Жемчужина моря

Когда Чонгук открывает глаза, то даже не сразу понимает, что подпрыгивает на месте, потому что кровать подпрыгивает тоже. Он на мгновение зависает, пытаясь рассмотреть нарушителей спокойствия, но яркие лучи обеденного солнца проникают в каюту, погруженную во мрак, из оставленной нараспашку двери и светят прямо в лицо. Должно быть, прошло слишком много времени, и, несмотря на полное физическое здравие, встреча с сиреной отняла у него много моральных сил. После осмотра Джин вынес свой вердикт, что тут не обойтись без постельного режима и витаминок три раза в день. Только вот Чонгук задерживаться в кровати вовсе не собирался. Глаза, наконец, привыкают к дневному свету, и их хозяин с удивлением таращится на Хосока и Намджуна, запихивающих в дверной проем огромное резное зеркало в стариной позолоченной оправе. Виновниками адского шума, который его и разбудил, уже стали тяжелый дубовый стол, разместившийся возле приколоченной полки поперек кровати, чтоб пережидать штурмы, комод на ножках и парочка более мелких предметов, типа высокого подсвечника, которых, как Чонгук точно помнит, перед тем как он заснул, там не было. Все эти вещи скорей были сделаны, чтоб украсить комнатку какой-нибудь милой девицы, но уж точно не вписывались в каюту и уж тем более в заведенный на судне уклад. — Поставьте его в угол, парни, там будет неплохо смотреться! Естественно, Чонгук догадался еще по голосу, кто бы мог так его терроризировать, но до последнего надеялся на лучшее. Правда, когда в каюту вольготно вслед за высоким голосом вплыл Чимин, надеяться уже было не на что. Он, заложив руки за спину, шагами меряет небольшую каюту и останавливается только затем, чтоб высказать: — Маловата будет. Чонгук яростно вскакивает с постели, путаясь в стеганом пледе и чуть не падая, благо успевает ухватиться за одно из новоприобретений принца — дубовый стол (что он вообще за ним делать собрался?) и брезгливо одергивает руку. — Маловато места в твоей черепной коробке! Выметайся и барахло свое забери, пока на ногах стоять можешь! Убью! — Нельзя сказать, что эта идея впервые посетила чонгукову голову, скорее уж она никогда ее и не покидала, в отличие от Чимина, вертевшегося рядом, но в этот раз доставляет куда больше удовольствия. Просто посильнее шарахнуть принца по голове — и все, проблема решена. Только вот у Чимина на сие имеется, естественно, собственное, отличимое мнение. Иногда Чонгуку казалось, что даже совпади их взгляды в чем-нибудь, Чимин бы тут же переметнулся на вражескую сторону чисто из вредности. Он вскидывает голову, отрываясь от изучения ножек комода, и одаривает внимательным взглядом снизу-вверх, от которого Чонгук непроизвольно сглатывает, за что чуть сам не отвешивает себе пощечину. — Убивалка не выросла, — коротко заявляет Чимин, а потом отворачивается обратно к комоду, принимаясь проверять на прочность уже многочисленные отсеки, но вдруг добавляет неожиданно, чем заставляет носильщиков рассмеяться: — Но это ничего, главное, чтоб кое-что другое выросло. Неплохо выглядишь. Чонгук растерянно опускает голову и только теперь понимает, что из одежды на нем всего лишь легкие фланелевые штаны для сна. Никогда прежде он не оказывался в таких неловких ситуациях. Да, он почти раздет, но ведь они все мужчины! Хотя является ли подобное весомым аргументом, когда один из них хочет на нем жениться? Ох уж эти прогрессивные времена! Значит ли это, что Чонгук ведет себя недостойно? Руки непроизвольно скрещиваются на груди, еще никогда ему не приходилось стесняться, но вспоминая внимательный взгляд — вот уж где непристойность в неразбавленном виде — Чонгук предпочитает ретироваться обратно на постель, прячась под спасительным пледом так, чтоб снаружи торчала только взлохмаченная голова. — Откуда все это? — пытается он незаметно перевести тему и отвлечь от безудержного веселья хохочущих гиен, которых почему-то, по глупости, наверно, до этого момента считал друзьями. — Кажется, у нас совсем не было денег, да и лодку с припасами, которые мы отобрали у мельника, — Чонгук морщится при воспоминаниях, какое это отбирание неприятное дело для спинных мышц, — не удалось спасти. — Он виновато опускает голову: в этот раз ему не на кого перекладывать ответственность. Провизия пошла ко дну вместе с останками лодки, на которой Чонгук врезался в скалу с сиреной. Намджун, видимо, замечает муки совести на лице капитана, поэтому, оставляя установку зеркала на Хосока, пересекает каюту и шлепает, немного не рассчитав сил, того в знак поддержки по плечу. Чонгук кряхтит, когда сгибается вдвое, но героически терпит: чего не сделаешь ради дружбы? — Это все Юнги, представляешь? Они с молочными братьями, — Намджун косится в сторону Чимина, вертящего в руках канделябр, — в смысле, с делегацией Его Высочества принца с утра пораньше вновь навестили ту деревеньку, в которой вы побывали накануне. У нас не было выбора, пришлось вернуться, но теперь не переживай, мы держим курс прямо на север. В общем, Юнги — настоящий гений, сразу надо было его к делу привлечь, — тараторит Намджун, не обращая внимания на еще более поникшего капитана и громкий вздох недовольства Хосока