Жемчужина моря

У Хосока с семьей сложились не самые теплые отношения: мать стыдилась его, а отца он совсем не знал. В детстве ему нравилось представлять, что он вовсе не случайная ошибка эльфийки и проходимца с большой дороги, что маленький Хоби — долгожданный плод красивой любви, и важно только, что он растет здоровым и смышленым, а уж какой длины его уши — дело десятое. Ему нравилось фантазировать, что отец, добропорядочный и трудолюбивый человек, мог просто не знать о его существовании, или, на худой конец, припозднился к выписке из чрева матери, но обязательно разыщет его и заберет с собой в какую-нибудь глухую деревеньку, где о магии знают только из сказок, где у них будет свой маленький домик и настоящая семья. Хоби бы согласился даже иметь мачеху, считая, что все эти истории о злыднях, которые морили своих падчериц от зависти и ревности, необоснованными слухами. Просто, видимо, этим людям не приходилось расти под крылом эльфийской красавицы, которую и волновала только стрельба из лука да процветание леса. Посмотрел бы Хосок, как тогда бы они запели. А вот человеческая семья, работающая целыми днями в полях, а по вечерам, разделяющая между собой буханку хлеба — совсем другое дело. Как прекрасно было бы иметь, например, младшего брата, за которым бы Хосок ухаживал и присматривал, учил считать и лазить по деревьям, которого бы оберегал и, может, иногда баловал. Взрослый Хосок опускает голову вниз и интенсивно трясет ногой, но Тэхен держится крепко, как пиявка, поэтому продолжает волочиться за ним по полу. Маленький Хосок ничего не понимал в жизни. Младшие братья — сплошная морока и наказание. — Если мы не будем кушать, то мы не выживем! — жалобно стонет Тэхен, пытаясь выдавить из себя слезу, но получается крайне фальшиво, поэтому все его мольбы разбиваются о гранитную стену непробиваемого Хосока. — Ты, конечно, прав в главном, — подмечает он, — но смерть вряд ли наступит за шесть часов! Пока Хосок отвлекается, Тэхен успевает, как водянистая хворь, такая же молниеносная и смертельная, доползти до колен, чем лишает движения и последних крупиц жалости. И вообще, разве не по их вине они теперь все рискуют жизнями, скитаясь по морю без провизии и даже средств на ее приобретение? И это если еще не припоминать, что для всего цивилизованного мира они теперь преступники, похитившие принца. Как-то резко желание игнорировать Тэхена кажется слишком мягким наказанием, а рука непроизвольно тянется к колчану, неизменно болтающемуся на спине. Юнги как всегда появился бесшумно, словно возник прямо из воздуха, заставляя Хосока поежиться. Со всеми этими волшебными существами всегда так: никогда не побрезгуют козырнуть своим превосходством. — Он тебе досаждает? Если хочешь, я мог бы помочь, — предлагает Юнги, создавая тихим голосом вокруг себя ореол таинственности. Правда, этому немного мешает резкий окрик Чонгука откуда-то сбоку: уже помог один раз! Хосок медленно сглатывает и сбрасывает с себя наваждение, потрясывая головой, будто Юнги мог пробраться в нее, как маленький шпион, а потом завладеть ей полностью. И отворачивается к Тэхену, дружелюбно поглаживая того по волосам. — Эти фейри такие кровожадные, но не переживай, я тебя в обиду не дам! — Но ты буквально только что целился ему в голову? — возмущенно протестует Юнги, которого почему-то записали в отряд людоедов-ассасинов. — Я шутил, — отмахивается Хосок, демонстрируя, что разговор окончен. — У бедного мальчика даже лицо почернело от страха, нужно бы показать тебя Джину! На сером лице Тэхена действительно выделяются только белые глазные яблоки и подрагивающие в фальшивых рыданиях губы. Хосок тянется рукой к щеке, и на ощупь она оказывается не лучше, чем на вид. Шершавая кожа трескается под теплыми пальцами. Хоби хочется завизжать, но вместо этого он, поддаваясь тому мгновенному порыву, который заставляет отвечать матери, что все вокруг курили, а вы просто стояли рядом, слюной приклеивает ошметок обратно, будто так и было. — Да они грязью лица намазали, — поясняет Юнги, от внимательного взгляда которого