Тот, кто ищет

      Северус       С холма, куда я трансгрессировал, был виден почти весь убогий наш городок, трубы фабрики, станция железной дороги, река и лес. Сюда мы с Лили когда-то забирались, чтобы поболтать, обсудить магию — без назойливой Петуньи, которая постоянно вредничала. Даже домашнее задание мы чаще всего делали именно здесь, потому что дома Петунья всеми силами мешала Лили — случайно пролитые на работу чернила, «пропавший» учебник… а моему отцу лучше было не показывать волшебные учебники и всякое такое. Не видя магии, отец мог спокойно думать, что его чокнутый сын просто учится в какой-то закрытой школе. Только и всего.       Место было удобное: ты всех видишь, а вот тебя до поры до времени — никто. Можно было не бояться, что кто-то застукает странных подростков, пишущих перьями на пергаменте, в окружении странных книг и в компании совы Лили, Альбы. Лили очень любила сову, и та часто кружила над нами, когда мы добросовестно писали эссе, рисовали таблицы и чертили схемы.       Налетал холодными порывами ветер, трепал еле пробивающуюся траву; сквозь туман слабо просачивалось солнце. В отдалении кто-то гулял с собакой. Парочка бодро бежала трусцой по склону. К станции подходила электричка. Удобное место для того, чтобы расправиться с крестражем: и недалеко от дома (вдруг станет так плохо, что трансгрессировать на большое расстояние я просто не смогу), и в то же время не прямо в гостиной. Я же не идиот, чтобы тащить всякую дрянь к себе.       Я накинул чары, отпугивающие маглов. Чары тишины. Сигнальные чары. Глубоко вздохнул, привычно очищая сознание. Это было приятно — как снять тесную обувь после долгого, тяжёлого дня. Даже удивительно, что именно очищение сознания так трудно давалось тем, кто пытался овладеть ментальной магией. Люди цеплялись за воспоминания и чувства — даже за мучительные, страшные, как у Гарри. Для меня же это было легко. Раз — и прошлое на какое-то время перестает иметь над тобой власть.       Чаша Пенелопы Пуффендуй. Красивая, но изящества в ней не хватает — как, впрочем, и самой Пенелопе. Судя по сохранившимся источникам, Пенелопа была простой. Близкой к природе, как вежливо сказали бы некоторые. Она представлялась мне чем-то похожей на Помону Спраут. Я не презираю таких людей, конечно: порой их магия гораздо изобретательнее, чем у других, поскольку идет не от головы, а управляется инстинктом, чутьем. Но говорить мне с ними обычно не о чем.       У Дамблдора была теория, что каждый крестраж будет защищаться по-своему: дневник давал маленькой Джинни Уизли внимание, признание и уважение, которых ей так не хватало. Кольцо Мраксов чуть не свело Альбуса с ума обещанием вернуть тех, перед кем он много-много лет чувствовал свинцовую вину.       Медальон… напомнил мне о том, как я предал Лили — только он не знал, что я и не забывал об этом. Удар получился вполсилы.       Что же чаша Пенелопы Пуффендуй? Судя по поведению Драко, она надавила то ли на его подозрительность, то ли на тщеславие — и того, и другого у Малфоев всегда было в избытке.       Какую тактику крестраж предпримет со мной? Я еще раз глубоко вздохнул, закрыл глаза и поставил ментальный щит — не слишком крепкий (я должен был быстро и ясно соображать), но и не слишком тонкий (кто знает, какой силы окажется эта дрянь). Цвета и звуки стали слегка приглушенными, точно на меня опустили стеклянный купол.       Из мешочка я достал свои лабораторные перчатки. Вынул и обмотал вокруг запястья ленту-контроллер (такую же я оставил Поттеру для тренировки): поможет прийти в себя, если вдруг что. Потом аккуратно выудил палочкой клык василиска с давно высохшими пятнами крови.       