До следующего раза

«Несем сквозь мрак свой крест в надежду следующей ночи. Бросаем наши храбрые сердца в обе­щание нового дня. С любовью — страстным поиском истины вне самих себя — и с надеждой — чистым невыразимым желанием быть спасенными. Ибо пока судьба ждет нас, наша жизнь продолжается. Боже, спаси нас. Боже, прости нас. Жизнь продолжается…»*

      Изможденные парни выбрались из завалов почти под утро. Кайл ни в какую не соглашался уходить: все сидел и сидел возле Картмана, не прекращая что-то шептать ему на ухо и плакать. Кенни было жутко видеть все это. Жутко и печально… Потерять близкого человека дорогого стоит. А нескольких? А всех? Сколько сможет выдержать человек, пока не сойдет с ума? Теперь мы можем весело и задорно помахать психике Кайла ручкой. — Ладно, пацаны, я пошел, — глухо сказал Кайл, направляясь в сторону дома. — Эй, чел, может, не стоит? — с опаской окликнул его Крейг. — Да, Кайл, — тут же подхватил Кенни, — потуси с нами немного. Твои чемоданы никуда не денутся. Брофловски лишь безразлично хмыкнул, но все же остался. А куда ему, собственно, было идти? Родители уехали, мама Картмана тоже. Они уехали не оглядываясь. Под властью проклятья, забывшие своих детей и место, где они родились, словно дурной сон, как только отъехали за черту города. Без вещей, без фотографий, без веры и без памяти… «Господь не хочет, чтобы мы были счастливы, бубочка. Он хочет, чтобы мы были сильными…» Кенни был больше чем уверен, что он не поедет вслед за ними в их новый дом. Ведь у него больше нет дома. Его домом был Картман. Еще с детства четверо друзей жутко боялись плохой параллельной реальности, портал в которую, — по воле случая, — открылся в зоомагазинчике на окраине Южного Парка. Боялись, но так и не заметили, как оказались в ней, даже не ступив за порог… — Может, на крышу забуримся? — нарушил гнетущее молчание Крейг. — Неплохая идея, — ответил Кенни за себя, а заодно и за Кайла. — В машине бухла не завалялось? — Спрашиваешь, — еле заметно ухмыльнулся Такер, открывая багажник. Маккормик смерил его удовлетворенным взглядом и взял один из ящиков с пивом в руки. Всего их оказалось три. Аккурат каждому. — Не виски конечно, но тоже сойдет, — с улыбкой заключил блондин, вручая последний из них Кайлу. — Насрать, — все так же безразлично ответил он. Сердце Кенни так и сжалось от тоски. Он не мог сказать, что ему было жаль Кайла. Он считал, что жалость — слишком оскорбительное чувство для человека. Кенни ему сочувствовал, потому что как никто другой знал и понимал, каково остаться совершенно одному. А ещё как никто другой знал и понимал, что такое умереть. Особенно — что такое умереть и попасть в ад, ведь будем максимально честны: Картман явно отошел не в лучший мир. С его-то статистикой. «Ну да ладно, — подумал Кенни про себя, — о покойниках, как говорится, либо хорошо, либо ничего». На самом же деле в глубине души он искренне верил в то, что Картман вполне мог стать приличным человеком, кто бы что о нем не думал и не говорил. Даже не смотря на то, как старательно он поддерживал репутацию куска говна. Ему просто нужен был стимул. Такой же сильный, как любовь Кайла Брофлофски. Жаль только, что любовь эта пришла к нему слишком поздно… — За Картмана! — воодушевленно сказал Кенни, подняв открытую бутылку. — За жиртреста! — За Эрика! Маккормик с Такером слегка удивленно посмотрели на Кайла, обескураженные тем, что он назвал Картмана по имени. Возможно, первый раз за всю их жизнь. — Эрика? — в унисон спросили они, не в силах унять любопытство. — Это его имя, если вы помните. Эрик, — грозно ответил Брофловски, отпивая из бутылки. Парни решили больше не бередить свежую рану, лишь слегка пристыженно кивнули и молча направились в сторону Содосопы.