не скрылись его манипуляции. Хосок облизывает палец и морщится: вкус грязи сложно с чем-то перепутать. Но не успевает он задать вполне резонный вопрос, как тут же получает на него ответ. Может, Юнги на самом деле умеет проникать в мысли? — Что с них взять? Столичные детки! — Но ты тоже из столицы, — кричит ему Джин, который зачем-то крутит штурвал, когда корабль идет по ветру. Скорей всего, чтоб придать себе вид занятого важной деятельностью, и Тэхен не мог отвлекать его. Вот же хитрый черт! Хосок печально смотрит на свои заключенные в плен ноги. — Кстати, а какое название у нашей столицы? — Наша столица называется Столица, — поясняет Юнги, — отсюда и путаница. И не равняй меня с этими выращенными во дворце человеками, я жил на опушке леса. Хосок не позволит себе затуманить мозг, он видит Юнги насквозь. Видимо, тот придерживался логики из старых сказаний, где про какую-нибудь фею забывали, не приглашая на именины принцев и принцесс, а потом уже ничего не мешало ей вступить в борьбу за господство над миром. И ведь даже уважительная причина имеется, мол, обиделась. Все сходится: гораздо проще забыть о ком-то, кто живет на опушке леса. — Нет ничего предосудительного, чтоб следить за своей кожей, — поясняет, наконец, Тэхен, осознавший, что Хосок в не состоянии помочь в его беде. — Вам бы тоже не мешало, целыми днями под выжигающим солнцем, посмотрим, кто потом будет смеяться, когда превратитесь в одну сплошную морщину! Намджун, растянувшийся на палубе, замечает, что вакантное место благодетеля Тэхена теперь вновь свободно, тут же склоняется над кучей судовых журналов, хотя всем известно, что считать ему особо нечего. Поэтому он все же отрывается от бесполезного занятия, косясь на принца с таким же чумазым лицом, забившегося в уголочке балкона, прилегающего к каютам. С тех пор, как о королевском вознаграждении стало известно, Намджун, как добропорядочный гражданин Бантанляндии, посчитал своим долгом заботиться о наследнике престола. Какое совпадение! — Что с ним? С тех пор, как вы вернулись, он не проронил ни слова. — Оставьте Чимина в покое, — тут же заступается верный Тэхен, — просто раньше он никогда не сталкивался с народом лицом к лицу. Народ для него был многофункциональным механизмом с множеством гаечек и проводков, который работал с его помощью и еще лучше — без нее. А теперь Чимин увидел, что у народа есть лицо, множество лиц, и они все живые. Немного пугает, не так ли? *** Что-то подсказывает Чонгуку, что без мошенничества тут точно не обошлось, когда он ковыряется в замочной скважине двери тонкой проволокой. Иначе как объяснить те три короткие спички, доставшиеся самой бравой команде, и ехидную улыбку Джина, спрятавшего целый коробок в карман. В главном, они, конечно, были правы, настаивая на немедленном пополнении припасов: мертвыми тоже можно путешествовать, но приносит это куда меньше удовольствия. Хотя не исключено, что команде просто надоело слушать стенания Тэхена. И Чонгук их полностью в этом поддерживал. Более того, как капитан, готов был принять всю ответственность на себя, отправившись на опасную операцию в одиночку. Рисковать головой за добытый кусок хлеба ему не привыкать. Только вот в его план закрались две большие прорехи: Чонгук через плечо оглядывается на Чимина и Тэхена, которые о чем-то тихо перешептываются. В их присутствии все идет наперекосяк и валится из рук. Да и сама идея ограбления не видится такой уж заманчивой. Одно дело — своровать во дворце, где еды хватило бы на несколько небольших городов, и совсем другое — обчистить деревенский домик, хозяева которого, возможно, отдают последние силы на заработок крох. Но если верить Намджуну, как единственному человеку в их компании, умеющему читать по картам, то ничего более подходящего в трех днях пути не предвидится, а за это время их уши вполне могут свернуться трубочками, вполне себе настоящими, не фигуральными. Между совестью и ушами Чонгук выбирает последние, поэтому, стирая выступивший от напряжения пот со лба, продолжает методично взламывать замок дома при