Эпилог

Понадобилось всего три недели для того, чтобы отправить Драко в Азкабан, и три года, чтобы вызволить его оттуда. – Я… сделал все что мог. – И? – И мне очень жаль. Гермиона аккуратно сложила руки перед собой на столе и, не мигая, посмотрела на Гарри. – Они не захотели слушать тебя? У тебя не получилось поговорить с ними? – Нет… – Гарри покачал головой. – Дело не в этом. – А в чем тогда? Она не понимала – или не хотела понимать? – Дело в Мал… в Драко. – В Драко? – она скептически изогнула бровь. – Что с ним не так? Гарри замялся – видит Мерлин, ему было нелегко говорить об этом. – Я не могу рассказать его историю. Он этого не хочет. Гермиона прикрыла веки; кончики ее ресниц яростно трепетали. – Не могу поверить, – выдохнула она. – Мы же уже обсуждали это. Он… – Я знаю, Гермиона. Но я правда… – Ты же понимаешь, что он не… – Гермиона… – Он ведь не в себе! – она ударила ладонями по столу. – Он не в себе, – произнесла она вновь, в этот раз чуть тише. Гарри печально усмехнулся. – Мне нелегко это говорить, но, кажется, ты ошибаешься. Поверь, я думаю, что сейчас он ближе к самому себе, чем когда-либо. Она снова запылала яростью: – Он сломлен, и ему больно… – И он считает, что заслуживает быть там! Пойми же ты, Гермиона! – Гарри не выдержал и тоже сорвался на крик. – Дело не в тебе и не во мне. Дело в самом Малфое. Он считает, что должен там находиться! В ее глазах блеснули слезы. – Но ты ведь знаешь, что это неправда, – прошептала она. Гермиона прижала руку ко рту, стараясь подавить всхлип. – Ты ведь видел… я показала тебе все, что мы делали, все, что он делал… что между нами было. И ты поверил. – Гермиона, – Гарри протянулся через стол и обхватил ее свободную ладонь. Она безжизненно замерла у него в руке. – Гермиона, пожалуйста… Они замолчали. Она тихо плакала, даже не пытаясь утереть слезы с щек; Гарри рисовал большим пальцем круги на ее запястье. – Если честно, – Гарри невесело усмехнулся, – если бы ты не поделилась со мной своими воспоминаниями, я бы никогда не поверил в то, что он способен на такое. – Усмешка померкла, и Гарри виновато покачал головой. – Хотя… даже увидев все это собственными глазами, я и так не поверил – и никогда бы не смог, если бы не история Снейпа… подумать только, я и предположить не мог, что благодаря Дамбдлору все это время он догадывался о том, что я жив, и тоже оставил для меня кое-что… Гермиона, мне правда жаль, что я узнал обо всем слишком поздно. Гермиона печально рассмеялась. – Я прекрасно понимаю тебя. Я и сама не верила ему. Ни единой секунды не верила. До тех пор, пока он не… – всхлип оборвал ее слова, и она тоже покачала головой, опустив взгляд. – Ты же понимаешь, что он не заслуживает этого, – прошептала она, обращаясь к своему отражению в зеркальной поверхности столешницы. Гарри тяжело вздохнул. – Ни твое, ни мое понимание, увы, ничего не меняет. Невозможно спасти того, кто не хочет, чтобы его спасли. Она добилась того, чтобы ей позволили его увидеть перед тем, как состоится суд, и чтобы ее имя убрали из списка потерпевших. С пяти утра она простаивала перед входом в Министерство, хотя посещения начинались только с одиннадцати. Была середина мая. Ей было холодно. Наконец, ее впустили. Сев на скамью перед комнатой для свидания, Гермиона не спеша выпила чашку обжигающего кофе. Она терпеть не могла кофе. Она ждала. Одиннадцать. Одиннадцать ноль три. Одиннадцать ноль пять. Ее нога неровно застучала по полу. Наконец, из комнаты вышел охранник и подошел к ней. – Сожалею, мисс, но он просил передать, что не желает вас видеть. Пустой стаканчик из-под кофе выпал у нее из рук и уныло покатился по полу. – Что вы сказали? – переспросила она. Охранник пожал плечами. – Мне жаль… – вновь начал он, но Гермиона его уже не