До следующего раза

Сила не в жетоне, не в пушке. Сила — в обмане. Когда лжешь напропалую, а весь мир готов тебе подыграть. И как только все вокруг соглашаются с тем, что им в душе противно, считай, ты взял их за яйца…

*pov Картман*       Стоя у руин бывшей церкви Южного Парка, в моей голове была лишь одна мысль: «В какой момент своей жизни я свернул не туда?» Справа от меня стоял Кайл Брофловски — мой лучший друг и моя истинная любовь. Сильный, смелый, упрямый, страстный, неукротимый и… РЫЖИЙ! Я настолько сильно любил его для того, чтобы в полной мере осознавать все его недостатки, но также настолько сильно ненавидел и для того, чтобы заметить краем глаза дрожь в его руках. Вы, наверное, думаете, что должно быть наоборот? Я так не считаю. Просто любить кого-то — легко, а вот ненавидеть… Для любви не нужен постоянный мозговой процесс. Во всяком случае, мы не в силах осознать его в полной мере. А вот для ненависти… Ты должен изо дня в день думать обо всех бесячих тебя мелочах, чертах характера, движениях, словах. Поддерживать постоянную ненависть тяжело. Но еще тяжелее любить вопреки ей. Я ненавидел этот тремор в его руках, скрежет идеально ровных еврейских зубов в минуты сильного стресса, громкий храп, когда он спал, нежность, которую он во мне пробуждал, и то, — в особенности то, — что он вынуждал меня выходить из зоны комфорта. Я ненавидел его за то, что любил. Но все равно продолжал ненавидеть и любить. — Вопрос… Ты умрешь за меня? — властно спросил шатен, возвышаясь над полуголым телом еврея в своей постели. — Да. — Слишком просто. Будешь ли ты жить для меня? — Да. — Осторожно. Никогда не произноси эту клятву не подумав. Страсть приводит к уступкам, уступки — к подчинению. Ты хочешь этого? — Хочу… Эрик закатил глаза от еле сдерживаемой похоти, ласково провел пальцами вдоль точеных скул, затем склонился как можно ближе к его лицу и прошептал в самые губы: — Скажи это. Проси… — Прошу, — едва слышно простонал Кайл, ставя на кон все свое существо. — О боже, как же ты… хорош… Mein kleines geiles monster… * Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в тёмном переулке. И мгновенно поразила нас обоих. Так поражает молния. Так поражает финский нож…** Он был прекрасен… Идеальный, во всем своем несовершенстве. И я умру за него ровно в такой же степени, что и он за меня. А может быть, и больше. Этот бой для тебя, мой дорогой еврейчик. За тебя…

***

*pov Кенни*       Как бы усиленно мы не думали над этим планом, он все равно остался таким же глупым и безнадежным. Сегодня могут умереть все, кого я по-настоящему люблю и ценю. Но эту жертву я готов принять. В этой войне с самим собой я потерял так много… Но в то же время приобрел нечто настолько ценное, что за него и умереть не грех. В очередной раз. Моя семья, мои друзья, моя любовь… Я так сильно старался ради вас, но не смотря на это — разрушил абсолютно все. И пусть добро здесь не в фаворитах, я все равно верю в то, что Город Грехов рано или поздно падет. Если и не от нашей руки, то вместе с нами… — Ну что, уебки, — воодушевленно начал Картман, — сколько время?! — Время рвать жопы! — в унисон ответили все присутствующие. И, не говоря больше ни слова, мы ступили в руины наших поломанных судеб… — Удачи тебе, пацан… — тихо произнёс Маркус, стоя возле старого дуба, после чего развернулся в противоположную сторону и навсегда скрылся из виду в закатной дымке Южного Парка.

***

— Ты жаждешь цивилизации пацан, но цивилизация — это не естественно. Это стечение обстоятельств. А мы варвары, и варваство должно побеждать. Живи полной жизнью, вкушай сочное красное мясо, испей вина, обжигающее небо, познай горячие объятия множества женщин. И будем мы жить, будем гореть жизнью, будем рубить. А твоя жажда цивилизации — это поиски иллюзий. Отринь её. — Цивилизация — это не естественно. Мне это не нужно. Ничего. И никто.