за спиной, которому то ли одному тяжело устанавливать зеркало, то ли похвалу магического народа он воспринимает, как личное оскорбление. — Тэхен рассказывал, что он прямо на берегу ворожить начал, так к нему там целая очередь выстроилась! Диву даешься — с виду крохотная, нищая деревенька, а как дело до предсказаний дошло, так они кладовые пораскрывали, последнее готовы были отдать. В результате, у нас и трюм заполнен, и позвенеть в карманах есть чем, вот еще и вещами кое-какими разжились, там, говорят, в ход даже нижнее белье шло, но Юнги отказался. А ведь феи даже не предсказывают будущее! Деловая жилка у него что надо, с таким не пропадем! Чонгука поглотили сразу несколько негативных эмоций, да так сильно, что ему хотелось накричать на них, мол, вставайте в очередь, имейте совесть. Во-первых, он очень сожалеет, что пропустил открытие дома гаданий Юнги. В отличие от остальных своих ребят тот для него оставался закрытой книгой, и сколько бы Чонгук не пытался разгадать его флегматичных взглядов и тяжелых вздохов, орешек оказался куда крепче и отказывался колоться. Неприступным оставался не только Юнги, но и его помыслы и планы. Даже самому капитану он не открыл своих целей и намерений, оставив прошлую жизнь позади, променяв ее в одно мгновение на свободное плаванье. Да чего уж там цели! Чонгук даже не уверен, что вообще Юнги нравится. Чонгук даже не уверен, что Юнги нравится вообще хоть кто-нибудь. Даже принца, которого, как оказалось, ему необходимо оберегать, фей обычно сторонится. Единственный, к кому он проявляет интерес, так то — Хосок, который в насмешку судьбы, без проблем бы отдал пару пальцев, лишь бы оказаться подальше от такого спутника. Благо, что не Хосок, а Чонгук капитан на этом корабле, поэтому члены и без того немногочисленного экипажа остаются не выкинутыми за борт и с целыми руками. А во-вторых, слушать дифирамбы о том, как их от голодной смерти и безвозвратной погибели в пучине мучительных скитаний спас кто-то другой, а не капитан, которому они доверились, почти невыносимо. И ведь Чонгук даже не может возразить, что ему просто всегда Чимин под ногами мешается, все оправдания будут выглядеть жалкими потугами: Юнги-то и с ним под боком справился. Теперь новая обстановка ему претит вдвойне. — Забирайте себе, меня и моя старая каюта вполне устраивала. Чимин быстрым прыжком заскакивает к нему на постель и только каким-то чудом не оказывается на коленях, когда рукой доверительно обвивает шею. Все эти народные мудрости про пригревание змей на груди оказываются очень даже дельными, потому что в следующий момент принц раскрывает рот. — А кто сказал про тебя? Я проснулся сегодня утром и понял, что почему-то до сих пор живу в трюме, еще и с Тэхеном! Мне нужны собственные покои, а парни сказали, что твоя каюта лучшая и как раз подойдет мне. — Где-то на этих словах Чонгук чувствует облегчение, но вовсе не душевное, просто Намджун с кровати ретировался обратно к Хосоку в угол, чтоб до советчиков дотянуться было сложнее. — Но как я мог жить в твоей берлоге?! Пришлось немного оживить обстановочку. Ну что ты так хмуришься? Между прочим, прошу заметить, что я тебя не выгоняю, можешь остаться со мной, если хочешь! Чимин игриво ведет бровями, а Чонгук ведет занесенным в воздухе кулаком. Да ни за какие деньги! — Убью! — грозится он сквозь крепко сжатые челюсти. Чимин задорно хихикает, когда подныривает, уворачиваясь от удара, но уже в следующую секунду наносит ответный всей головой снизу по подбородку. Чонгук пытается игнорировать тот инстинкт самосохранения, который отвечает за зубы, и широко улыбается выбегающей из каюты спине Чимина. Он бы на его месте поступил точно так же, только ударил бы раза в три сильнее, чтоб догонять не пришлось! В дверной проем заглядывает Джин, которого чуть не снес с ног разогнавшийся Чонгук. — Что тут случилось? Ваши крики даже в трюме слышно, — говорит он, косясь на догонялки за выживание, разворачивающиеся на палубе. — Ну, он хотя бы ожил… — Чонгук думает, что Чимин его пленник, а Чимин считает, что Чонгук его слуга, — отмахивается Хосок, которого гораздо больше игрищ волнует то, что уже битый час они не могут ровно установить зеркало. — А кто из них прав? — В какой-то степени оба, наверное, — пожимает плечами Намджун и стучит по стеклу, отчего зеркало вновь наклоняется в правую сторону под возмущенный и высокочастотный вопль Хоби. *** Чимин заскакивает обратно в каюту и закрывает за собой дверь на крюк, только после этого он позволяет себе отдышаться. Злить Чонгука, конечно, весело, но отнимает слишком много сил. Если бы не Тэхен, который пару раз жертвовал собой, кидаясь тому в ноги, то Чимина уже давно бы схватили, и вот что-то подсказывает, что удушающие объятия в этот раз стали бы не фигуральными. Деревянная дверь издает жалобный стон, когда с другой стороны в нее впечатывается Чонгук. Он с силой колотит по ней кулаками, заставляя содрогаться. Причем и дверь, и того, кто за ней прячется, одновременно. Чимин, конечно, мечтал о любви, но точно не такой, которая до смерти. Когда с проема начинает осыпаться стружка и пыль, Чимин без зазрения совести делает шаг назад и окидывает