слушала. Обойдя его и игнорируя восклицания протеста, она уверенно двинулась в сторону комнаты и распахнула дверь. Когда она увидела его, у нее упало сердце. – Мисс… мисс… – охранник схватил замершую Гермиону под руки и хотел было вывести вон, но Драко вдруг подал голос: – Оставьте… пожалуйста, отпустите ее. Секундное колебание, и охранник освобождает ее руки, позволяя пройти. Она сделала робкий шаг вперед и села на другом конце стола. – Драко… Его имя. Только его имя. – Зачем ты пришла? От звука его голоса у нее сильнее защемило в груди. Это был не его голос – не таким, каким она его помнила и знала. Драко по-прежнему не смотрел на нее. Его руки лежали под столом у него на коленях, так что она не могла протянуть вперед руку и сжать его ладонь. Ее пальцы сжали воздух. – Зачем я пришла? – эхом отозвалась она. Она знала, что это будет непросто – Гарри предупреждал ее. Но Гермиона даже представить себе не могла, что это будет так. Столько холода. Столько арктического холода в его словах. Драко вздохнул и посмотрел, наконец, на нее. Ее губы приоткрылись. Она никак не ожидала увидеть такой взгляд. – Тебе лучше забыть обо мне, – сказал он, словно робот. – Пожалуйста, уходи. Эти слова, этот тон добили ее. Она взорвалась: – Я никуда – никуда, слышишь? – не уйду отсюда, пока ты не объяснишь мне, наконец, что, черт возьми, с тобой происходит! Мерлин, Малфой! – она ударила кулаком по столу. – Какого дьявола?! Он не дрогнул. Ни единая черточка не изменилась в его лице. Он продолжал смотреть сквозь нее. – Думаю, ты прекрасно знаешь. Гермиона зарычала. – О, я знаю. Всегда знала, что ты сумасшедший, но чтобы настолько... Драко! – она протянулась к нему через стол и попыталась коснуться его щеки. – Пожалуйста, скажи мне. Ведь все получилось. Все закончилось. Мы сделали это. Ты сделал это. Ничего бы этого не было, если бы не ты. Он молчал, но она не желала сдаваться. С упорством вола, Гермиона продолжала: – Я знаю твою историю. Гарри знает твою историю, и он верит тебе. Так почему же ты не даешь ему помочь тебе? Ты, – она почувствовала, как к горлу подступает ком, – ты ведь не должен проходить через это, и ты это знаешь. Ты не заслуживаешь… – Не заслуживаю? – впервые в его глазах промелькнула жизнь: в них полыхнул огонь, а в голосе зазвенела ярость. – Ты думаешь, я этого не заслуживаю?! Он ударил закованными в наручники руками по столу, и Гермиона вздрогнула. – Это, – продолжал он, не обращая внимания на удивление и испуг в ее глазах. – Лишь малая часть. Как ты не понимаешь?! Это мой единственный шанс если не искупить, то хотя бы… – Что искупить? – прошептала она, а затем повторила эти же слова чуть громче: – Драко, что искупить? Твоей вины нет ни в чем… если ты думаешь, что я… – Дело не в тебе, – устало произнес он; вся его злость испарилась так же резко, как и нахлынула; взгляд его снова потух и стал нечеловеческим – неживым. – Не только в тебе… свою вину перед тобой я ничем не сумею загладить, но, по крайней мере, я смогу защитить тебя от себя… Гермиона отмахнулась от его слов: – Мне не нужно, чтобы ты защищал меня от себя, Драко. Ты ни в чем не виноват передо мной. Никогда не был… – Не был, значит? – переспросил он. Его глаза блеснули. Он придвинулся ближе к ней. – Быстро же ты забыла то, что произошло тогда... Ее щеки запылали. Они словно вернулись в самое начало. – Мы ведь обсуждали это много раз. Давным-давно. Все это осталось в прошлом. К тому же Гарри ведь рассказал тебе, что Снейп и Дамблдор знали обо всем, и… – А ты знаешь, – перебил он ее. – Как я тебя сдал? Гермиона удивленно посмотрела на него: – О чем ты? – Беллатриса узнала о том, что ты жива, еще до того, как ты с Забини пришла в Мэнор меня спасать, если ты помнишь. Но ты знаешь, как это произошло? Руки