мельнице, логично рассудив, что хоть что-нибудь там можно будет урвать. — Почему так долго? — недовольно спрашивает Чимин. — А ты не так уж хорош, да? Чонгук даже кряхтит от злости, пот начинает струиться по лицу, разъедая глаза, но сдерживается в желании намылить принцу шею, иначе все его старания пропадут зря. — Это трудоемкая работа, ты бы знал, если бы умел хоть что-то кроме, как тявкать из-за спины. Чимин кивает головой Тэхену, и тот понимает его без слов, тут же отталкивая Чонгука в сторону плечом. Такая мысленная связь даже начинает немного пугать, потому что невольно задумываешься: это они такие исключительные, или просто ты идиот? Тэхен пихает дверь, и она с легкостью отворяется перед ним, приглашая непрошеных гостей войти. И чего только Чонгук там десять минут ковырялся? Вот не стоило презрительно игнорировать пособие для юных взломщиков, где первым пунктом черным по белому говорилось: на удачу дерни за ручку. Он с досады рассекает кулаком воздух и плетется вслед за гордыми собой спутникам. А им ведь даже пособий читать не пришлось! Убогий вид многофункциональной комнаты, которая служит сразу кухней, столовой, кладовой и прикрытым дощечкой в уголке клозетом, меркнет на фоне тупости. Чонгук даже на время теряет дар речи, пока наблюдает, как Тэхен раскатывает красную дорожку, благо, что ненадолго. Вот что он, оказывается, прятал под плащом! — Совсем сдурел? А что сразу не позвал хозяина, может, он нам любезно подскажет, где у него хранятся деньги и еда? Тэхен качает головой и даже не пытается скрыть сквозящего из ушей превосходства. — Чтобы спросить, нужно, чтоб кто-нибудь был. — И больше не обращая на него никакого внимания, заводит свою любимую шарманку про великого принца, растягивая мелодично слова, словно поет красивую песню. Чонгук еще не успевает решить в какой из трех углов бежать прятаться (угол, в котором прячется клозет, он отмел сразу), как комната озаряется мягким светом лампады, и перед ними вырисовываются две фигуры в ночных рубашках: мельник и его престарелая жена, со скалкой наперевес. Оба замирают на пороге, должно быть, спальни и медленно хлопают глазами в удивлении. Что странно. Встречу явно не назовешь неожиданной, им ведь разве что официального приглашения не отправили. Чонгук в растерянности хватает метлу, но вовремя одумывается, отбрасывая ее обратно к порогу. Когда-то он мечтал о звучном имени, представлял, какого будет стать грозой морей, но позже решил, что это не так уж и важно — нужно мыслить масштабнее. Но все же славы, как дебила с метлой, ему точно не хочется, нужно быть аккуратнее. Поэтому Чонгук вытаскивает кинжал из ножен на поясе, и на чистой стали пробегает отблеск от свечи под испуганные вскрики. — Никто не пострадает, если будете слушать, что вам велят! Он чувствует, как на плечо властно опускается рука, и только теперь понимает, что испуганные вскрики принадлежали вовсе не старикам. Брови Чимина сдвигаются, превращаясь в единую тонкую линию, очерчивая высокие скулы, что теперь предают ему более решительный и жесткий вид. Чимин злится, и сейчас над ним не хочется смеяться. Правда, все портят глаза, которые в приступе гнева, видимо, отлучились обратно на корабль без своего владельца. — По-моему, здесь только я имею право повелевать. Помнится, у нас уже была беседа о поножовщине, репутации и чистом имени, а я не люблю повторять дважды. Как должен я вывести тебя в свет, встать рука об руку, заключив священный союз, если ты продолжаешь ступать по скользкой дорожке, оставаясь жалким и примитивным человечишкой? Я терпелив, но мое терпение не безгранично, а ты и без того слишком полагаешься на мою милость. Выношу тебе последнее предупреждение! — Чонгук заикается под осуждающими взглядами стариков, пытаясь оправдаться, что не на какие союзы, даже не священные, а самые низменные и крошечные, он не соглашался, а уж на сверкающую репутацию Чимина ему с такой высоты плевать, что хочется подняться еще на несколько уровней и плюнуть еще раз, но Чимин не позволяет вставить и слова, продолжая разгневанную тираду: — Каждому человеку на земле в независимости от происхождения дан мозг, чтоб обдумывать и взвешивать свои поступки, а не разрушать чужое счастье, подобно варварам. Язык человеку дан, чтоб договариваться, а не угрожать беспомощным и немощным. В симбиозе рождается дип — ло — ма — ти — я, — произносит Чимин по слогам очень довольный собой, а Чонгук с сожалением думает, что поторопился: врезать зазнайке, вычитавшему умное слово, да ради такого и дебилом с метлой можно стать без сожалений. — Я преподам тебе наглядный урок, внимай! Нашим поданным вовсе незачем опасаться, ведь они с радостью сами заходят поделиться с нами пищей и водой, как только узнают, что день их благословлен великой честью — принимать у себя самого наследного принца! Вот что называется дипломатией! — помпезно заканчивает свою пышную речь Чимин под громкие аплодисменты Тэхена. — Что-то я особой радости и благословения в их лицах не заметил, как и у скалки, собственно. Но, знаешь, я даже не стану вмешиваться: пожалуй, тебе даже пойдет на пользу, если она парочку раз отдипломатит тебя по хребту. В конце концов, в листовке говорилось только о местонахождении и ничего о добром здравии, — кисло бормочет Чонгук скорее уж для того, чтоб поддержать свое уязвленное эго, чем нанести оскорбление. Но все-таки, когда снимает крошки-пальцы с плеча, старается сжать их как можно сильнее. Чимин от возмущения не остается в долгу и наступает Чонгуку на ногу с садистским удовольствием. Вот из таких тираны и вырастают! — Все мои поданные любят меня, что ты можешь знать об этом? — На этот раз Чимин почти кричит, словно потревожили еще не затянувшуюся рану, поковыряли пальцами и снова завязали бинтик бантиком. — В Столице люди выходили приветствовать меня на улицы, они старались заглядывать в окна экипажа, махали руками и кричали «ура», иногда они даже кидали цветы мне в след. Они любят меня! Они не могут не любить! Чонгук так устал от выходок зазнавшегося мальчишки, что в этот раз не собирается его жалеть. Воздух между ними накаляется, и они почти сталкиваются лбами. — Что ты сделал, чтоб они любили тебя? Махал ручкой из окошка? Ты просто подделка! Красивая, блестящая деталька, которая есть только потому, что вроде как должна быть. Очнись, ты больше не в своем дворце, где тебя прячут и берегут твои чувства, оглянись по сторонам — именно тут реальная жизнь. И, между прочим, порой она реально паршивая. Вот, как у этих стариков! Что замолчал? Давай, расскажи им, за что они должны быть благодарны тебе, вперед! Грудь тяжело вздымается от сбивчивой речи, и Чонгук ругает себя за то, что рассказал слишком много личного. Что позволил бессонным и холодным ночам взять над собой вверх, когда он ждал помощи и спасения. Верил в короля, как в последнюю инстанцию: потому что ведь хоть кому-нибудь не должно было быть все равно? Всем было все равно, когда маленького Чонгука волочили по земле и закрывали в темном сарае. Наверно, там еще остался след, на холодной земле, от его слез и молитв за правителя. Там он их и похоронил. «Ты не король, Чонгук», — звучит стальной голос из воспоминаний. Может, оно и так. Но Чимин тоже не король. А глупый, заносчивый мальчишка, у которого от правды трясутся губы. Чонгук хватает его за шиворот, разворачивая лицом к ставшим не по своей воле свидетелям, чтоб добить, сломать эту непоколебимую уверенность веры в себя. Он и сам оборачивается, чтоб иметь возможность видеть и наслаждаться зрелищем того, как рассыпается песочный замок Чимина, но вместо этого совсем уж как-то неуместно сдавленно ойкает. Мельник, подперев одной рукой голову, подливает жене настойки из шиповника, сидящей напротив него за столом. Выглядят оба вполне безмятежно и даже скучающими. — Вот молодежь нынче пошла, никакого уважения: выдернули среди ночи из постели, и не здравствуй тебе, не до свидания. Не обворовать, не попросить нормально не умеют. Это же куда годно: один бандит-недоучка, второй вообще сумасшедший. Нет, в наше время все было не так, все к чертям катится. — Чего? — переспрашивает глуховатая жена мельника. — Это