каюту взглядом. Не пойдет же Чонгук на крайности: ломать собственный затвор в своем уединенном уголочке. Хотя вот здесь он сильно заблуждается: Чимин эту территорию оккупировал в честной схватке. — Открой, или хуже будет! Чимин показывает многострадальной двери, вернее тому, кто за ней, язык и возвращается к осмотру своих владений. Даже дополненная по его вкусу каюта все еще и в сравнение не идет пусть хоть с дворцовым чуланом, но жить можно. Не то, чтобы Чимин особо скучал по роскоши, просто от старых привычек сложно избавляться. Да, он признавал, что в его огромном ложе гораздо приятнее спать, чем на мешковине и старой парусине, но какой идиот бы не признал? Да, рука порой тянется, пока мозг находится еще в полудреме, чтоб нащупать золотой колокольчик, которым принц обычно подзывал слуг, но худо-бедно они с Тэхеном теперь справляются и вдвоем. Да, Чимину нравились красивые вещи, нравилось чувство уверенности в завтрашнем дне и собственной значимости, ему нравилось жить, не задумываясь, будет ли в завтрашнем дне что-то поесть, или не снесет ли ему голову при крутом повороте судьбы. Но вместе со всеми лишениями и неудобствами именно на этом простеньком корабле Чимин впервые вкусил настоящей свободы. А это стоит всех дворцовых благ и роскоши, какую только можно вообразить! Из всех новых вещей Чимину больше всего нравится зеркало, оно больше всего напоминало о доме: такое неуместное здесь — слишком большое для периметра помещения, в старинной, украшенной камнями раме. Юнги не хотел принимать его в дар, поэтому Чимину пришлось взять все в свои руки. Зеркало было звоночком о том, кто он есть и чего на самом деле хочет. Хотя вот само стекло могло быть классом и повыше. На Чимина смотрит его собственное отражение: только в жизни он точно выше ростом, глаза его раза в три больше, и лицо не такое вытянутое. Чонгук снаружи наваливается плечом на дверь, и Чимин, вздрагивая, впечатывается в зеркало носом. По телу пробегает холодок. Он проделывает тот же путь кончиком пальца. Маленькая ледяная искорка загорается на ногте, и подобно пожару, от которого перехватывает дыхание, распространяется с молниеносной скоростью по коже. Чимин вскрикивает от неожиданности, когда за мгновение его рука оказалась по ту сторону зеркала. Он пытается ухватиться за раму, но неумолимая сила затягивает его внутрь, пока последний палец не соскальзывает. Чонгук понимает, что что-то случилось, когда за криком наступила полная тишина. Сложно представить опасность, которая может поджидать в закрытом помещении три на три, но Чимин большой оригинал. Он мог запнуться и свернуть себе шею. Мог решить, что если умрет молодым, то навечно останется в умах людей прекрасным воспоминанием. Теперь Чонгук думает, что вариантов на самом деле целая масса, поэтому, не сдерживая больше силы, с разбега врезается в дверь плечом, отчего задвижка срывается с петель. Комната пуста. Чонгук стоит посреди каюты, растерянно поглаживая ушибленное плечо, и не как не может взять в толк: Чимин же точно был здесь. Он видел, как он сюда заскочил. Он слышал его. В конце концов, кто-то же запер дверь! И если в своем здравом рассудке после встречи с принцем Чонгук мог теперь усомниться, то боль в руке точно была настоящей. Он заглядывает под кровать, под стол, и даже проверяет ящички комода, вытаскивая их один за другим на всякий случай — Чимина нигде нет. Чонгук медленно сглатывает, губы почти пересыхают, когда спиной он чувствует прожигающий затылок взгляд. Вот сейчас повернуться и встретиться лицом к лицу с принцем, который бог знает как смог слиться со скудной обстановкой, услышать звонкий смех, будто в воздухе повисли десятки колокольчиков, и смириться, что его теперь будут дразнить целую неделю, изображая ползанье под кроватью, а то и больше. Но когда Чонгук разворачивается, он уже знает, что Чимина там не увидит: чувство совершенно обратное, принц надоедливый, высокомерный и заносчивый, но от него никогда не бегут холодные мурашки по хребту. Из зеркала на Чонгука смотрит только его собственное испуганное отражение. — Эй, — окликает Тэхен, просовывая голову в дверной проем, — а где Чимин? — Его голос тихий, а интонации осторожные, вовсе не такие радостные и праздничные, принадлежащие большому ребенку, который во всем видит хорошее, словно он уже знает правду и боится ее. Тэхен каким-то шестым чувством понял, что произошла беда, а Чонгук так и не находит сил, чтоб поднять на него взгляд. Он теряется в догадках правильных ответов. Что он должен сказать? Что Чимин провалился сквозь землю? Испарился в воздухе? И это после того, как не минуло еще суток после спасения его жизни Чимином! Неизвестность пугает куда хуже целой армии сирен. — Я не знаю, — наконец выдавливает он единственный правильный ответ в своем диапазоне. Наверно, Тэхен зовет на помощь, потому что Чонгук не может объяснить, как иначе каюта вмиг забилась людьми. Выглядят они точно такими же потерянными, как и он сам, абсолютно не понимая, с чего начать поиски и приведут ли они к чему-нибудь. Пока Юнги не берет ситуацию под контроль, он сгоняет всех в центр каюты, а сам, прикрывая рот ладонью, тихо что-то нашептывает: слов не разобрать, слух улавливает только шепелявые шипящие. Юнги как-то преображается, он вроде выглядит точно так же, но при этом, словно его фигура стала весомее. Такого Юнги запросто можно представить во главе армии последователей, и теперь совсем не удивительно, почему именно ему крестьяне готовы были отдать себя до последней нитки. Всего пара речетотивов, и зеркало в углу начинает дребезжать, из него струится голубоватый свет, но он какой-то эфемерный, будто туманная дымка. — Он там, — заявляет Юнги, тыча пальцем в зеркало. — Это портал. Говорил же я ему, что у меня плохое предчувствие. И, кстати, у нас совсем мало времени, мне не хватит сил долго держать его открытым. Раз Чимин не возвращается, то единственным выходом является пойти за ним. — Вот просто скажи, что ты шутишь! — восклицает Хосок, всплескивая руками. В ответ ему повисает абсолютная тишина, хотя все придерживаются похожего мнения, а Юнги виновато опускает голову, будто, и правда, собственноручно запихал Чимина в портал, ведущий неизвестно куда, помахал ручкой на прощание и пожелал счастливой дорожки. — А я предупреждал вас, чем все это закончится, когда вы предложили взять фею на корабль. «Они мало отличаются от людей», — передразнивает Хосок писклявым голосом, хотя вовсе не понятно, кому мог бы такой принадлежать, — вот, а теперь у нас на борту прожорливое зеркало, и Чимин… он, может… уже… — Даже не думай. — Никто не собирался договаривать, но Тэхен все равно толкает его в грудь на всякий случай, а потом подхватывает Юнги, у которого по виску уже скатывается тоненькая струйка пота от перенапряжения, и шагает к порталу. Через мгновение они оба исчезают за стеклом в снопе искр. Чонгук внимательно смотрит на лица присутствующих, как хмурятся брови Джина, как Намджун тупит взгляд в пол, как у Хосока дрожат побелевшие губы, и принимает решение, больше медлить нельзя. — Вы не обязаны идти, в том, что случилось, нет вашей вины, поэтому просто оставайтесь здесь и ждите, пока мы не вернемся. Если нас не будет слишком долго, то разбейте зеркало и присмотрите за кораблем. Я знаю, что всегда могу на вас рассчитывать. — Чонгук не собирался говорить, но слова вырываются сами: — И спасибо, ребята, что присоединились ко мне. — О чем это ты? — перебивает капитана Намджун. — Чимин и Тэхен тоже были не обязаны спасать тебя от сирены, но если бы не они, то нам бы уже пришлось сушить весла где-нибудь на берегу, размышляя, что делать с разбитыми надеждами. Дважды мы на это не купимся, за все, что случается на борту нашего корабля, отвечать мы будем тоже вместе. Давайте спасем наши деньги. В смысле, нашего принца! Хосок решительно кивает, проверяет колчан и лук за спиной и, разбегаясь, исчезает в зеркале. Чонгук и Намджун в последний раз переглядываются, сталкиваясь плечами, прыгают навстречу неизвестному. Джин спешит последовать их примеру, но руки врезаются в холодную поверхность стекла. Ногти скребут непроницаемую плоскость. Портал закрылся. Теперь лишь облачко пара на запотевшем зеркале знает, как сильно кричал Джин. *** Чимин, приложив руку к сердцу, сначала отдышался, собственное биение успокоило его. Несколько секунд потребовалось, чтоб осознать, что с ним произошло. Зеркало! Его затянуло в зеркало. И ни одна живая душа не знает, куда он пропал и где его теперь искать. Но времени на панику не было, Чимин отвешивает себе звонкую пощечину, чтоб собраться. Его учили когда-то принимать быстрые решения, не дрогнув ни одной мышцей лица, и теперь у него появилась возможность применить эти умения на практике. Если думать логически, то раз существует вход, то должен быть и выход, и почти со стопроцентной гарантией этим служить может одно и то же. Только вот за Чимином вместо гладкой поверхности зеркала стена. Даже не стена, у них все-таки есть начало и конец, есть своды и потолки, а то место, где очутился он, просто бескрайнее, словно растягивается. Чимин пробовал простукивать поверхность, но из этого ничего не вышло, рука, как будто соскальзывала, не достигая цели. От могильной тишины уже начало закладывать уши, попытки звать на помощь в этом месте даже вызывают смех, поэтому Чимин решает просто двигаться вперед, ведь рано или поздно он должен будет к чему-нибудь прийти, иначе, зачем попал сюда. Стоит ему только повернуть голову, как вспыхивает свет, такой же холодный, как и все здесь. Чимина ждут. Изо рта вырывается облачко пара, а пальцы плохо слушаются, когда пряча ладони в длинных рукавах, он шагает по широкому лабиринту. Сначала кажется, что в этом месте не действуют принятые законы, и оно просто не имеет границ, но чем дольше Чимин там находится, тем больше понимает: зеркала. Лабиринт состоит из зеркал, они отражают друг друга, создавая иллюзию бесконечности. Каждое из них, по которым успевает скользнуть почти оцепеневшая рука, оказывается таким же прочным, как и предыдущее. И чем дальше Чимин идет, тем сложнее становится. Все новые и новые проходы открываются перед ним, пока он обессилено не опускается на колени. Безысходность душит. Выхода нет. Вот так умереть, замерзнуть здесь насмерть, наблюдая за последним содроганием собственных ресниц в сотнях отражений — какая жестокость, должно быть, управляла создателем этого адского места. Но Чимин не хочет умирать и так легко не сдастся: он слишком мало жил, мало видел и мало чувствовал, чтоб вот так легко бросить все и даже не пытаться. В жизни много путей, в смерти — не найти и одного. Он поднимается медленно, цепляясь за ближайшее зеркало, как в награду за стойкость, слышит зов. — Ваше Высочество! Чимин никогда прежде не знал этого голоса, но внутри все откликается. Осанка непроизвольно выпрямляется, втягивается живот, а плечи отводятся назад. Дело вовсе не в титуле, а в том посыле, который был вложен в него. Говорящий, кем бы он ни был, знал о королях гораздо больше, чем люди, окружающие в последнее время. То звала королева, не меньше. И в Чимине зажегся маленький огонек надежды, придающий сил. Возможно, понимая друг друга, они смогут найти общий язык. — Куда мне идти, Ваше Величество? — шепчет он. Повсюду, куда не глянь, видя лишь собственные лица. Прямо перед ним в зеркале мерцает еле уловимый просвет, оставленный шлейфом белого платья. Он тут же исчезает, но появляется уже в другом отражении — напротив. Чимин понимает, чего от него ждут и уже бежит, забыв об усталости, вдоль бесконечных коридоров лабиринта. *** Джин колотит по зеркалу кулаками, еле сдерживая всхлип, пока из руки не начинает течь тоненькая струйка крови. Но отстраняется он вовсе не от боли, а потому, что страх разбить стекло куда сильнее. Неизвестно, что тогда произойдет. Может, они не смогут вернуться, если вообще еще живы. Джин запускает руки в волосы и снова кричит, чтоб хоть как-то ослабить ту невероятную волну отчаянья, захлестывающую с головой. Пока друзья там рискуют жизнью, Джин заперт тут, как в мышеловке. Спорно, что хуже. Думай, Сокджин, думай! Если зеркало — это портал, то отсюда и стоит отталкиваться. Что он знает о них? Читал что-нибудь? В голову лезет сплошная ерунда, но Джин все равно подбегает к зеркалу, как помешанный, наглаживая поверхность, по которой бил кулаками, словно просит прощения. — Так-так-так, что там было? Свет мой, зеркальце, скажи… Нет, как-то слишком… Я на свете всех прекрасней, изменить — не в твоей власти! Нет, тоже не то… — Джин злится на себя, что не может придумать ничего лучше, как опуститься на колени и начать умолять: — Прошу, покажи мне Чимина, пожалуйста! По зеркалу вдруг пробегает рябь, и отражение начинает изменяться — и вот уже вместо себя он видит того, кого так хотел. Но Джин по-прежнему остается сторонним наблюдателем, он пытается дотянуться рукой до принца, но между ними целая пропасть из измерений, насчитывающая сотни, а то и миллионы миль. Теперь хотя бы известно, что Чимин жив. Джин облегченно выдыхает, но еще слишком рано расслабляться. Он видит лицо Чимина, но не видит его глазами. Только каким-то интуитивным чувством можно объяснить охватившее беспокойство, словно вся история началась только в этот миг, а вовсе не тогда, когда проклятое зеркало забрало их. Джин не может слышать, но по мимике лица понимает, что Чимин там уже не один. И этот кто-то явно не сулит ничего хорошего. — Обернись! — кричит Джин, принимаясь стучать ладонями по стеклу, но принц не слышит его тоже, тогда он решает зайти с другого конца: — Быстро покажи мне Чонгука! — Изображение не меняется. — Пожалуйста, — просит настойчиво Сокджин. Надо же, и правда, волшебное слово. Вежливость ценят все, даже если ты — проклятое зеркало. *** — Ну, миленькое, скажи мне, где Чимин? — спрашивает Тэхен, любовно наглаживая одно из зеркал в лабиринте, то партизански молчит. — А я начищу тебя, будешь сверкать как новенькое, а все остальные зеркала будут тебе завидовать. — Мне кажется, или ты сейчас пытаешься подкупить зеркало??? — возмущается Хосок, опуская ему руку на плечо, но ее немедленно скидывают. — Я хоть что-то делаю! — А ты не можешь почувствовать его? — спрашивает Намджун у Юнги, но тот лишь отрицательно качает головой. — Не здесь. — Надо же, — опять встревает Хосок, — даже на собственной территории от тебя никакой пользы! — Не время спорить и ссориться, давайте лучше решим, как нам быть, — окликает их Чонгук, который уже несколько минут не может определить, какой из множества извилистых поворотов выбрать. — Может, разделимся? Намджун тоже окидывает взглядом десятки коридоров, согласно кивает головой и даже движется в направлении одного из них, но Чонгук останавливает его, хватая за руку. — Стойте, вы слышите? — Ой, вот только твоих галюнов сейчас не хватало! — ворчит Юнги. Все они на взводе, и почти на грани срыва, но ему, как отвечающему за крестника, наверно, тяжелее всех. — Знаешь, даже в магическом мире голоса в голове не есть норма. — Да нет же, — отмахивается Чонгук, — это голос Джина, прислушайтесь! Если закрыть глаза и сосредоточиться, действительно, можно услышать голос, словно исходящий из нутра их самих. От незримой дружеской поддержки в груди разливается тепло, но долго прибывать в сладостном исступлении не приходится. Джин кричит на пределах человеческих возможностей: «Скорее, Чимин в беде, я покажу дорогу!». Друзья, не сговариваясь, бросаются в путь, ведомые, как нитью, единственным голосом, которому они доверяют в этом