Свято место.

Мне приснилось, Будто Бог, мне про нас рассказав, Прятал слезы обратно в глаза, Прятал слезы и руку жал горячо. Он, оборачиваясь назад, Просил передать, Он так сильно просил передать, Что ты не виновата ни в чем. Просто сердце рубят — щепки летят. Случайно попало В тебя. (с.) птицами Я опустился в ад за оброненной салфеткой. (с.) «Приглашение на казнь», Набоков

      Скрипел раздавленными позвонками белый, как сахар, снег — высыпался с неба ещё рано утром, точно кто-то надрезал тугое облачное брюхо. Из небесного мешка просыпалось снега до самых колен, хоть плыви. И пусть январь на дворе, в Тросте никто, как оказалось, к снегопаду готов не был, и горожане, противно скрипя тонкой подошвой старых сапог, кое-как шатались по улицам. Ни пройти ни проехать — так завалило. Сугробы, напоминающие подбитое и поваленное набок зверьё, ехидно распадались по дороге, перекрывая все пути. Холодный ветер, сдувая с сугробов снежную муку, кололся и протяжно гудел в ушах.       На заснеженную дорогу, утыканную следами как наростами, посыпались градом хлебные крошки. Коричневые — ржаной-то хлеб, чуть-чуть поддёрнутый зеленью плесени. И, радостно чирикнув, с кривых веток деревьев на дорогу полетели такие же коричневые воробьи. Толкаясь, как бабы на рынке, что-то щебеча на своём, воробьином, они клевали крошки, оставляли поверх людских следов свои — маленькие, смешные, острые, так похожие на рогатки следы.       Чёрные ботинки зашли на дорогу, замерли, воробьи встрепенулись, и мир на мгновение заполнился гулким звоном, как маленькая сфера заполняется булькающей водой. И, неся в себе звон сотни колокольчиков, птицы разом взметнули ввысь как единое, очень тесно скреплённое тело. — Гадить пошли, — лаконично сказал обладатель чёрных ботинок. — Однажды насрут мне на товар, так я их сразу… всех перестреляю, — он шмыгнул крупным красным от мороза носом и глянул на девушку, стоящую в стороне. — Зря ты, Гретхен, их кормишь.       Хоть вокруг и стоял крепкий холодок, на ней было лишь плотное длинное платье, чёрное и с глухим высоким воротом. Голова спрятана под платком, а кисточка длинных волос закинута на плечо. Лицо, тронутое первым морозом, по-хорошему румяное, даже красивое. — Они поэтому тут рядышком все и живут, — продолжил мужчина. — Знают, что тут поесть можно.       Он чуть приподнял шапку и почесал лоб. Говорить о том, как всех вокруг затрахали уже эти чёртовы птицы, можно бесконечно, но а толку? Деваха всё равно ничего не ответит. — Ладно, — выдохнул мужчина. — Я вообще к тебе, Грет, шёл. Дело есть…       Она плавно отступила назад и указала на дверь домика, возле которого стояла. Качнулось чёрное платье, рука приглашающе распахнула двери. Звякнул старый колокольчик, увитый искусственными цветами.       Домик внутри больше походил на весенний лес, и вначале гость неловко чесал щёку, оглядываясь по сторонам. Бежевый гладкий пол, начищенный до блеска, вместо дверей — арки, увитые тонкой зелёной лозой, всюду какие-то чаши, горшки, сосуды, по полкам расставлены мешочки с травами и цветы в стеклянных банках. Сбоку, прям напротив округлого окна, небольшая стойка с деревянными счётами и исписанной мелом доской.       Пахло тут пряно, до рези в носу едко, и, когда ароматы смешивались, возникало ощущение густого елового леса. Скрипели половицы, блестела в лучах зимнего солнца паутина.       Хозяйка лавки вытерла сапоги половой тряпкой у входа, отряхнула белые руки. Подняла взгляд, мол, слушаю, говори. Глаза у неё были светло-светло голубые, такие, льдом поддёрнутые. И смотрела она так, словно всё всегда знала, — наверное, поэтому и молчала. — У меня дочка простыла, — сказал мужчина, опуская тугой кошелёк на стол с счётами. — Кашляет, чихает… уже недели две. Врач говорит, что скоро пройдёт, а мы с женой слушаем, как девочка хрипит по ночам, и что-то не верим этому шарлатану. Поможешь чем, а?       Она слушала его не моргая, внимательно ловя каждое слово. Пальцы скрещены у груди, взгляд прищурен — лисица, следящая за усталой жертвой, но вот он замолк, и девушка тут же двинулась с места и резко, мелькая от стеллажа к стеллажу, собирала по мешочкам травы. Двигалась она быстро и легко, стройный силуэт перемещался по магазину грациозно и уверенно — птица на синем небе. И всё в ней было точно птичье: и это чёрное длинное платье воронова крыла, и глухое молчание, и пристальный холодный взор.       Взяла мешочек и опустила туда связку трав; запах был солоноватый, как ржавчина, слабо отдающий вязкой помёрзлой землёй. Зашуршали листы бумаги.       Через пару минут она протянула ему вначале желтоватый лист, затем завязанный тугой нитью мешок. Мужчина развернул записку.       «Полынь, кора ивы, мать-и-мачеха, чабрец. Пить натощак по утрам и перед сном. Две ложки на стакан горячей воды. Через три дня всё пройдёт».       Он кивнул, аккуратно опуская и мешок, и записку в карман пальто. — Хорошая ты девка, Грет. Жаль, что от твоей беды трав нет.       Девушка мягко улыбнулась, чуть склонив голову, и положила перед гостем бумажку — такая всегда была на столе, потому что каждый клиент спрашивал или говорил про это, пришлось написать ответ для всех и сразу.       