называется ролевые игры, матушка, — поясняет Тэхен, рассевшийся за неимением третьего стула прямо на ветхом полу, и поднимает блюдце за добавкой настойки. — Чего? *** — Давай уже, — подбадривает Джин Хосока тычком под ребра. — Я, как врач, авторитетно заявляю, что с тобой ничего не случится, полностью безопасно. — Тогда сам и пробуй, — огрызается Хосок. Намджун в задумчивости чешет нос, опрокидываясь на пятую точку, но не нарушает их маленького кружочка из человеческих и фейских фигур. — И долго мы еще будем здесь сидеть? — Ай, была не была! — Юнги сплевывает и запускает руку в ведро с грязью. Это, может, и не по-пацански, но морщины тоже мужчинам много доблести не добавляют. *** Чимин блаженно потягивается, покачиваясь в навесном гамаке на заднем дворе, как тут же чертыхается, выронив тоненькую травинку изо рта. Он с секунду размышляет, стоит ли послать Тэхена за новой, но лишь переворачивается на другой бок. День выдался тяжелым, и теперь им всем нужен отдых. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке при воспоминаниях о паре минувших суток и воображаемом лице камердинера, которого, должно быть, хватил бы удар, узнай он, что принц пропускает приемы пищи и давным-давно сбил режим сна. Тэхен широко зевает и поднимается с травы, разминая затекшие конечности. — Пойду помогу ему, что ли, все же он на общее благо старается. Чимин игнорирует кряхтение «где ты был раньше?» со стороны Чонгука, успевшего наколоть дров мельнику, натаскать ему воды, а теперь переносящий последний из тридцати мешков с зерном в кладовую, и останавливает друга, ловя за руку. — Оставь его, мы не войны в этом сражении. Уже позже, когда они возвращаются в лодке, наполненной провизией, на корабль, неспешно покачиваясь на волнах, Тэхен все еще машет на прощание превращающимся в нечеткие силуэты фигурам. Хоть кто-то счастлив от их совместного путешествия. Чего точно нельзя сказать о Чимине и Чонгуке, демонстративно отвернутыми в разные стороны, причем, последнему это доставляет немало проблем из-за сложившейся традиции сидения на веслах, но он, сжимая зубы, справляется. — Еще увидимся! — кричит Тэхен в сложенные рупором ладони и улыбается, когда с берега ветер приносит обрывки «чего?». Чимин притягивает его к себе и что-то старательно шепчет на ухо, Тэхен коротко кивает и обращается к Чонгуку с просьбой: — Чимин просил передать, чтоб ты греб быстрее, иначе мы так до следующего утра не доберемся, а ему не хочется проводить с тобой так много времени, по крайней мере, пока ты не принесешь своих искренних извинений. Еще он пару раз оскорбил тебя, но ты, наверно, и сам догадываешься. Чонгук даже давится от возмущения. Можно подумать, он тут радуется легкой морской прогулке! Да будь его воля, он бы домчался до корабля за пять минут, чтоб наконец-то насладиться одиночеством в своей каюте, но вот у спины и плечевых суставов отличительные от мозга планы. — Тогда передай Чимину, — Чонгук на секунду задумывается, идеальным вариантом бы послужило: «чтоб он убирался из моей жизни и никогда не возвращался» или, на худой конец, «чтоб он заткнулся и добирался до корабля вплавь», но Чонгук уже большой мальчик и не верит в чудеса. Если они уж где-то и происходят, то точно обходят его стороной. — А, знаешь, ничего ему не передавай, для меня Чимина тут и вовсе нет! Чонгук все еще злится, когда находит утешение в том, что веслом выкидывает свернутую красную дорожку за борт. Немного обидно, что в результате расстраивается Тэхен, а не тот, кого тут нет. Но Чонгук все равно с удовольствием наблюдает за кругами на темной воде, представляя на их месте лицо одного знакомого. Как вдруг слышит голос, словно кто-то зовет его по имени. В этом звуке столько красоты и умиротворения: что это может быть? Но голос больше не звучит, заставляя гадать, кому он может принадлежать, и сожалеть, что он всего лишь проекция утомленного мозга. Все распри мигом забываются, и Чонгук удивленно хлопает глазами, обнаруживая, что все еще сидит в лодке, словно упал с небес обратно на бренную землю. Ему хочется