искаженном лабиринте. Петляя из прохода в проход, вскоре они оказываются около зеркального зала. Зеркала здесь выше, устремляющиеся в неподвластные человеческому взгляду вершины, на поверхности которых покоится изморозь. И даже пол зеркальный, что лишает последней связи с реальностью. Чимин стоит посреди зала напротив зеркала в золотой оправе, идентичного тому, что они оставили в углу каюты. «Мой милый принц, устал с дороги? Не притомились в пути ноги? Присядь, храбрейший, отдохни, как мирный жест, мой плод вкуси». По залу из ниоткуда выкатываются сотни сочных красных яблок, они разлетаются повсюду, но настоящее оказывается у Чимина под ногами. Он без раздумий поднимает его и откусывает большой, сладкий кусок. — Нет! — кричат ворвавшиеся в зал ребята на разные голоса, и множества их отражений отскакивает эхом друг от друга. Чонгук первым успевает подскочить к Чимину, обхватывая его обмякшее тело за плечи, и прижимает к себе. На секунду кажется, что страшное миновало, что они просто сами поверили в страшную сказку — вот же он — Чимин, прямо перед ним, живой и улыбающийся! Но уже слишком поздно, улыбка медленно сходит с лица. — Дурак, — ругается Чонгук то ли на него, то ли на себя, что не успел, — тебе что не читали о Белоснежке? — Я любил сказку о Золушке, — тихо отвечает Чимин. Его веки тяжелеют, и глаза закрываются. Всем весом он тянет Чонгука вниз, уже невозможно оставаться на ногах, поэтому они аккуратно опускаются на пол. — Ну хотя бы не засовывать всякую гадость в рот тебя же должны были научить во дворце? — Дипломатия, помнишь? — Чимин еле шевелит губами, поэтому приходится склониться над ним вплотную, чтобы хоть что-то расслышать. — Но в этот раз я хотел предложить что-нибудь взамен… — Но не призраку же! Чонгук улыбается, вытирая глаза, хотя поводов для радости мало, их даже совсем нет, но ради Чимина, которому, должно быть, сейчас гораздо страшнее, он должен быть сильным. И это почти срабатывает, на последнем содрогании тела ему пытаются подарить улыбку в ответ, пока голова безжизненно не запрокидывается через ладонь, обхватывающую шею. Чонгук так и не решился опустить взгляд на свой последний подарок, пялясь расфокусированными глазами в единственное зеркало, которое ничего не отражало, пока рядом с ними с грохотом не упал Тэхен. Треск показался таким оглушительным, словно он сломал себе колени. На оцепеневшие руки падают горячие слезы. — Он… умер… — шепчет Тэхен, не в силах больше выдавить из себя и звука, просто опускается рядом с принцем, будто готов встретить собственную кончину. Умер? УМЕР? Все нутро Чонгука бастует против такого финала, разрывает изнутри на миллиарды частичек боли. Как Чимин посмел умереть? Только не так! Он еще не получил свое за внеплановую перестановку. Чонгук еще не успел вернуть ему долг за спасенную жизнь. И сказать, что между ними точно ничего не получится. Чимин так просто взял и умер? Чонгук, пересилив себя, смотрит на знакомое лицо, но он не знает его — то, во что оно превратилось. На лице Чимина обычно ярко сияют глаза, не предвещая ничего хорошего. Там горит яркая улыбка, словно данная ему, как расплата за то, что в остальном он полный кретин. На лице обычно морщится нос, когда владелец не в настроении или наоборот слишком игривый. Лицо Чимина обычно светится жизнью и кучей планов, которые он мечтает осуществить. Эта пустая подделка — не надоедливый и заносчивый Чимин. Чонгуку противно. Противно видеть его таким, но в насмешку судьбы, теперь он не может оторвать взгляда и наблюдает, как в замедленном времени, за Юнги, прикладывающему ухо к тому месту, где еще совсем недавно билось страстное сердце. — Он не умер. Он спит. Но этот сон будет длиться бесконечно… Хосок отрывает его от Чимина, хватаясь за руки, трясет и так доверительно всматривается в глаза, не стирая со своих собственных крупные слезы. — Спаси его! Пожалуйста, спаси его! Я никогда не скажу больше о тебе дурного слова, только пусть он снова оживет! В груди каждого зарождается надежда, когда Юнги мягко высвобождается из чужого захвата и печально качает головой. — Я не могу, ни у кого нет такой силы: магия не возвращает к жизни. — Она их губит, — восклицает Хосок, со злостью сжимая кулаки, но уже в следующий момент отворачивается и громко всхлипывает. Возможно, он сможет удовлетворить свою ненависть, набив фею рожу, но Чимину это не поможет. — Магия не возвращает, зато человеческие чувства, искренние и всепоглощающие… Юнги не успевает договорить, как его перебивает Намджун: — Поцелуй настоящей любви! — Он морщится и прочищает мизинцем ушную раковину. — Тихо, Джин, мы и сами догадались. Только теперь они замечают, что за главным зеркалом скрывается полог — там их ждет хрустальный гроб, именно ему предстоит стать последним пристанищем Чимина на века, сменяющие друг друга, пока Землю не сотрет совсем. — Мы должны сделать все по правилам, идем, — зовет Юнги и первым делает шаг навстречу к неизбежному. Чонгук поднимает окаменелое тело Чимина на руки и медленно движется вслед за ним. Намджун откидывает крышку гроба и вскрикивает от неожиданности, отскакивая назад: на алых подушках покоится скелет, и только корона