но Малиса усмехнулась, понимая, что не доживет до утра.       И тут она впервые услышала Шептуна.       Что-то неясное мелькнуло в тишине леса — будто далекий-далекий детский смех или звон заледеневших ягод ранней осенью. Малиса сперва подумала — звери. Но звук нарастал, и вскоре можно было различить слова, и вскоре Малиса поняла: говорящий стоит у нее за спиной, рядом с деревянным божком.       Каким приятным был этот голос! Нечеловеческий, но и не звериный; не рычание сумасшедших, которых выставляют на потеху горожанам; не сердитый рокот камней в горах; не храп убитого мужа… Нет, то были песни ветра в родных полях, щебетание юной еще сестры, стук ножа по деревянной лодке, которую отец вырезал им в подарок… В голосе смешалось все, что Малиса давным-давно забыла; она слушала, и вокруг расцветал мак, и она в простом сером платье срывала коробочку за коробочкой.       Шептун не говорил о смерти. Его оболгали трусливые северяне. На самом деле он шептал о спокойствии, о тепле отцовских рук, о беге наперегонки с детворой, о головокружительной высоте корабельных сосен… Малиса откинулась на грудь деревянного божка и кивала, а Шептун все говорил и говорил, и холод уступил ему в этой битве за женское сердце.       Но недолго продолжалась эта радость. Шептун вдруг захотел платы за красивые слова, которые почти убаюкали Малису. Он отступил на полшага и двинулся в сторону темно-зеленой тенью, едва задев Малису ледяной рукой; а она не могла пошевелиться. Шептун теперь говорил о другом — о пении жаб под осенней листвой, о звездном небе, которое прикрыто тонким зеркалом льда, о тишине и глубине иного мира.       Шептун направлялся к замерзшему болоту. И звал Малису за собой.       Она поднялась — чего же ей это стоило! — и пошла к болоту, уже не чувствуя ничего.       Но умереть ей не позволили.       Сперва Малиса услышала отдаленные крики. Она остановилась в шаге от болота — Шептун исчез сразу после того, как его негромкое бормотание заглушили человеческие голоса.       Затем крики стали приближаться. Малиса смотрела в сторону замка, потому что там пылал необъятный костер, и понимала — вспугнутое войско понесется через лес. Неважно, чье войско. За ними гонится тьма, и воины будут искать приют в лесу, у деревянных богов; они растопчут Малису и понесутся дальше, к своим дубравам.       Но Малиса видела, как осаждали замок. Беспомощный и безмолвный, он принимал горящие стрелы и не мог ничем ответить. Воины Рейнгрея не были готовы к атаке, а военачальник, так и не появившийся на пиру, наверняка спал — и кто же спугнул врагов?        — Что ж! — крикнула Малиса. — Тем легче смерть!       Она встала на пути войска и раскрыла объятия. Этой ночью она искала смерти везде — на свадебном пиру от меча собственного сына; в снежной долине от поцелуев холода; на дне ледяного болота. Но вот смерть несется на Малису, тысяченогая, тысячерукая смерть с испуганными юношескими глазами; и Малиса встретит ее без колебаний.       Войско приближалось. Маленькое и разрозненное — от силы сотня воинов. Кто-то держал факел, этот клочок надежды, и Малиса видела рваный гобелен: то лошадиный круп, то доспехи, то кровавая рана на чьем-то боку… Она все смотрела, надеясь, что на гобелене появится и знакомое лицо — пусть младший сын, пусть старший, пусть непослушная дочь… Но лица воинов были суровы и далеки.       Увлекшись этим представлением — будто тени пляшут на подсвеченной ткани — Малиса забыла, что ее должны были растоптать. Воины неслись мимо. Они не видели Малису, словно она тоже стала призраком. Протянув руку, Малиса могла схватить кого-нибудь за руку и остановить, и тогда лошадь, падая, повалила бы и седока, и ее; но не хотелось уже двигаться.        — Что ж! — прошептала Малиса, когда последний воин — один из тех, кто держал факел — исчез во тьме.       А вскоре мимо нее прошло и то, чего так испугались воины Ауклэнда.       Малиса не смогла разглядеть, как выглядел человек, который шел первым. Его одеяние волочилось по снегу, а ступал он тяжело и редко, будто едва мог поднять ноги. Но следовавшие за ним проносились бесшумно — серыми тенями скользили среди деревьев; Малиса посмотрела одному из них в горящие красным глаза — и прижалась спиной к деревянному божку, ища спасения.       За странным человеком шла целая стая волков. Или несколько стай — так много их было. Один за другим они проходили мимо, задевая Малису хвостами, и так же беззвучно взбирались на ледяное зеркало болота. Все же тяжелые, все-таки живые, они ломали лед своими телами, и болото глотало волков одного за другим, но не могло насытиться.       Волки не скулили, не рычали, не выли. Их выпотрошенные тела исчезали подо льдом, а Малиса смотрела, и ей казалось, что сейчас на дно болота позовут и ее. Но странный человек стоял у берега, легкими взмахами руки направляя волков, и он ни разу не посмотрел на Малису.       Последний волк, захлебываясь ледяной водой, все-таки заскулил. Это нарушило безмолвие покинутого леса. Быть может, потому странный человек внезапно задрожал всем телом и упал на колени, будто груз, который он нес годами, наконец-то сломал ему спину.       Волк утонул. Болото сожрало последнюю жертву и замолчало до следующей ночи.       А Малиса, ничего в себе не понимая, подлетела к странному человеку. Ей хотелось прикоснуться к живой плоти; может, она и вправду умерла, и все это — пляски богов, которые должны ее наказать? Сейчас странный человек обернется и окажется Арреном, и тогда Малиса бросится в лунку, пробитую волками, и болото насытится ее маленьким иссушенным телом, и останутся только волосы — огонь на темно-зеленом льду.       Но странный человек заговорил. Голос его звучал так тихо и неуверенно, что Малиса сперва приняла его за Шептуна.        — Я не справился до конца, старик, знаю. Они не должны были почувствовать боль. Они должны были умереть тихо, не зная, что умирают. Но я устал и замерз, я шел сюда от самого замка, вел их за войском… и я не справился до конца. Что будет теперь? Ты утопишь меня? Или я больше не услышу твоих песен? Или Рейнгрей не будет спасен?        — Это все сделал ты?!       Странный человек резко обернулся, и в этот миг Малиса, ослепшая от вечной темноты вокруг, увидела его удивленное лицо.       Это был Сайен.