поделиться удивительным открытием, но подходящих слов не находится, и он вовсе отказывается от этой идеи, концентрируясь на кислой мине Чимина. Им не понять. Чонгук и сам не до конца понял, просто на миг ему показалось, что есть что-то очень важное, что у всего есть смысл, который ему непременно откроется. Видимо, он, правда, слишком устал. Чонгук налегает на греблю, и уже через несколько минут можно заметить темные очертания корабля, а чуть позже и зажженные на палубе фонари. Они задержались, и команда, должно быть, волнуется. Не успевают еще пристать к борту, как с корабля уже спускаются тросы и веревочная лестница. Чонгук внимательно изучает четыре головы, торчащие с края. Откуда у них на корабле взялись папуасы? — Это что заразно? Воздушно-капельным передается? — стонет он. — О! Вы все-таки попробовали нашу грязь, так горжусь вами, друзья! — верещит Тэхен, между делом следя, чтоб Чимин благополучно добрался на борт, а когда тому сверху уже помогает Намджун, сам ставит ногу в петлю, но резко оборачивается: — А ты не идешь? Чонгук рассеяно поднимает на него голову, отрываясь от скреплений для тросов, с помощью которых лодку поднимают на борт, всего пару секунд назад он сам сцепил их, но теперь отстегивает обратно металлические крюки. Он ненавидит Тэхена, потому что чистый и звенящий голос почти рассеивается, оставаясь дымкой воспоминаний на периферии сознания, как шлейф аромата. — Мне нужно кое-что проверить, идите без меня. Тэхен пожимает плечами и ловко взбирается по лестнице на борт, где его уже встречают удивленные члены команды. Чимин пристально наблюдает за отходящей от кормы лодкой. — Куда это он? — Кто знает, — отвечает Хосок, — но мог бы и еду оставить. — И вы его не остановите? Джин громко смеется, словно Чимин очень смешно пошутил. — Остановить Чонгука? О, да ты плохо его знаешь, приятель! Можешь не переживать, с ним ничего не случится. Находясь на корабле, вам стоит уяснить главное правило: верить в своего капитана. Чимин отстранено улыбается, притворяясь, что вовсе не он задал вопрос, ему совсем неинтересно, а, может, даже без разницы. Но когда команда расходится по каютам, подзывает Тэхена к себе. — Давай спустим вторую лодку. — А как же «мы не войны в этом сражении»? — Тогда самое время ими стать, — отвечает Чимин, собственноручно закрепляя крюки. *** Чонгук слышит голос и плывет на него. Он манит, обещает подарить настоящий рай, где единственное сожаление заключается в том, что люди так и не научились ходить по воде, иначе получилось бы добраться гораздо быстрее. Его больше не зовут по имени, но ему и не нужно имя, низменные формальности идентификации, как и глупые стремления, и ни к чему непроводящие мечты, чтобы слушать чарующий голос. Песнь прокладывает дорогу к истине. Он — часть ее, кусочек вечного мира, что видел тысячи лет назад и увидит наперед. Море, воздух, ночь — все едино, они его продолжение. Ему больше без надобности грести, лодка сама с легкостью скользит к цели. Вода вокруг не движется, она тихая и спокойная, как полотно. «Мертвая», — пробиваются в сознании слова, но они уже не принадлежат Ему. — Вечная, — шепчет Он вслух. Впереди мерцают скалы, и только там, близ них, есть отблески луны. Песня приводит Его к Ней. На камне сидит девушка. Она прекрасней, чем богиня. Даже выше мирской суеты с людьми и придуманными ими же богами. Она есть правда. Она есть стихия. Она есть вечность. И Она ждала Его здесь, звала и звала, пока не услышит, пока две половинки не сольются воедино. Как же долго они искали друг друга: столетия, а то и миллиарды световых лет — все, ради этого момента. Теперь ничто не разлучит их. Он протягивает руку к белоснежной, почти прозрачной коже, и она одобрительно улыбается в приветствии, ни на секунду не прекращая свою песнь, полную тоски по Нему. Ее длинные темные волосы вздымаются вверх с обнаженного тела, задевая кости, остатки черепов и куски высохшей кожи вокруг, которые беззвучно погребаются под толщью воды. Волосы мягко опутывают его, сворачиваясь вокруг запястий и шеи. «Ты больше не