над черепом подсказывает, кому он мог принадлежать. Тэхен не церемонится, будто сорвавшись с цепи, выкидывает без разбора кости дрожащими руками, которые рассыпаются по всему залу. Чонгук аккуратно опускает Чимина в гроб и отворачивается, это выше его сил. Тишина за спиной будто нарастает, словно сам упокоенный и безмолвный Чимин возмущается промедлению, пока перед глазами не возникает разъяренный Тэхен. Он хватает его за грудки и только чудом не бьет в челюсть. — Целуй же! Чего ты ждешь! — Я? — Чонгук так поражен, что даже не задумывается над тупостью ответного вопроса. — Ну, ты же его жених, — подбадривает Намджун. — Он спас тебе жизнь, — напоминает Хосок. Будто Чонгук сам забыл, а теперь из вредности просто упрямится. Это меньшее, что он может сделать для Чимина, но поможет ли это? Может, их отношения и сдвинулись с мертвой точки, а где-нибудь в другой реальности, совсем при других обстоятельствах они могли стать близкими друзьями и даже братьями. Судьба связала их прочной нитью, но совсем не так, как думают окружающие. Еще одной провальной попытки он просто не сможет вынести. Это точно не любовь. Чонгук знает наверняка, но все равно шагает на несгибающихся ногах к гробу. Медленно наклоняется к пустому лицу и, зажмурив плотно глаза, припадает к холодным губам. Он ничего не чувствует, но старается изо всех сил согреть их, захватывая в плен собственных. Где-то там внутри теплится жизнь, и если постараться еще сильнее, то может получиться разжечь ее, подарив частичку своей. Чонгуку не жалко, лишь бы Чимин снова дышал. Момент истины. Чонгук медленно отрывает голову, когда над гробом нависают друзья, с замиранием сердца наблюдающие за чудовоскрешением. Ничего не происходит. Тэхен понимает это первым, переплетая с безжизненной рукой Чимина пальцы, впадает в беспамятство, не переставая нашептывать и гладить волосы друга второй ладонью. — Мое Высочество, не бойся, я не оставлю тебя здесь одного. — Пока слова не заканчиваются в нем, уступая место безудержным рыданиям на груди прекрасного спящего принца. Юнги, Намджун и Хосок опускаются на колени, молясь за душу, которая под их протекцией встретила такой страшный конец. На Чонгука никто не обращает внимания, и он, чувствуя новый приступ острой боли, отступает назад, не в силах больше видеть этого поражающего в самое сердце прощания. Не в его власти вернуть Чимина к жизни, заставить вновь смеяться и страдать ерундой, но Чонгук может отомстить за его смерть. Не оставить это бессмысленной потерей в своей жизни. Лучшее, что он может сделать. Чонгук выходит в цент зала полный решимости и праведного гнева, и только теперь понимает, что не имеет ни малейшего представления о способе свершения расплаты. — Появись! — кричит он во все горло. Ответом ему служит леденящий смех, от которого стынет в жилах кровь. Он не принадлежит этому миру, разносясь из всех зеркал одновременно, пробегает по каждому миллиметру кожи, заставляя подниматься волосы дыбом. Главное зеркало охватывает уже знакомый свет, пока в отражении не появляется высокая фигура статной женщины в длинном белом платье. Она изящна и грациозна, с ее осанки лепились когда-то скульптуры, а с выточенной линии челюсти писались портреты. Но теперь вместо глаз на ее некогда прекрасном лице зияет две пустые бездны. Чонгук невольно содрогается всем телом от увиденного, но у него нет выбора: либо пустые глазницы, либо Чимин в гробу. — Ты просто мерзкая, дохлая старуха, — выговаривает он четко, чтоб поддержать себя и потянуть время, осматриваясь по сторонам. Как бороться с призраком Чонгук до сих пор не придумал. — Я не боюсь тебя, и яблок не люблю! Ты сгоришь в самом пекле ада, туда тебе и дорога! Женщина просовывает из зеркала руки, и в ту же секунду из эфемерных они превращаются в костлявые, покрытые трупными струпьями пакли. Следом вылезает голова, представляя свой настоящий облик: на глаза свисают клочки оставшихся волос, щеки впали на худом лице, исполосованном уродливыми морщинами. Но самое страшное — это беззубая пасть, разверзнувшаяся в оглушительном крике. Возможно, так она выглядела еще при жизни, только с изнанки, скрываясь от человеческих восхищенных взглядов, в погоне за единовластной красотой и вечной юностью. А теперь она тянется к молодости и жизни, чтоб забрать и погубить ее, потому что больше ничего в этом искаженном мире ей не известно. Чонгук зажимает ладонями уши, чтоб не лопнули барабанные перепонки от дребезжащего шума вокруг. Нужно срочно что-то предпринять. Можно было бы попытаться разбить зеркало, но под рукой нет ничего подходящего. Он бы разнес его голыми кулаками, но мертвая королева уже полностью представшая в своем великолепном отвращении не дает возможности подобраться ближе. Боковым зрением Чонгук видит, как Юнги пытается привлечь его внимание, указывая на валяющийся за гробом череп, а потом Хосок, разобравшийся в ситуации раньше, метко бросает его прямо в руки, и брезгливо вытирает свои об штаны. Когда могильный холод подкрадывается уже совсем близко, Чонгук со всей силы разбивает череп об пол. Зал содрогается. Еще раз. И еще. По зеркалам бегут сотни рек трещин, они стонут и издают предсмертную