«Чтобы что-то получить, надо что-то отдать».

***

за много лет до

      В комнате, заполненной дымом, разглядеть можно было только высокую кровать с роскошным балдахином, увенчанном золотистой тяжёлой тканью. Сквозь кружева оборки были видны силуэты двух людей, сидящих так близко, что они превращались в одно целое, нерушимое. От распахнутой двери шёл мягкий ковёр цвета первых маков, но у кровати он обрывался, точно образуя ров из холодного мраморного пола. Так, ступая босыми ногами по утрам, хозяева комнаты приучали себя к частым в этих краях морозам и закаляли изнеженный дух.       Окна плотно запахнуты шторами, но тонкий луч света всё же смог пролезть внутрь и теперь чертил на ковре прямую линию — золотая пыль, рука ангела, вечность, дарованная на пару секунд. Когда привыкаешь к дыму, проще увидеть тех двоих, что сидят на кровати, телами сминая пузатые подушки. Но вначале всегда слышен голос: — А если папенька нас не благословит — сбежим! — говорила молоденькая барышня, утыкаясь личиком в плечо кавалера, от этого голос её стал чуть сдавленным, смешным. — У меня есть немного украшений, продадим их… а нет! Нет! Лучше будем бродить по свету как артисты! Ничего, ничего мне от этого человека не надо!       И совсем не в тон колокольчику её юного голоса звучал приятный бархат его грудного смеха. — О, милая моя, ты мечтаешь о сказке, но мы оба понимаем, что это лишь иллюзия. Если твой отец откажет нам в браке, придётся принять… — Ч-что? — она слабо дёрнулась, резко отскочила в сторону. — Ты сейчас серьёзно? Готов вот так просто смириться? Густав! Я тебя, честное слово, не узнаю.       Он вздохнул и положил трубку на тумбу, наконец меняя дым на возлюбленную, и протянул к ней две сильные руки. — Легко говорить о борьбе, Кристина, когда всё есть. Но что остаётся таким, как я? Скажу снова: если твой отец прогонит меня, не позволив тебе стать моей женой, то я не смогу бороться с таким человеком. Да и… тебе ли не знать о могуществе отца. Он просто раздавит меня в случае неповиновения! — Да ты… ты — трус! — вскрикнула девушка, её огромные кукольные глаза загорелись обидой. — Ты отказываешься от меня, едва на пороге замаячила беда. О, Густав… — полные губы дрогнули. — Любовь моя, неужели ты не можешь сражаться за наше счастье даже ради меня? Я готова всё-всё отдать, только бы быть рядом с тобой. А ты?..       Она снова рухнула на кровать и упала в капкан его объятий. От неё пахло вереском и горькой полынью, но он, куривший так много и часто, слышал только горечь дешёвого табака. — И ещё… — детские глаза влюблённой девушки сверкнули, она опустила взор, словно сейчас вспомнила о странной тайне, о которой долго не решалась говорить вслух. — Теперь ведь ты должен бороться не только за меня, но и за ребёнка, что растёт внутри, — мягкая ладонь жестом, полным любви, прикоснулась к ещё плоскому животу. — Я чувствую, как этот свет живёт и растёт, как набирается сил. Разве этот ангел не заслужил твоей борьбы за наше счастье, Густав?       Светлые ресницы трепетали; Кристина подняла взгляд и вздрогнула, сталкиваясь с ощущением дикого первобытного ужаса, её тело застыло, а рот раскрылся в немом паралитическом вопле.       На тумбочке рядом с кроватью дымилась, заполняя комнату кружевом пара, старая деревянная трубка.