***

      Дружно осушив уже добрую половину каждого ящика. Кенни, Крейг и Кайл молча любовались горизонтом, свесив ноги с крыши заброшенного здания в самом центре злачного района города. Южный Парк окончательно вымер, получив наконец гордое звание «город-призрак». Кенни видел в этой мертвенной тишине некую романтику — утопию, если хотите. Казалось, что город очистился от всей скверны, что с таким трудом удерживал в себе все эти годы. Он тоже чувствовал своего рода очищение. Все они. Приятное, должно быть, чувство. Они все-таки победили. Пусть с опозданием, пусть с большой натяжкой, но они победили. Город Грехов пал, а вместе с ним, наконец, пали и тиски проклятия, что так долго затмевали разумы жителей и удерживали Кенни здесь… Он отдал почти все, чтобы взамен обрести нечто куда более важное — свободу… «Я не получил финал, который хотел, но я выбираю себя. Даже если остался без апплодисментов…» — А я и не знал, что ты телекинетик, — вдруг заговорил блондин, обращаясь к Брофловски. — Я и сам не знал, — ответил он, усердно продолжая что-то мастерить из картонных коробок. — А может, просто забыл. Крейг все то время, что они пили, лишь молча созерцал мир вокруг и еле заметно улыбался. Ему нравилось то, что он видел. Чудесный город — без прошлого, без настоящего и без будущего, — чистый город. Кенни смотрел на него тайком со светлой печалью в глазах и размышлял о чем-то своем. О том, что он хотел бы остаться с ним навсегда, чтобы выстроить заново новый мир — их мир, лишь для них двоих. Но ему, глупому юному герою, все ещё казалось, что он недостаточно хорош для него. Недостаточно хорош для любви в принципе. Кенни хотел уйти. Дать Крейгу шанс зажить наконец нормальной жизнью. Жизнью, где он не будет изо дня в день созерцать его смерть и зарывать тело в саду за домом. Он и так пережил слишком много за свои восемнадцать лет — настолько много, что его психика дала трещину. Кенни не должен это усугублять. Кенни должен уйти…** — Ладно, пацаны, я пошел, — в очередной раз засобирался Брофловски. — Эй, чел, а как же пиво? — взволнованно спросил Кенни, на время отбросив все свои мрачные мысли. — Возьму с собой. Мне и правда пора. Крейг промолчал и в этот раз, лишь окинул бывшего одноклассника понимающим взглядом и протянул ему руку. — Удачи вам, пацаны, — сказал Кайл, притянув Крейга, а затем и Кенни в свои объятия. — Я люблю вас. Парни немного опешили, но все же обняли одноклассника в ответ. После этой душещипательной сцены Кайл взял в одну руку уже наполовину опустошенный ящик, в другую руку — свою поделку из картона и, не проронив больше ни слова, удалился с крыши, оставив Маккормика и Такера в молчаливом смятении. — Как думаешь, к чему это он? — наконец подал голос Крейг. — Не знаю, — ответил Кенни, — но явно не к добру. — Парни переглянулись, размышляя, стоит ли пойти за ним, но все же решили не делать этого. Каждому нужно побыть наедине со своим горем. Это главный и самый болезненный этап после потери чего-то очень ценного. Ведь погружение в чужую боль не ослабит последнюю. Мы просто получим чуть больше горюющих людей, которым для выхода из этого состояния уже может понадобиться кто-то ещё. «Можно потерять что-то одно и что-то другое, а потом обнаружить, что потерял почти всё…» — Знаешь, я должен сказать тебе кое-что очень важное, — неуверенно начал Кенни, делая большой глоток из бутылки. — И что же? — настороженно отозвался Крейг. Кенни сглотнул ком в горле и медленно поднялся на край парапета. — Я должен уйти, Крейг, — едва сдерживая слезы, прошептал Кенни. — О чем это ты? — испуганно спросил Крейг и без резких движений, словно боясь спугнуть, сделал шаг навстречу. — Я бессмертный, Крейг! Я не могу сдохнуть! — почти в истерике закричал Кенни, покачиваясь. Крейг вперился в него ошарашенным взглядом, боясь сдвинуться с места, чтобы удержать Кенни от неминуемого падения. Но Кенни не упал и, снова сделав очередной глоток, продолжил: — Никто и никогда не помнит, как я умираю, Крейг. Я привык к этому, но я не хочу такой жизни для нас. Я не хочу такой жизни для тебя. Ты и так перенес слишком много. Потерял Твика. Да всех потерял! А я лишь эгоистично хотел почувствовать себя свободным. Но свобода это просто поводок, которой всегда можно укоротить! Я… Я… Я просто не могу… — тут резкий порыв ветра покачнул и без того неустойчивого блондина, и он все-таки начал падать, выронив бутылку из рук. Вся жизнь Крейга в этот самый момент пронеслась у него перед глазами. Мерзкое рождение, странное младенчество, утомительное детство, отвратительное юношество… и Кенни. Лишь он один осветил его жизнь настолько, что все плохое меркло пред ним. Преданный, храбрый, умный, взбалмошный, похотливый, самый веселый и в то же время самый несчастный, неубиваемый и такой любимый — Кенни. — Нет! — Крейг в последний момент схватил его за воротник парки и трясущимися руками притянул к себе, что было сил. — Я помню, Кенни. — Что? — не осознавая происходящего, пробубнил блондин куда-то в шею Такера. — Я помню, — повторил брюнет, подняв его заплаканное лицо. — Помню все с тех самых пор, как узнал тебя по-настоящему. Вижу и помню каждый блядский день. И все равно люблю. — Правда? — спросил Кенни, немного придя в себя. — Правда. Я думал, что окончательно сошел с ума. Но все равно не хотел терять тебя. И не хочу. Никогда. Крейг глубоко вдохнул, еле сдерживая собственные слезы, и, вложив всю любовь, что так долго пряталась в нем, произнес: — Останься… Кенни посмотрел на него невидящим взглядом, громко всхлипнул и разрыдался прямо на плече Такера. — Что с тобой? — спросил брюнет, нежно взъерошив блондинистую голову. — Ничего… — все еще всхлипывая, ответил Кенни. — Просто еще никто не просил меня остаться. — Тогда я буду первым. — Ты и правда пойдешь на это? — Да. — Но это же… — Безумие? И пусть… Пусть я не способен нести на себе груз испытаний, я могу нести тебя…