Гермионы сжались в кулаки. К чему он клонит?.. – Это было ожидаемо – она пытала тебя. Но, Драко, пойми, пожалуйста, все это теперь… – Она пытала меня, это верно, – вновь перебил он. – Но, видишь ли, как объяснил мне Снейп, после одного случая я утратил способность ощущать боль от Круциатуса. Тогда – тогда я не помнил об этом. И когда Беллатриса произнесла его, и ничего не произошло… – он поджал губы. – Удивление, Грейнджер, – покачал головой. – Не боль. Не страдание. Чертов шок. От ненависти к самому себе его трясло. – Тогда у Андромеды мне духу не хватило рассказать тебе еще и об этом: что так глупо, как ребенок… из-за нелепой случайности… я выдал ей всю нашу подноготную просто потому, что не ожидал, что был готов к чему угодно – но только не к этому… Ее внутренности стянуло узлом. Словно эхо, она откликалась на его боль и болела в ответ. Видеть его таким было невыносимо. Гермиона глубоко вздохнула. – Пусть так, – произнесла она мягко, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. – Это не имеет никакого значения и ничего не меняет в моих глазах. Потому что, даже если ты думаешь, что виноват, то все, что ты сделал... – Все? – его глаза полыхнули вновь. Ненависть – снова. Но откуда и против кого на этот раз?.. – Все, говоришь? – повторил он и привстал на стуле. – Тогда ответь мне – ответь честно и скажи: что искупает смерть Паркинсон или Тонкс? – Пэнси… она… – Что искупает смерть Дина Томаса? – Причем здесь… – ЧТО, НАКОНЕЦ, ИСКУПАЕТ СМЕРТЬ МОЕГО ОТЦА? Последние слова он проревел, срывая голос. Гермиона смотрела на него, ничего не понимая. По ее щекам катились слезы. – В ту ночь, когда я пришел к тебе насовсем, – прошептал он, обращаясь к столешнице. – Я убил Дина Томаса – потому что он чуть было не убил меня. А в ту ночь, когда Забини нарушил Табу, и нас чуть не сцапали… – он закачался вперед-назад на стуле, а затем, тряхнув головой резко замер, словно его оглушили. – Я убил своего отца, Грейнджер. Я, собственными руками, толкнул его в огонь. Я. Гермиона прижала ладонь ко рту. Рука, которая тянулась к нему еще несколько мгновений назад, инстинктивно отдернулась. Он заметил. Усмехнулся – равнодушно и зло. – Как мне смотреть в глаза своей матери? – прошелестел он. – Как мне самому себя выносить? Как жить с этим?.. Сухое, без слез, рыдание сотрясло его тело. Он вдруг посмотрел на нее – глазами, полными надежды и веры в то, что, может быть, она знает ответ и сможет подсказать его ему. Но у нее не было ответа на этот вопрос. Не было. Его глаза померкли. – Пожалуйста, оставь меня, – попросил он. Голос безжизненный. Неживой. В этот раз она его послушала. – Вы видели моего сына. – Да. Вздох. – Меня к нему не пускают. Причину не называют, только говорят, что нельзя. Я… – руки комкают платок, лежащий на коленях. – Как он? Нарцисса Малфой смотрит на нее, и Гермиона не знает, что сказать. Впервые в жизни она не находит слов. Никаких. – Он… – произносит она, наконец, когда молчание становится невыносимым. – Он… Слова по-прежнему не приходят. Ни единого. Ни словечка. – Что-то гложет его, – Нарцисса как будто понимает. – Но он не говорит. Гермиона смогла лишь кивнуть. Гложет. Да, пожалуй, можно и так сказать. Она ждала этого визита, и она боялась его. – Вы ведь любите его, – вдруг сказала Нарцисса. Гермиона вздрогнула. Посмотрела ей прямо в глаза. – Да, – ответила она просто. – Люблю. – Тогда расскажите мне. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что именно с вами Драко провел те последние несколько месяцев, пока все считали, что он мертв? Что-то треснуло и сломалось у нее внутри. Она вскинула подбородок выше. – Нет, не ошибетесь. Его признание поразило ее до глубины души – но отнюдь не потому, что она была в ужасе от того, что он сделал.