Незадолго до своей смерти Альбус спускался в Тайную комнату, чтобы достать клыки оттуда — знал, что для уничтожения крестажей они будут самым удобным средством. Все-таки Адский огонь, которым я пользовался в прошлый раз, — вещь очень опасная, ненадежная и отнимающая много сил. Не говоря уже о том воздействии на душу, которую всегда оказывала темная магия, явно или неявно. Когда Гарри объявился в комнате Амбридж с медальоном Салазара Слизерина, нужно было действовать быстро, и я предпочел использовать Адский огонь, чтобы уничтожить эту дрянь поскорее. Кто знает, что могло бы произойти, пока я бы добирался до Хогвартса, шел к тайнику с клыком василиска, возвращался в Учреждение… Я видел, что способен сделать крестраж даже с такими волшебниками, как великий Альбус Дамблдор. Он плакал, как ребенок…       Золотая чаша с выгравированным на ней барсуком выглядела самой настоящей из всего окружающего. Все вокруг было временным, тленным, примитивным и пошлым — она же пришла из глубин времен. Я никогда не испытывал особого благоговения к древности, антиквариату и даже к волшебным реликвиям, но сейчас ощутил трепет. Уничтожить — ее? К этой чаше прикасались руки Основательницы Хогвартса. С помощью этой чаши творилось древняя магия…       А потом Лорд осквернил ее частицей своей души.       Осквернил или… вдохнул новую жизнь? Лорд осмелился провести запрещенный ритуал… но оставаться в рамках правил — это же для примитивных обывателей, скучных трусливых овец, боящихся кинуть взгляд в области, неподвластные их пониманию…       А если волшебник от природы наделен сильным магическим потенциалом — то разве не преступление прятать его, отказываться от возможностей, которые могут продвинуть магию далеко вперед?       Запястье запылало — сработала лента. Я очнулся — сидящий на траве, нежно держащий чашу на коленях.       А крестраж был хитрее, чем я думал: уже умудрился влезть мне в мозги, хоть я и был настороже. Мысли, которые крестраж пробудил, не были чем-то новым: примерно так я и рассуждал, когда примкнул к Лорду.       Я положил чашу на траву и покрепче сжал клык василиска. Один удар — и все. Альбус знал, что не доживет до момента, когда Лорд снова станет всего лишь смертным, но я надеюсь, смогу увидеть лицо Лорда в тот момент, когда он поймет, что его гениальная тайна давно раскрыта. Что его безграничное могущество — осыпающийся песчаный замок…       Он сломал мне жизнь — и я смогу ему отомстить. За надежды, мечты и желания, которыми он воспользовался. За то, что вся молодость была загажена, исковеркана — как эта чаша, чья жизнь предназначалась для другого, для света магии, а ее осквернили, пропитав кровью и грязью.       Когда я пришел к Лорду, мне казалось, что это все мои детские годы были годами унижения и бессильной злобы, и только сейчас наступает время величия. Все увидят, кто я. Что могу. Чего я достигну вместе с тайным знанием, к которому Лорд откроет мне дорогу. Что род и деньги не важны, если ты талантлив. Пусть эти аристократишки кичатся своими предками! Я не собака на выставке, чья родословная определяет ценность. (Лорду, как потом оказалось, родословная тоже была важна. Но это я понял потом).       Необязательно было бить по чаше изо всей силы, но я вложил в этот удар всю ненависть. Клык вошел в металл, как в масло.       Чаша завалилась набок, пронзенная насквозь — как смертельно раненое животное. По ее поверхности пошла рябь, точно металл плавился в печи. Из трещин начала сочиться кровь, и я отодвинулся, чтобы ни одна капля меня не задела.       И тут с неба обрушился вой. Что-то сжало мне горло, и я рухнул на траву, хватая ртом воздух. На уши давила невидимая волна, все сильнее и сильнее. Как больно, черт. Если бы не ментальный щит, я бы вопил изо всех сил.       Вспышка пронеслась над моей головой, сбив верхушку куста и обдав жаром волосы. Авроры. Это облава. Они позаимствовали тактику у Пожирателей — столько раз мои бывшие друзья нападали так на магловские деревни…       Трясущимися пальцами я дотянулся до откатившейся палочки. Дезилюминационные чары, срочно. Трансгрессировать я сейчас не смогу… Только это поможет. Разве что на меня наткнутся случайно или наступят в суете.       