***

«…Только помните, если вы смотрите в лицо зла — зло смотрит на вас в ответ…»

       Заброшенное помещение за церковью, в которые мы вошли, оказалось слишком темным для того, чтобы что-либо разглядеть. Мы сделали еще пару неуверенных шагов, после чего свет внезапно зажегся, и нашему взору предстал Оябун на пару со своими приспешниками. — Памятное местечко для встречи, не так ли, друзья мои? — раздался радостный голос Оябуна со второго этажа. — О, да… — саркастично ответил Картман, оглядывая полуразрушенные временем стены, выломанные стулья и дырявую крышу. — Выбрать актовый зал католической церкви местом для бойни определенно было лучшей идеей, хуй узкоглазый. — Ох, кто же это у нас тут? — будто умилившись его бессильной злобе, отозвался японец, вольяжно облокачиваясь на ветхие балконные перила верхнего яруса. — Кенни, неужто ты решил привести друзей себе на подмогу? — Да пошел т… — тут мое возмущение резко оборвалось на полуслове. За спиной Оябуна стоял не кто иной, как Чаки… — ТЫ… Японец лишь раскатисто рассмеялся в ответ. Настолько громко и безумно, что даже Чаки слегка напрягся. — Ох… — утирая псевдослезу, заговорил наконец Оябун. — Ты и правда настолько глуп, Кенни? Я лишь раздраженно скрежетал зубами, судорожно пытаясь восстановить в своей памяти все события последних месяцев. — Тогда позволь напомнить тебе, моя драгоценная принцесса. Чаки кун — моя правая рука! — воодушевленно продолжил японец, избавляя меня от последующих мозговых потугов.       Ощутимый толчок откуда-то сзади заставил меня развернуться на все 360 градусов в поисках новой угрозы, но горизонт, как и прежде, был абсолютно чист, если не считать едва различимую тень с непонятными японскими символами на куртке, которая продолжала стремительно удаляться во тьме. — Б-б-боже м-м-ой, о-н-ни, уб-б-били, К-К-Кенни! — Сволочи! — Не… может… быть, — пребывая в полнейшем шоке, промямлил я. — Это же… — О да, моя принцесса, да! А ты думал, ты у нас один такой особенный?! Чаки один из самых ценных экземпляров в моей коллекции. Киллер, каких поискать, да к тому же с невероятно полезной способностью — он видит будущее! — Моё почтение, принцесса. — И это ты называешь почтением, хуй узкоглазый?! А ну живо освободи меня, иначе я за себя не отвечаю! — Прошу прощения, достопочтенная принцесса. Твои непутёвые похитители уже понесли строгое наказание. Чаки немного перестарался в попытке усмирить тебя, когда ты внезапно очнулся раньше запланированного времени. — Но… — Но что?! — насмешливо отозвался уже сам Чаки, гордо демонострируя перебинтованную левую руку с отуствуюшим указательным пальцем. — Вы все просчитались, тупоголовые кретины! — И то верно, — тут же взял слово японец. — Да-да! Чаки может видеть будущее. Более того, он даже способен предугадывать его исход! Думаешь, так просто было отследить тебя, мелкий засранец?! — обращаясь уже непосредственно ко мне, продолжил он. — О не-е-ет! Это все Чаки! Он следил за тобой с самого нашего появления здесь… И до Тони, и после, и во время! Каждый твой шаг, каждое твое действие, каждую твою смерть! Результаты всех твоих решений уже были заранее известны. Думаешь я просто так не тронул твою сестру и родителей?! Я позволил тебе их вывезти лишь за тем, чтобы у тебя остался действенный стимул на меня работать! Даже ключи от той старой развалюхи, где ты занимался всякими непотребствами с этим отморозком, были намеренно украдены. Мы заранее знали к чему это приведет… Чаки заранее знал к чему это приведет. Все ниточки, так виртуозно протянутые нами, упорно вели тебя ко мне в руки. Тебе самой судьбой было предрешено оказаться сейчас здесь! Но всякому терпению, мой милый Кеннет, рано или поздно приходит конец, поэтому либо ты соглашается на все мои условия прямо сейчас, и мы спокойно уходим без лишней крови, либо все твои друзья… — продолжать он уже не стал, лишь подвёл два пальца к своему виску и пафосно изобразил выстрел. Мое тело резко сковал неописуемый ужас от осознания происходящего… Оябун с самого начала предвидел каждый наш шаг. Каждый МОЙ шаг! Сделка с Тони, их приезд, сотрудничество с Якудзе, все мои смерти, школа, работа, переезды, даже Крейг… — Ну все, блять! — окончательно разьярился жиртрест, не стерпев столь откровенного злорадства в голосе японца. — Хана тебе, узкоглазый! — Картман стремительно, насколько это было возможно с его комплекцией, попытался достать оружие, но прежде чем он успел им воспользоваться, раздался оглушительный выстрел…