Знаешь, когда-то давно он сказал мне слова, которые очень меня ранили – что уж там, они причиняют мне боль до сих пор.

Так вот, он сказал: то, что связывает нас сейчас, живо только благодаря этой войне. Это наша болезненная реакция, наш уродливый механизм, чтобы не сойти с ума и не поубивать самих себя и друг друга. И если – или когда – все это закончится – мы – я – пожалеем о том, что между нами было, и предпочтем об этом забыть. Он сказал, что в мире без войны все вернется на круги своя, что в мире без войны не будет никаких нас, что нам обоим будет стыдно, и наши пути разойдутся навсегда.

Я была зла – я была в бешенстве! Своими словами он обесценил и перечеркнул всю ту безграничную любовь, которую я к нему чувствовала, – Мерлин свидетель, я ее выстрадала. Я тогда только училась жить с ней.

Эти слова глубоко ранили меня, я не хотела в них верить, и в то же время они меня испугали – что, если он окажется прав? Что, если так оно на самом деле и будет? Что, если мы с ним и правда можем существовать только благодаря войне?..

Но не это взволновало меня больше всего. Что напугало меня по-настоящему: в какой-то момент, не сразу, но со временем, я вдруг поймала себя на том, что захотела, чтобы война не заканчивалась. Никогда. Я чувствовала, как перестаю бороться, как саботирую все, что мы делаем. Я словно сказала самой себе: если он прав, и мы действительно можем быть вместе только в таком уродливом, поломанном мире, то пускай он не меняется. Я опускаю руки, я больше не буду сражаться, лишь бы только утром открыть глаза и увидеть его, мирно спящего, рядом с собой. Понимаешь?..

Сейчас, когда война закончилась, я вижу, что он был не прав. Сейчас больше, чем когда-либо, я хочу, чтобы он был рядом со мной. Мои чувства остались неизменны. Что бы он ни совершил, что бы он ни сделал, тогда или потом, со мной или с другими – я любила, люблю и буду любить его. Всем сердцем, всей душой.

Искупает ли это тогдашнюю мою слабость?.. Я не знаю.

Думаю, мне все равно.

Я вижу – я знаю – что он чувствует то же самое. Но он думает, что недостоин счастья, и это невыносимо. Я не могу смотреть на это, как он разрушает самого себя, карая себя за грехи, в которых он неповинен. Я не могу этого допускать.

Но и спасти его я тоже не могу.