На холм со всех сторон поднимались авроры. Их было человек пятнадцать.       — Ищите! — донесся до меня знакомый голос.       Я лежал, полупарализованный, за большим кустом. Сквозь ветки, которые колыхал ветер, было видно, как на холм поднимается Родольфус Лестрейндж.       Он-то как здесь оказался? Господин министр не сопровождает авроров на рядовых вылетах.       Или это не рядовой вылет? Или он давно следит за мной, и теперь решил поймать с поличным, застукать на месте преступления? Чтобы Лорду было очевидно мое предательство? Беллатриса постоянно рвалась открыть глаза Лорду на мою низкую душонку и продажное нутро. Его это, впрочем, лишь забавляло.       Но... тогда Родольфус должен знать о крестражах. Тогда он бы ни за что не допустил, чтобы я разрушил чашу. Уничтожение частицы своей души Лорд не простит никому, и участь Родольфуса будет не менее грустной, чем моя.       — Ищите! — повторил он, и авроры рассыпались по склону. На его лице было написано нетерпение. Не так часто я видел у него эту эмоцию: отпрысков из аристократических семей приучали скрывать свои чувства.       Я пытался оторвать голову от земли — надо было трансгрессировать как можно скорее. Боль будто грызла мозг изнутри. Тактика Пожирателей… Кто-то из моих друзей юности придумал сразу кидать это заклинание, чтобы вывести из строя побольше людей, не дать сбежать...       — Карта не врет? — спросил Родольфус у молоденького сотрудника министерства, крутившегося рядом с ним. Они медленно шли по тропинке, направляясь к тому месту, где лежал я.       — Погрешности, конечно, есть, — с готовностью ответил тот, — но обычно это не мешает...       — Какие погрешности? — перебил Родольфус, оглядываясь по сторонам. Несмотря на нескольких авроров позади, которые, видимо, выступали его щитом, он не терял бдительности.       — Н-ну, скажем, метров сто... триста...       — Так сто или триста?       Сотрудник начал заикаться, его мышиное лицо вспыхнуло.       — М-мы не знаем точно... На тестах получалось по-разному, однако... в реальности это обычно не мешает поймать нарушителя... Сейчас на карте в-вы видите след сильного заклинания — такое, в-возможно, сотворил кто-то из с-сторонников Дамблдора... это не б-бытовая магия… Мы знаем, что они устраивают д-диверсии...       — Но не в магловском же районе, Дориус, — раздраженно сказал Родольфус. Они приближались ко мне. — Вы вообще видели, где мы находимся? Что Ордену Феникса или любым сторонникам Дамблдора здесь делать? Магическое поселение в стороне. Если сигнал пришел оттуда, то ваша погрешность — не триста метров. С таким успехом можно ставить метку на весь Лондон!       — Я... Я не знаю, что сказать, господин министр. Мы... доработаем схему...       — Вы понимаете, что Лорд в любой момент может поинтересоваться нашими успехами? Вы, конечно, не пострадаете — отвечать за все буду я. Но я не забуду, кто меня подвел. Поверьте, вы забудете не только о карьере в Министерстве, но и о любой нормальной магической работе. Навсегда.       Лицо сотрудника — Дориуса — то краснело, то бледнело.       — Н-но… вспомните, господин министр… именно так мы накрыли од-дно из убежищ под Ливерпулем… Там б-были сторонники Гарри П-поттера…       — Пока это единственное, чем вы можете гордиться, Дориус…       Тропинка огибала кусты, за которыми лежал я. Если они на меня наткнутся (я невидим, но не бесплотен), то все поймут. А чаша, которая валяется в двух шагах, заинтересует Родольфуса еще больше. Он, конечно, не удивится, что я использую по-настоящему мощную магию (он помнит мои эксперименты в молодости), но его насторожит, что я занимаюсь этим здесь. Не в лаборатории в Хогвартсе, не где-нибудь в одной из резиденций Лорда, не в особом природном месте (пещере, лесу, побережье), а в двух шагах от магловского городка. Он сразу поймет: мне есть, что скрывать.       — Так. В следующий раз, когда вы добьетесь настоящих результатов, отправьте мне Патронуса, — сказал Родольфус, останавливаясь. — У меня нет лишнего времени, как у вас, чтобы тратить его на прогулки.       Он трансгрессировал с негромким хлопком. Дориус замер, нелепо открыв рот. Он явно подыскивал решающий аргумент, но с Родольфусом никакие слова не помогли бы. Не приведи Господь такого начальника, как Родольфус.       — Дориус, здесь только маглы, — подошел к нему запыхавшийся аврор. — По-моему…       — Меня не интересует твое мнение! — рявкнул побагровевший Дориус и заспешил по тропинке со склона.       Авроры трансгрессировали один за другим. Понемногу заклинание, выжигающее мозг, ослабевало. И вот я, хватаясь за ломающиеся ветки, кое-как сел. Пот лил с меня градом.       Вот она, новая разработка Министерства, о которой так таинственно говорил Родольфус. Как я не предположил, что на карте может отразиться выплеск от уничтожения крестража! Я думал, карта видит только мощные заклинания, а действовал я клыком василиска. Но, видимо, карта показывала разовые всплески, изменения магического фона — неважно, что было причиной, заклинание с использованием палочки или работа с артефактом...       Умно. Талантливо. Не думал, что такое возможно. У них в отделе явно работает кто-то очень одаренный — вроде Минервы МакГонагалл в молодости (только без ее железных моральных принципов). Кто-то, кто наслаждается возможностью показать свои способности, получая при этом огромное финансирование. Наверняка Родольфус их ни в чем не ограничивает: такая разработка вознесет его в глазах Лорда и даст позже возможность расправиться с неугодными. Поэтому он, можно сказать, работает сейчас и на Лорда, и на себя…       Мир качался из стороны в сторону. В таком состоянии трансгрессировать даже на короткое расстояние небезопасно. Придется тащиться до дома пешком, будто я и в самом деле магл.       Пошатываясь, я побрел вниз по склону, к станции. Несмотря на мантию, всю в земле и грязи, всклокоченные волосы и хромоту, я не вызвал ни у кого ни малейшего интереса. Шатающиеся пьяницы и прочий сброд в этом районе были не редкость.       В доме, оставшемся от родителей, я старался бывать как можно реже. Безликий в ряду безликих домов, окна смотрят на мусорные контейнеры. Ветер разносит мусор по улице. Из соседского окна орет телевизор. Стены исписаны граффити. Со звоном откатывается из-под ноги пивная бутылка. На повороте, в углу — стойкий запах мочи. Выстиранное белье болтается на просушке у соседского окна. Из какого-то дома доносятся вопли — очень похоже на моего папашу. Женский голос, впрочем, тоже слышится. А моя мать никогда отцу не отвечала — ее просто не научили защищаться.       Я открыл дверь обычным, магловским, ключом, и очутился в пыльной тихой прихожей. Кухню и небольшую гостиную на первом этаже я завалил журналами по зельеварению и другими вещами, которые были мне не нужны в Хогвартсе, но могли понадобиться как-нибудь при случае. Нестандартные котлы, разного рода пособия, учебники, коробки со старыми конспектами, пробирки всех видов… Мне даже доставляла удовольствие мысль, что дом, где ненавидели магию, стал сейчас, по сути, кладовкой для хранения магического хлама. И теперь ты, Тобиас Снейп, ничего с этим не сделаешь.       Каждый раз, бывая дома, я недоумевал: как могла моя мать, Эйлин Принц, жить здесь? Среди всего этого убожества и тупой ограниченности? Неужели она продолжала любить отца — несмотря ни на что?       