какофонию из звенящих звуков. Призрак полыхает синим огнем, корчась в нечеловеческих муках за все свои прегрешения. Ее реальность умирает вместе с ней, грозясь взорваться и разлететься миллиардами осколков кривых зеркал. Чонгук замирает на месте, ему необходимо убедиться, что это место сотрет подчистую, за то, что здесь опустели их ряды. Но Намджун, обхватив его вокруг талии, тащит к порталу, в котором уже скрылись Хосок и Тэхен с Чимином на руках, Юнги исчезает последним. Оказавшись в собственной каюте, прижатым к деревянному полу Намджуном, Чонгук не может поверить в происходящее, словно все обман, и сейчас вновь раздастся ужасающий смех, отпечатавшийся где-то очень глубоко страхом. Совсем рядом с ним сидит Тэхен, так и не выпустивший принца из рук. Кажется, его больше уже ничто не способно взволновать, Чонгук даже не уверен, видел ли тот кончину зазеркалья. Тэхен склоняется над покоящимся в вечном забвении другом и шепчет ему прямо в губы: — Спи спокойно и ничего не бойся, мой храбрый принц, я буду рядом. Он целует его так медленно и нежно, как Чонгук не смог. Как не смог бы никто в целом мире. Кроме Тэхена. От зеркала исходит мощная волна энергии, напоминающая, что еще не все закончилось. Чонгук отпихивает Намджуна и кричит Джину, чтоб прекратил стоять столбом и помог спасти их всех. Его окрик действует чудодейственным образом, и уже в следующую секунду в его руках оказывается вынутый из комода ящик, которым Чонгук разбивает зеркало — последнее уцелевшее напоминание о проклятом зазеркалье. Стекло трескается, будто ежится в агонии, из него струятся потоки багровой, почти черной крови. Теперь оно мертво. Чимин отомщен. Чонгук не позволяет себе пропустить и секунды этого зрелища, только легче не становится. Не через две. Не через пять. И даже не десять. — Пригодился все-таки комод, — подает голос с пола отмщенный. — А вот в зеркала я вряд ли в ближайшее время захочу смотреться. *** Чонгук вторую ночь подряд проводит без сна, ворочаясь на кровати, погруженный в унылые думы. Облегчение от того, что трагедия обернулась их полной победой, быстро сменилось другими переживаниями и ужасными воспоминаниями, в которых теперь раз за разом придется переживать тот кошмар. Он пытается гнать их прочь и даже закрывает глаза, но вдруг чувствует, как прогибается матрас под весом еще одного тела. Чонгук вовсе не удивляется. — Не спишь? — спрашивает ночной гость, утыкаясь ему в шею. — Зачем пришел? Но Чимин игнорирует его встречный вопрос, в общем, ничего нового, после «вечного сна» он не очень то изменился: по-прежнему отличается выборочным слухом. — Ты все грозишься и грозишься, раскидываешься направо и налево… Ты никогда никого не убивал, да? Я думаю, что ты гораздо лучше, чем хочешь казаться. Чонгук резко поворачивается к нему, и их лица оказываются настолько близко, что кожу щекочет от чужого дыхания. — Не думай, что знаешь меня! — И как бы он этого не хотел, но сердце сжимается: рано или поздно правда откроется, останется ли после этого принц так благосклонен? — И фактически, я не убивал ее, она уже была мертва за сотни лет до нашего с тобой появления на свет. В смерти нет ничего страшного, всего лишь вопрос времени. Чимин морщит нос, и Чонгук еле сдерживается, чтоб не улыбнуться. — А мне страшно. Так страшно убивать. Еще тогда, во дворце, когда военный совет разрабатывал тактику атаки, я мог думать только о том, сколько невинных жизней унесет наш разговор. Я не наставлял пистолета, не обнажал меча и даже приказа о казни не отдавал ни разу, но мне все равно кажется, что мои руки по локоть в чужой крови. И будет только хуже, когда я стану королем, поэтому не говори мне, что смерть — всего лишь время, иногда мне кажется, что только муки совести делают меня живым. Они моя гарантия, что не закончу, как она. Чонгук шумно выдыхает, заполняя повисшую паузу, абсолютно не зная, стоит ли что-то говорить, но Чимин, кажется, не ждет от него утешений, вновь превращаясь в беззаботного и дурашливого себя. — Я так устал, может, заключим пакт на всю следующую неделю? — Пакт о чем? И о какой усталости идет речь, ты же продрых весь день! — Об неумерании и избегании влюбленной нежити и мертвых, свихнувшихся призраков, как тебе идея? — Звучит как план. — Кстати, я слышал, что ты целовал меня, пока я спал. Вот и расплата за то, что Чонгук промедлил и не выставил Чимина из своей постели раньше. — Мне абсолютно не понравилось, ты вообще не умеешь целоваться! Чимин тихонько хихикает, еле ощутимо задевая губами подбородок. — Это не считается, я же был почти мертв. Так-то я не бревно, честное слово! Чонгук смеется в ответ, но только потому, что ему щекотно. — Но все равно ничего не произошло… — Я знаю, и мне жаль. Глаза Чонгука медленно начинают слипаться, трудности последних дней, наконец, одолевают его, и он проваливается в сон, благо, что обычный, а не мертвый. С Чимином можно будет разобраться потом, ничего не случится, если одной ночью он побудет рядом. «Этого никогда больше не повторится», — убеждает себя Чонгук, позволяя теплым рукам обнимать обнаженную грудь. Но уже между сном и былью он вдруг обнаруживает инородную мысль: ему тоже очень жаль.