Она могла бы вырвать его из лап у смерти, если бы потребовалось, но против него самого, его совести, Гермиона была бессильна. Это убивало ее. Пожирало изнутри. Она не могла смириться с этим. Но ты должна. Должна. Да, должна. Но, что я должна, не значит, что я смогу. – Гермиона, пойми. Он считает, что заслуживает этого. – А я? Я заслуживаю? – Ты любишь его. А, раз так, ты должна дать ему свободу. В том числе… в том числе и от себя. «Ничем нельзя оправдать, когда кто-то решает за других, что для них хорошо, а что плохо». «Если знаешь, что для другого человека есть благо, а он не видит этого, надо попытаться открыть ему глаза. Последнее слово должно остаться за ним».* Она знала, что это правда – в свое время она очень хорошо это поняла. Но только – как смириться с этим? Как жить, если его не станет? Как жить в мире, где больше нет его? Он мог выбрать умереть, это правда. Но он не мог решать, умирать ли при этом ей. Каждое утро и каждый вечер она посылала Патронуса в сторону Азкабана, надеясь, что он долетит до него и убережет его от зла дементоров. Каждую ночь она засыпала с мольбой, что наступит новый день, и кошмар кончится. С той же мольбой на устах она просыпалась – еще много, много лет. Его срок в Азкабане подошел к концу в декабре, незадолго до Рождества. Ровно и тихо падал сухой, мягкий снег. Она встречала его с Гарри и его матерью. Гарри хотел пожать ему руку. Когда она обняла его, он не обнял ее в ответ. – Он не хочет, чтобы я ехала с вами. – Я… я старалась убедить его. Рука Нарцисса сжала ее предплечье. – Я знаю, милая. Я прекрасно знаю обо всем, что вы для нас сделали, и я безмерно благодарна вам за это. Я не буду давить на него. Я… просто хочу надеяться на то, что однажды он поймет. Нарцисса встала, оправляя складки на мантии. – Что ж… возможно, это к лучшему. Так я, по крайней мере, смогу продолжать ухаживать за Андромедой. Надевая перчатки, она вновь бросила на нее взгляд: – Я рада, что с ним будете вы. Что он согласился хотя бы на это. Гермиона прикусила губу. Она соврала Нарциссе. Драко еще не знал, что она едет с ним. Она боялась, что он будет зол, что он попытается отговорить и ее. Но он молчал. Заперся в своей каюте. Сдался, наверное, или смирился. А, может быть, на еще одну борьбу просто не осталось сил. Глядя на то, как Англия становится все меньше, медленно исчезая в снежном тумане, она рассеянно водила большим пальцем по маленькому золотистому мячику у себя в руках. Палубу корабля облизывал ледяной ветер. – Возьми его. Я думаю… может быть, он сможет ему помочь. Вам обоим. Интересно, можно ли было с помощью Воскрешающего камня вернуть того, кто еще жив?.. Крошечный дом у моря. Белый, в два этажа. Такой, как она хотела когда-то. Ее мечта сбылась – вот только она в ней нет. Драко сломал свою волшебную палочку – она увидела ее на столике в гостиной в первый же день. На следующее утро к ней присоединилась и ее собственная. Драко ничего не сказал – быть может, он и не видел этого. Она не знала. Они не разговаривали много месяцев. – Ты не должна наказывать себя из-за меня. Она подняла голову и взглянула на него. Он стоял, глядя на море за окном, – к ней спиной. Это были первые слова, которые он сказал ей. – Я не наказываю себя. Руки в карманы. – А как тогда назвать это? То, что ты с собой делаешь. Гермиона закрыла книгу и отложила ее на тумбочку. – Я живу с человеком, которого люблю. Он ссутулился. Молчал – долго молчал. – Ты никогда не будешь счастлива со мной, – голос сорванный, такой, будто он кричал без остановки часами. – Ты не можешь этого не понимать. Она ничего не ответила. Он повернулся к ней и взглянул на нее. – Ты ждешь, я знаю. Ждешь, что, может быть, я стану – если не прежним, то хотя бы другим. Вот только, – пинает носком туфель ковер, – пойми, я не могу. Я не могу обещать тебе этого. Она ничего не ответила. Снова. – Пойми – услышь меня, я прошу тебя, – он подошел к ней и опустился перед ней на колени, обнимая ее ноги. – Я не тот, кто тебе нужен. Ты не заслуживаешь быть рядом с убийцей. Часы на стене тикали очень громко. – Ты только подумай, как ты представишь меня своим родителям? Как расскажешь эту историю обо мне – о нас? «Мы»... – он скривился, произнося это слово, будто оно причиняло ему боль. – «Мы» никогда не вернемся в Англию. «Мы» не сможем прийти на званый ужин к твоим коллегам из Министерства. У «нас» никогда не будет семьи, я не смогу дать тебе детей, потому что – ты только представь, как люди будут смотреть на моего сына, что они будут говорить… нет, – он спрятал лицо у нее в коленях. – Ни один ребенок – ни один человек – не заслуживает этого. Ты не заслуживаешь этого. Такая жизнь – жизнь со мной – не для тебя. Поэтому беги – я прошу тебя. Беги, пока еще не поздно. Забудь меня. Если не можешь забыть, то хотя бы отпусти… дай волю душе. Своей и моей. Гермиона провела рукой по его волосам. – Не я наказываю себя, Драко. И не я наказываю меня. Она встала. Улыбнулась и вышла вон. Он проводил ее задумчивым взглядом. На следующий день она оставила снитч на столике в гостиной – слабо поблескивая, он лежал напротив их волшебных палочек. К вечеру его уже не было – вместо него на нем лежало письмо. На конверте стояла приписка: Драко. Гермиона развернула тонкий пергаментный сверток. Все слова в нем были зачеркнуты так, что ни буквы не разобрать, – все, кроме последних строк.