Или боялась остаться одна? Родители перестали с ней общаться, когда узнали об отношениях с маглом. Рождение внука-волшебника, конечно, несколько смягчило их сердца, и в детстве мы с мамой пару раз бывали на Рождество в доме бабушки и дедушки. Но познакомиться с отцом они так и не захотели, а вскоре и отец запретил матери возить меня к родственникам. Когда я стал старше, понял и еще одну вещь: Тобиаса Снейпа бесило, что богатая родня матери никак нам не помогала, да и по завещанию нам ничего не досталось, ни единого кната.       Все же именно бабушка и дедушка подарили мне мою первую книгу о магии — «Энциклопедия юного волшебника». Я был заворожен картинками, которые двигались, иллюстрациями базовых заклинаний, портретами известных волшебников, рассказами об основных событиях волшебного мира — ведь мать ничего не говорила о мире, в который я должен был войти в одиннадцать лет. Когда мы возвращались домой, она, замявшись, попросила:       — Сев, давай не будем показывать книгу папе? Он может расстроиться…       И без ее слов я знал, что отец будет в ярости.       Я пару лет прятал энциклопедию в дальних ящиках и коробках с каким-нибудь тряпьем, пока отец не обнаружил ее незадолго до моего поступления в Хогвартс. Он заставил мать выбросить «эту мерзость», но мне было уже, в общем-то, все равно: я знал, что совсем скоро отправлюсь туда, где никто не сможет запретить мне читать книги и практиковать магию.       Я доковылял до кухонного шкафчика, в котором стояло несколько бутылок. Хотелось хлебнуть чего-нибудь крепкого. Чашу Пенелопы Пуффендуй, которая пошла трещинами и кое-где оплавилась, будто от сильного огня, я поставил на дешевый раскладной кухонный столик. Половина магического сообщества зашлась бы в истерике, увидь они, как я обхожусь со столь важной (и с исторической, и с магической точек зрения) реликвией. Даже Альбус не одобрил бы. Было время, когда и меня завораживало все древнее, когда я упивался звучанием магии не нашего века… Но не теперь.       У кого и где искать следующий крестраж? Альбус предполагал, что крестражи хранятся в знаковых для Лорда местах. И одно из таких мест я помнил очень хорошо: Лорд как-то раз взял меня туда — «Северус, это место многому тебя научит… Другие не обладают чувствительностью к магии, они колдуют так, как их научили, но в тебе есть смелость и тяга к эксперименту, как и во мне…» Я был безмерно счастлив.       При мысли о том, что придется снова побывать в этом месте, да еще и тащить туда Поттера, у меня волосы вставали дыбом. Но что поделать…       Я поднялся по лестнице на второй этаж, доковылял до спальни. Раньше это была спальня родителей, теперь — моя. Тут почти ничего не изменилось — включая сентиментальные фотографии в ярких рамках, висевшие на стене, которые были дороги матери.       В молодости, судя по фотографиям, отец был очень красив. Яркий брюнет — красота разбойника, рок-звезды… Мать красотой не блистала никогда: худая, нескладная, высокая, она стеснялась своего роста и потому всегда немного сутулилась. Она страдала из-за своего большого носа с горбинкой (который унаследовал я), больших рук и ног. Я знал об этом потому, что как-то наткнулся на ее дневник школьных лет — он лежал в одной из коробок со старыми журналами, газетными вырезками, поваренной книгой и счетами за электричество. В дневнике она писала невидимыми чернилами, но заклинание было простое, почти детское. Прочитать эти записи не составило труда.       Легко представить, как эта девочка, у которой за всю учебу в Хогвартсе не появилось ни одной подруги, девочка, не умевшая ни модно одеваться, ни краситься, влюбилась без памяти в блестящего, харизматичного Тобиаса Снейпа. Он тогда еще играл в музыкальной группе, которую создал вместе с друзьями — смесь рок-н-ролла с чем-то еще. Мать увидела его на концерте, куда ее притащила магловская подруга (от нее моя мать тщательно скрывала все магическое), и понеслось. Это был первый магловский концерт в ее жизни, и впечатления были настолько оглушающими, что Тобиасу Снейпу и стараться особенно не пришлось.       