***

      Тугая боль обручем стиснула голову — как раз там, где бестолковая (отрубил бы кто) башка соединялась с шеей. Пальцы кое-как тёрли то место, касаясь колючих волос. Надо стричься, а то совсем зарос.       Гулкий голос Смита ударялся о потолок и, как назло, долго растягивался по залу в облике эха. Собрание офицеров Разведки шло уже соро… а, нет. Он посмотрел на часы: час двадцать минут. Долгое, нудное собрание, похожее на распевание псалтыря в церкви. Он перевёл усталый взор на плотно закрытые окна — ставни у них облезлые, поцарапанные, дереву, наверное, лет триста. Сами стёкла до мутного пыльные.       Он вскинул голову и тут же поморщился: больно. Эрвин, шагая вокруг доски, чертил новую схему, тыкал пальцем в мел и стряхивал белую пыль на пол. Голубые глаза сверкали: у него так всегда, когда одурманен идеей. В искрах керосиновых ламп светлые волосы командора казались золотыми. Ебучий прибитый нимб. — Авангард теперь будет больше фокусироваться на боковых точках. Мы должны создавать полукруг и контролировать все позиции. А если титан появится, так сказать, из-за угла, то здесь уже подтягиваются группы отсюда, — бам, и ударяется тонкая указка о доску, — и вот отсюда, — Эрвин медленно осмотрел внимательным взором коллег и, чуть склонив голову, спросил: — Вопросы? — Нет, сэр, — совсем не стройный и даже не радостный хор голосов.       Майк, опустив вначале руку, затем голову на стол, лениво добавил за всех: — При таком раскладе у нас отряд снабжения будет только с одной стороны строя. Людей ведь на это всё не хватит. — Значит, будем работать живее, — ответил Эрвин и замолк, ощутив эту не смешную вообще иронию. — Или как выйдет. — Ага, — ещё один кивок.       Голова гудела так, словно её несколько раз смачно ударили о доску, а теперь надо было напряжённо размышлять надо всеми этими чертежами, что, судя по их кривизне, были вдохновлены паутиной. Леви вздохнул, чувствуя кислоту в горле, и встал. Чем быстрее встанет и свалит прочь, тем больше шансов, что Эрвин, этот любитель тактики и схем, не заставит его остаться.       И, чёрт возьми, получилось. Когда дверь захлопнулась, к счастью, за спиной, Леви, прижавшись к ней, закрыл глаза. Если голова не перестанет болеть, то он вонзит в шею меч, потому что это уже невозможно, это уже невозможно.       И как будто специально по стене хлопнула ладонь, обтянутая кожаной перчаткой, и в самое ухо влез звонкий женский голос. — Ты чего такой хмурый, а? Опять Эрвин три часа схемы чертил?       Леви не шелохнулся. Зоэ, не встретив ответной коммуникации, могла и уйти. — А я всё пропустила, — досадно произнесла Ханджи. — Пошла документы на проверку в Полицию относить, а там такая очередь… Ого-ого! Два часа ждала. Хотела вначале так пролезть, но знаешь, какие они там все злые и душные?       Её голос, сегодня звучащий непривычно громко, стягивался вокруг его больной головы, как удавка вокруг горла. С чего он вообще решил, что она свалит? Она что, дикая собака, которая, не почуяв страх, уйдёт?       Леви медленно повернул голову. — У нас новое построение. Иди, ещё успеешь послушать последние рекомендации. — А ты? — Да я, в общем-то, наслушался, — хмыкнул капрал.       Он уже хотел развернуться и уйти прочь, чтобы скрыться в тишине кабинета, где кроме его собственного дыхания и шелеста деловых бумаг никаких иных звуков быть просто не может, но вдруг замер. — Эй, очкастая! Есть что по лекарствам? — А что с тобой? — карие глаза часто-часто захлопали. Заволновалась, даже вон, заботливо наклонилась, желая ближе рассмотреть утомлённое лицо Леви. — Бледный ты какой-то… — Лекарства есть? — нетерпеливо спросил он, ибо категорически не выносил этот заботливый голос. — Или мне к доктору идти? — У меня только порошок для ран есть. Так что извини. Сходи-ка к нашему старику, может, даст чего.