А раз так, то люби ее – люби так, как никогда не сумел полюбить меня.

Стоило ей прочитать эти слова, как листок занялся пламенем у нее в руках. Она выпустила его прежде, чем огонь коснулся ее пальцев. Пепел горсткой осел на пол. Она не знала, что он сделал со снитчем, но заметила, что что-то изменилось с тех пор. Они снова не разговаривали, как и раньше, но несколько недель спустя она услышала, как он тихонько насвистывает в саду. Она улыбнулась, угадав мотив. Knock-knock-knocking on heaven’s door. Еще через несколько недель она увидела букет на столике в гостиной. Волшебных палочек на нем больше не было. В мае он впервые поцеловал ее. Было ветрено, и она пыталась совладать с простыней, которая никак не хотела растягиваться вдоль веревки. Он схватил ее за плечи – от неожиданности она вскрикнула и уронила таз со стираным бельем себе под ноги – и развернул к себе лицом. Его губы впились в ее рот – отчаянно, жадно, страшно. Она ответила моментально. Он вернулся к ней. Он снова был здесь. – Давай договоримся кое о чем, – тихо сказал он. Они сидели на диване в гостиной и смотрели фильм; его рука – на ее спине, Гермиона прижимается к его боку. – Если… когда, – он закрыл глаза. – Ты поймешь, что тебе надоело все это, что ты не хочешь так больше жить… ты уйдешь. Без объяснений, без писем, без слов – ничего этого не нужно. Я пойму. Хорошо?.. Гермиона тяжело вздохнула. – Обещай мне! – воскликнул Драко. Он отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. – Пожалуйста, Гермиона… Ее веки опустились. – Обещаю, – произнесла она в ответ. Одри Хепберн тихонько пела на экране: Old dream maker, you heart breaker, Wherever you're going I’m going your way… Two drifters off to see the world There’s such a lot of world to see…** Она закрыла глаза. Она прекрасно понимала, что никогда – никогда в своей жизни – этого не сделает. Драко нашел себя в садоводстве. Долгими часами он работал в их крошечном садике за домом, и даже самые прихотливые, самые нежные растения цвели у него пышным цветом. – Какой чудесный сад! – как-то вечером похвалила одна из соседок, возвращавшаяся домой после долгого дня. – Все хожу да любуюсь на него. Уже давно хотела вам сказать. Ваши гортензии… Они разговорились. Из окошка кухни Гермиона с улыбкой наблюдала, как Драко и мадам Оноре увлеченно разговаривают о цветах и обо всем на свете. В следующие выходные она пришла к ним на ужин. Еще через пару недель она позвала их к себе. – Ты станешь моей женой? Гермиона усмехнулась, отставляя мокрую тарелку в сторону и тут же принимаясь полоскать новую. – Нет. Драко усмехнулся в ответ: – И правильно… Она бросила на него веселый взгляд через плечо. – Почему ты вообще заговорил об этом? – Ну… – Драко засунул руки в карманы. – Признаться, мне поднадоело обманывать мадам Оноре и остальных и называть тебя своей женой, когда в действительности ты ею не являешься… конечно, если ты не хочешь… – его тон стал сбивчивым, и Гермиона заметила, как красными пятнами пошло его лицо. Она развернулась