одна», — думает Он. Слова не нужны в этом месте. Они понимают друг друга без них, просто чувствуют. Она притягивает его все ближе, пока тонкие пальцы из-под крыльев не касаются лица. С ее губ льется песня. Песня их вечной любви. «Забери меня», — умоляет Он. И она великодушно склоняет голову. Они медленно погружаются в воду, в их общую вечность. Метр за метром, пока в легких не заканчивается воздух. Он так счастлив, когда задыхается, крепче прижимаясь к ней. Он проваливается полностью в темную бездну. Теперь уже навсегда. — Чонгук! Что это? Чье это имя? Оно звучит знакомо. Кто-то зовет его? Сквозь толщу воды пробивается голос, который он на самом деле знает, и в это мгновение прекращается песня. Безжалостная тварь разжимает тиски, она больше не властна над ним, но хищный оскал свидетельствует, что победа осталась за ней. Чонгука охватывает паника, он умирает, но ничего не может сделать. Каждую клеточку пронзает жуткая боль, вода вокруг ледяная. Она душит и давит со всех сторон. На последнем издыхании, пытаясь грести, чтоб выбраться на поверхность, вдохнуть живительного воздуха, тело каменеет и тянет ко дну, исполняя то желание, которое овладевало им еще пару секунд назад. На последних ударах пока еще живого сердца Чонгук видит протянутую руку, и проваливается в небытие. *** На бескрайнем небесном полотне гаснут последние звезды, совсем скоро восход, но Чонгук не может заснуть, меряя шагами палубу, укатанный теплым одеялом. Иначе было бы обидно: выжить после смертельной западни сирены и умереть от переохлаждения легких. Страшно представить, что его жизнь, действительно, могла оборваться так безрассудно, со счастливой улыбкой на губах, когда на самом деле ему так хочется дышать, встречать все новые и новые рассветы, чтоб в одном из них найти себя. Чонгук вдруг запинается, и ведро с громким шумом катится по палубе. Он поднимает его, чтоб хоть как-то отвлечься от невеселых мыслей, и запускает пальцы в холодную грязь. Чонгук трет замаранной рукой по щеке и не сдерживает улыбки, когда чувствует живительную прохладу: совсем неплохо, только воняет жутко. — Не то, чтоб я простил тебя, но как себя чувствуешь? Странно, что вообще на ногах, мне казалось, что ты уже не жилец, — спрашивает Чимин, бесшумно подкрадываясь сзади. Чонгук вздрагивает, застигнутый врасплох, и пытается незаметно стереть с лица грязь, но от испуга теряется и трет другую щеку. Чимин тихо смеется, приближаясь вплотную, когда касается пальцами кожи, указывая на ошибку. Его руки теплые, совсем не такие как те, что манили к погибели. — Спасибо, — шепчет он, не поднимая глаз, — что вытащил. Чимин убирает руку, и Чонгук ощущает пустоту. Иногда приятно быть не одному, даже если это — сумасшедший принц. Главное, что не сирена. — Тебе не стоит меня благодарить, ты был без сознания, а там слишком глубоко, так пусто и одиноко, сразу веришь, что ничего хорошего и вовсе не существует, я пожалел сразу, как только прыгнул. Не думаю, что смог бы тебя поднять, на самом деле нас вытащил Тэхен. — Чимин отворачивается, и Чонгук улыбается про себя: он понимает, так же чувствует себя уязвленным, побывав за гранью. — К тому же, Юнги рассказал мне легенду о сирене, думаю, в том, что это случилось именно с тобой, есть и моя вина. Ты знал, что сирена когда-то была обычной девушкой, которую возжелал бог, но она отказалась отдаться ему, и в наказание он превратил ее в нечисть, обрекая на вечное одиночество? Ничего не напоминает? Думаю, она почувствовала в тебе родственную душу, если у сирен вообще есть душа. — Получается, что ты разлучил меня с любовью всей моей жизни? Лучше уж сирена, чем ты! — Они смеются, забывая на мгновение, что между ними целая пропасть. — Я не знал, что ты такой. Принц, с которым мне довелось познакомиться, обязательно бы приписал себе подвиг и трубил об этом на каждом углу. — О, я обязательно включу это в свою биографию, но только тогда, когда это будет правдой. Хочется верить, что у Чимина впереди достаточно времени, чтоб превратить слова в жизнь, которой этой ночью они оба чуть не лишились.