Так и вижу эту картину. Неловкая девушка в белой кофточке и темной юбке, не сводящая с него обожающего взгляда. Он, спускаясь со сцены, как бы между прочим приобнимает ее и ведет к служебному выходу… Одна из фотографий в семейном альбоме и запечатлела их такими: на выходе из паба, под афишей группы, длинноволосый красавец с гитарой наперевес обнимает девушку, которая робко улыбается ему в ответ. Когда это фото попалось мне впервые, уже после смерти мамы, я испытал почти ярость. Как она могла позволять ему поступать так с собой? Да и со мной тоже? Как могла отказаться от магии — даже если не рассчитывала на карьеру в мире магов? Ведь магия — это воздух, которым дышишь, это особый свет предметов, это едва слышный шепот, который, кстати, не все волшебники улавливают…       Лили это понимала. То, как она мимоходом прикасалась к коре дерева, когда мы шли гулять, или кидала камешек в реку, или ловила летящие листья, говорило мне: она чувствует, как мир разговаривает с тобой, чувствует магию, разлитую в воздухе. Ни у кого в Хогвартсе за все семь лет обучения я такого не встречал. Да, эта магия не была боевой. Она была призвана творить красоту, а не сражаться и не защищать своего владельца от темного заклинания.       Жаль, что в этом квартале, в этом доме мне все напоминало не только Лили, но и Петунью. Петунью просто-таки корежило поведение Лили. Она передразнивала сестру, доводя до слез, жаловалась родителям, а однажды (хватило ума и смелости!) заявилась к нам домой и рассказала отцу, что я плохо влияю на Лили. Отец посмеялся над ее словами, но вечером выгнал меня из-за стола, смел на пол мою тарелку и заорал:       — Лили — так твою подружку зовут? Чтоб я вас больше вместе не видел, ясно? Хочешь трахаться — трахайся с нормальной!       — Тобиас… — робко проговорила мать, краснея.       Отец резко развернулся к ней, на пол полетела и ее тарелка:       — Не нравится? Я с ним как мужик с мужиком разговариваю! Пусть нормальных девчонок себе заводит, а не то будет, как я! Мало я от вас терплю? Волшебница, мать твою, а в кармане пусто! Крутую школу кончила, а зарабатывать не научилась! Ни рожи ни кожи, хоть бы сиськи себе хорошие наколдовала!       На следующий день я подкараулил Петунью, когда она шла из продуктового магазина. Под мостом я догнал ее и толкнул к стене.       — Помогите! — Она выронила пакет. Попыталась оттолкнуть меня, но я был сильнее. Прижав ее к стене, я зашептал:       — Слушай сюда. Если ты еще раз придешь к нам, я тебя заколдую, ясно? Попробуй вякнуть что-нибудь про нас с Лили — покроешься такими прыщами!       Она дернулась, запищала, попыталась вырваться. Я прижал ее к мокрой стене еще крепче:       — Или я сделаю так, что все волосы выпадут… Ты же слышала от Лили, что я хорошо варю зелья? Ты думала, можно просто так прийти ко мне домой и трепать языком? Можно натравить моего папашу на нас с Лили?       Петунья вдруг обмякла и заплакала.       — Отпусти… Пожалуйста… Не надо… Не надо… меня…       Она пыталась закрыться, вывернуться, и вдруг я понял, что она думает, что я ее сейчас изнасилую. Я тут же оттолкнул ее:       — Да кому ты нужна, грязнокровка!       Брезгливо морщась, я вытер руки об штаны.       — Ты меня поняла? Что делает Лили — не твоя забота! Заткнись и не отсвечивай!       Я ушел, оставив хнычущую Петунью, которая сидела на земле рядом с рассыпавшимся пакетом. Больше она не пыталась нам помешать. Но ненависть ее, кажется, выросла в геометрической прогрессии.

* * *

      Когда оранжевый свет фонарей протянулся через комнату, я встал. Унылый это был дом, а при свете фонарей — особенно. Не знаю, почему.       Пора было возвращаться в Хогвартс. И думать, как и когда отправиться в то место, где Лорд когда-то учил меня продвинутой магии. И где, вероятно, он спрятал следующий крестраж.