и вытерла руки о фартук. – Не думай, пожалуйста, что я отказала тебе потому, что втайне подумываю о том, чтобы со временем от тебя избавиться, – серьезно сказала она. – Но почему тогда? – тут же спросил он, жадно впиваясь взглядом в ее лицо. – Потому что, – она пересекла кухню и обхватила руками его лицо. – Я и так принадлежу тебе без остатка. И условности не имеют для меня никакого значения. Драко погладил ее по щеке. Улыбнулся, но на щеке не появилась хорошо знакомая ей ямочка. – Они имеют значение для меня. Они обвенчались в крошечной церкви в соседней деревне. Снова был май. Гермиона была в простом летнем платье, он – в старом костюме и запонках, одолженных у мсье Оноре. – Спасибо… спасибо, что пришли, – Гермиона слабо, но искренне улыбнулась Блейзу с Полумной. Полумна перехватила поудобнее малыша у себя на руках. – Очень жаль, что миссис Малфой пришлось остаться в Англии… – Андромеде стало хуже… – …и что у Гарри с Джинни не получилось приехать. Мы были бы очень рады их увидеть. Столько лет уже прошло… – Им тоже сейчас не до того, сама понимаешь: у Джеймса в первый раз проявилась магия, Альбус болеет, третий родится вот-вот... Не удивлюсь, если завтра от них придет письмо… Полумна положила свободную руку ей на плечо: – Они очень рады за вас, я уверена. Так же, как мы. – Определенно, – согласился Блейз. – Спасибо, кстати, за повод вернуться в Европу… – Не скучаешь по Англии? – съехидничал Драко. Забини цокнул языком: – Ни капли, старина. Мы с Луной абсолютно счастливы и в Америке… приезжайте как-нибудь к нам, а? – Да, приезжайте! – подхватила Полумна. – Нам столько есть, что показать! К тому же мой отец давно хотел лично поблагодарить тебя, Драко… Драко опешил: – Поблагодарить? – просипел он. – За что? Полумна лишь лучезарно улыбнулась ему в ответ. – Да и моей матери есть, что сказать тебе, – Забини закатил глаза, не обращая внимания на явный дискомфорт Драко. Приблизившись к его уху, он прошептал: – Ты только представь, она по уши влюбилась в Ксено Лавгуда! Думаю, они поженятся, хотя вообще-то я не уверен в том, законно ли это, с учетом того, что мы с Полумной… Когда все закончилось, и они вернулись домой, Драко сразу же ушел в сад. Гермиона проводила его долгим, задумчивым взглядом. – Драко. – Да? – Подойди сюда, пожалуйста. Дверь в ванную тихонько скрипнула и открылась. – Все в порядке? – с опаской спросил Драко, глядя на Гермиону, замершую перед раковиной. – Скажи, ты видишь то же, что и я? Он подошел поближе и взглянул на то, что она сжимала в руках. Она посмотрела на его отражение в зеркале. Их взгляды встретились. – Две полоски, – констатировал он. – Но что, во имя Мерлина… Договорить он не успел – она обернулась к нему. Она часто-часто дышала. – Кажется… кажется у нас будет ребенок. – У него никогда не будет моей фамилии! Он был в ужасе. Произошло то, чего он больше всего боялся, но ничего изменить уже было нельзя. – Но, Драко… – Кто бы ни родился, этому не бывать! Я не хочу, чтобы люди, заслышав его фамилию, тут же составляли