***

      Внезапный громкий звук и последующий за ним глухой удар, вновь вернули меня в страшную реальность. — Картман! — пронзительно закричал Кайл, заглушая раскатистое эхо от пистолета. Когда я и Крейг наконец повернули головы в сторону шума, было уже слишком поздно. Эрик лежал на холодном бетоне практически без чувств, а из его груди резкими и непрерывными толчками сочилась густая красная жидкость… Кайл едва успел ухватить его за голову, чтобы тот не разбил ее об пол при падении. — Только что, — гробовым голосом начал я, встретившись взглядом с ухмылющимся Чаки. — ты предрешил свою судьбу, ублюдок. Собрав всю свою ненависть в один огромный горящий ком, я готовился сделать самое страшное, на что только был способен, — призвать их. Но не успел я как следует состредоточится, как вдруг почувствовал какие-то странные вибрации, похожие на землетрясение. — Что это? — еле слышно спросил у Чаки Оябун. — Не знаю. Этого я не… Но договорить у него не вышло, потому как ударная звуковая волна сбила с ног абсолютно всех присутствующих в помещении. Мне понадобилось всего пару секунд, чтобы понять, что причиной этого «катаклизма» стал не кто иной, как Кайл Брофловски. Его душераздирающий крик, полный боли, отчаяния и ненависти, продолжал разливаться по всему залу неукротимой лавиной, спровоцировав образование огромной трещины в шатком фундаменте полуразрушенного здания. Она продолжала оглушать и разрушать все на своем пути до тех пор, пока Кайл не потерял сознание от бессилия. — Что за… Чего вы стоите как истуканы?! Убейте этих выблядков к чёртовой матери! Всех, кроме Кенни! — едва придя в себя, рявкнул Чаки, пытаясь привести в сознание Оябуна. Видимо его прозорливость оказалась далеко не такой безграничной, как хотелось бы. В этот же момент я услышал множественные выстрелы из оружия всевозможного калибра. Но ни одно из них не достигло своей цели. Тут же открыв инстинктивно зажмуренные глаза, я с ужасом обнаружил вокруг себя полупрозрачный синий купол, по инерции созданный Крейгом. — Я не смогу удерживать его слишком долго, — еле сдерживая слезы, сказал Такер, смотря прямо на меня. — Уходи, — едва слышно прошептал я, снова начиная накапливать огонь ярости внутри себя. — Кенни, не надо… — тут же ответил он, с трудом удерживая защиту. — Я сказал, УХОДИ! — не своим голосом повторил я, подняв к нему уже полностью почерневшие глаза и чувствуя стремительно разгорающейся жар в груди. — Кенни, ты… — Ты ведь не глупый мальчик, Кенни. Ты должен понимать, что разрушение и смерть — неотъемлемая часть моей работы. Я ведь Сатана. Но ты мне нравишься, Кенни. Правда нравишься. И в знак моих самых добрых намерений я скажу тебе кое-что очень важное. И если ты действительно тот, кем я тебя помню и считаю, то ты запомнишь мои слова… — И что же это за слова? — Ты… — …можешь контролировать это. — Что? — на мгновение придя в себя, отозвался я. — Ты не обязан выбирать тьму, Кенни, — уже громче повторил Крейг, старательно перекрикивая непрекращающийся шквал выстрелов. — Ты в праве выбирать свою судьбу! Как и все мы! Что посеешь — то и пожнешь! И тут меня осенило… — Ты можешь выбрать свет, Кенни! И как бы я ни хотел, чтобы ты примкнул ко мне, я всеми фибрами своей проклятой души верю в то, что ты выберешь свет! В это же мгновение огонь в моей груди погас, а проклятые души, что неистово неслись ко мне прямиком из ада, остановились на полпути. Я снова открыл глаза и увидел ярко-голубой свет, исходящий от Крейга. — Я не позволю тебе этого… — прошептал он. После этих слов голубой свет стал исходить уже от всего его тела. — Большинство людей не ценят жизнь. Но только не ты, Кеннет. И не теперь…*** — произнёс на последнем издыхании Оябун, перед тем, как с блаженной улыбкой окончательно покинуть этот бренный мир. Продолжая удерживать защитный купол надо мной, Кайлом и Картманом, Крейг глубоко вдохнул и надавил на него что было сил, окончательно высвобождая всю энергию, что копилась в нем все эти долгие годы. И она, во всей своей неукротимой мощи, преобразовалась в сильнейший взрыв за всю историю Южного Парка, полностью стирая с лица земли Якудзе, актовый зал, церковь и вообще все, что находилось в радиусе трех миль…

Этот подлый город… Кого не может развратить — пачкает. Он замарал тебя…