***

Однажды ты полюбишь человека больше своей жизни, но это не тот, с кем ты ее проведёшь…

      Последняя бутылка пива почти закончилась. Брофловски все еще сидел на крыше самого высоко здания в городе и аккуратно склеивал между собой два крыла из картона. Склеивал бережно, чтобы не повредить, с любовью, склеивал и продолжал напевать. There's fear and darkness all around you. The criminals are on the run. So you keep hangin' in the dark. I'll hunt you down cause I'm the dog. I'm the dog, the big bad dog, I'm the dog…*** Когда пиво наконец закончилось, а хлипенькие крылья были закреплены на теле, Кайл встал на край крыши и посмотрел вниз, с теплотой в душе вспоминая день из детства. — Со времен Коперника человек мечтал о полете, — воодушевленно начал Картман, стоя на крыше своего дома с картонными крыльями за спиной. — В этот исторический день позвольте мне… — Хорош трепаться! Прыгай давай! — раздраженно крикнул Брофловски. — Заткнись, дай речь закончить! В этот исторический день мы вспоминаем братьев Райт, Орвилла и того, второго, чьи мечты и идеи вдохновляли не одно поколение… — Да не прыгнет он, — между делом вставил Стэн. — И вот сейчас идея нового человека начинает новую эру воздушных путешествий, доказывая мощь воображения разума и волшебство полета. Закончив речь, Картман уверенно ступил с края крыши и пластом рухнул вниз. После чего три дня пролежал в коме, а потом возомнил себя экстрасенсом. Позже Кайл повторит его трюк, приобретя при этом самую настоящую силу. Но это уже совсем другая история… Кайл улыбнулся, позволяя скупой слезе скатиться по щеке, а затем рухнуть вниз, в свободное падение. Как рухнул Картман в детстве, как рухнул после него Кайл, пытаясь найти настоящего преступника, пока мелкий жиртрест сажал кого ни попадя. И как рухнет сейчас… «Ну что ж, тот кто любит должен разделить участь того, кого он любит… — подумал Кайл про себя. — В ярости ты был неистовым. Ты был радостью, ты был убийством. Ты знал жизнь целиком, а не какую-то её ничтожную часть. Ты любил меня таким… Я прилечу к тебе, моя тупоголовая любовь. Жди меня внизу, Эрик…» Расправив «крылья», Кайл, сам того не осознавая, точь-в-точь повторил слова восьмилетнего рыжего мальчишки, каким был когда-то. Хотя сколько прошло? Два года? Два дня? Два часа? Черт знает, когда такое могло быть. Им тогда казалось, что у них целая вечность впереди, обоим казалось. Получается, вечность назад это все и было… — Так, попробуем… Со времен Коперника человек мечтал о полете. В этот исторический день… Ай, хрен с ним. — Так, попробуем… Со времен Коперника человек мечтал о полете. В этот исторический день… Ай, хрен с ним. И Кайл полетел. В свободное падение. Где нет загубленной жизни, несбывшихся мечт, потерянных близких и боли. В вечность. — Кайл, — едва дыша прошептал истекающий кровью Картман. — Что? — уже не сдерживая без конца льющиеся слезы, спросил Кайл, бережно держа его голову. — А ведь я и правда подменил этикетки, — с улыбкой ответил он на последнем издыхании. — Я знаю, Эрик, я знаю…

Он не помнит слово «да» и слово «нет». Он не помнит ни чинов, ни имен. И способен дотянуться до звезд, Не считая, что это сон. И упасть, опаленным Звездой по имени Солнце…