о нем превратное мнение, чтобы издевались над ним, ненавидели его… – Драко, – Гермиона провела рукой по его лицу. – Я не думаю, что твоя фамилия сможет навредить ему. Только не здесь. Не теперь. Драко зажмурился. Глубоко вздохнул. – Он… или она… неважно. Этот ребенок окажется волшебником. А это значит, что рано или поздно ему придется идти в школу волшебства. И я не хочу… – Ш-ш-ш… – она приложила палец к его губам, заставляя его замолчать. – Давай мы подумаем об этом позже. Франсуа Люциус Малфой родился второго мая. Через два дня после его появления на свет к ним впервые приехала Нарцисса. Еще через четыре дня Драко произнес: – Рядом с тобой я обрел, наконец, покой. Через пять дней она подумала, что, возможно, пришла пора навестить ее родителей в Австралии. – Что это? Драко аккуратно передвинул на столе странную тетрадку, исписанную почерком Грейнджер, чтобы поставить чашку. Выхватив тетрадку у него из рук, Гермиона крепко прижала ее к груди. Отчего-то она выглядела очень смущенной. – Так… ничего особенного… – пробормотала она. Драко скептически изогнул бровь. – «Эпилог», – прочитал он вслух название, проглядывающее между ее рук. – Что еще за «Эпилог»? Это личный дневник или что-то вроде того? – с его губ сорвался смешок. – Не знал, что ты увлекаешься подобным… – Это не дневник… – пролепетала Гермиона, вновь краснея, как помидор. – «Эпилог» - это… это апология. – Апология? Как Апология Сократа? Драко все происходящее явно забавляло; он не замечал ее серьезности и неловкости. – Да, – она кивнула. – Только… – набрала в грудь побольше воздуха. – Только вот это – Апология Драко Малфоя. Чашка, которую Драко взял было, чтобы отхлебнуть чай, выпала у него из рук и разбилась. – Что это? – потребовал он. В этот раз – совсем не весело и едва ли не зло. – Это мемуары… – пробормотала Гермиона. – Мемуары? Твои мемуары? Тогда почему на них мое имя? – Потому что я пишу о нас! О том, какой была наша жизнь… какой могла бы быть… Драко попытался выхватит тетрадку у нее из рук, но она не дала. – Только не говори, что ты думала о том, чтобы опубликовать их... – Нет… разумеется, нет… я бы никогда… не без твоего согласия… Драко замер. Посмотрел на нее с минуту. – Славно, – наконец произнес он, цокая языком. – Спрячь это, пожалуйста. Я имею в виду, если хочешь писать – пиши, – добавил он уже мягче, пытаясь загладить обиду, проступившую у нее во взгляде. – Только, пожалуйста, сделай так, чтобы это больше никогда не попадалось мне на глаза. – Хорошо, – тут же согласилась Гермиона. Он хотел сказать что-то еще, но не успел: лицо его вдруг приняло странное отстраненное выражение. Драко прислушался. – Кажется, Франс плачет. Пойду проверю… …когда он ушел, она положила тетрадку обратно на стол. Выдохнула через полуоткрытые губы. Бережно провела ладонью по корешку. Порыв ветра, влетевший в комнату через открытое окно, лизнул неровные страницы, и тетрадка открылась. Слова – собственные слова – блеснули и отпечатались у нее на сетчатке.

Это произойдет…

Сейчас.