***

      Он посмотрел на колокольчик, окружённый цветами фиалок, и беззвучно хмыкнул: какая вульгарная ерунда. Толкнул рукой дверь, и колокольчик тихонько звякнул; Леви ещё раз глянул на него, замечая, как колышутся листья цветка.       Первое, что он ощутил — глубокий резкий запах разнотравья, горечь полыни и приторную кислоту апельсиновой цедры. Второе (уже когда вдоволь нанюхался): мягкий запах женского тела. Удивлённо вскинул голову и застыл, пораженно задержав дыхание.       В шаге от дверей, забравшись на стремянку, парила молодая женщина, её босые ноги, вытянутые на носочках, выглядели очень гибкими, плотная ткань чёрного платья задралась, демонстрируя гладкие колени. Подумав, что слишком уж долго бестактно пялится на женские голые ноги, Леви резко отвернулся. Никак не честь, вовсе не ебучая честь солдата, а неловкость, загоняющая в угол.       И только когда он шелохнулся, она, кажется, увидела гостя: остановилась, посмотрела вниз, награждая капрала взором голубых глаз, легонько качнула головой и… и продолжила работу. Он так и стоял внизу, отвернувшись, пока она, вовсе не торопясь, ходила вниз-вверх по лестнице, переставляя мешочки на полке. Они хрустели в её руках, как хворост, и она довольно возвращала их на место: сухие, можно ещё подержать. Некоторые она аккуратно спускала вниз, удерживаясь за поручень стремянки одной рукой. Движения были ловкие, двигалась женщина как худая молодая кошка, не знающая страха падения.       Отряхнув ладони, она спустилась вниз, вздохнула, довольная работой, и вот тут — только вот тут — посмотрела прямо на Леви. Лизнула его взглядом — от ботинок до кончика чёрных волос — и щёлкнула пальцами, указывая на табличку на двери.

ОТКРЫТО

      Леви раскрыл было рот, чтобы что-то ответить, но вдруг понял: если здесь — «открыто», значит, там… О, ладно. — Не заметил, прошу прощения.       Сухо и коротко, ясное дело, дальше распыляться в извинениях он намерен не был. Чтобы эта торговка поняла его лучше, Леви прошёл вглубь магазина, осматривая длинные полки. Женщина неторопливо шла за ним. Её ноги тихо шлёпали по холодному полу.       Леви прошёл в арку и увидел низкий округлый стол, на котором дымилась чашка чая и небольшой, изогнутый чайничек цвета топлёного молока. Возле стола на крохотной деревянной табуретке сидела старушка, на ней было платье из мешковины и шаль, завязанная на груди. Старушка помешивала чай, ударяя ложечкой о тонкие края чашки, и щурилась, блаженно поглядывая на дым. Услышав звук шагов, она встрепенулась и посмотрела на капрала. — Прости, Грет, я засиделась у тебя. Чай очень вкусный… а тут, как погляжу, покупатели пришли.       Женщина вскинула руку и качнула головой, показывая, что старушка может не волноваться. Леви опустил руки на прилавок и сказал: — Есть что-то от головы? — Болит? — тихо спросила старушка. — Это, наверное, из-за погоды. Так резко похолодало, у меня, например, спина с утра болит. О-ох.       Леви вздрогнул: холодные пальцы коснулись его шеи как раз там, где шея смыкалась с головой, как раз там, где болело. Он задержал дыхание, точно боялся потревожить это осторожное движение. Женщина убрала руку и возникла уже перед ним, касаясь пальцами лба. Он не знал, давно ли она мыла руки, но не шевелился, доверяя её уверенности.       И он наконец смог рассмотреть её лицо. Лёгкая мимическая морщина возле рта, но женщина точно моложе его, и да, не женщина — девушка. Нет и двадцати пяти лет. Хорошая, белая кожа, почти алебастровая, аккуратный небольшой нос, крупный, широкий рот, полные, как бутон тюльпана, губы, голубые глаза, искрящиеся серебром. У Эрвина глаза напоминали зимнее голубое небо, глаза девушки более походили на тонкий слой льда. Теплоту взору придавали густые ресницы и коричневые широкие брови, сосредоточенно сведённые на переносице.       Она резко убрала руки и ушла куда-то. Леви так и стоял, смотря перед собой, будто прежде видел что-то безупречно прекрасное и потерял из виду. И, опомнившись, коснулся рукой головы. Боль пульсировала в черепе и давила изнутри. — Я был у врача, — звонко произнёс он. — Мне сказали, что вы можете дать хорошие травы, чтобы боль прошла. Это… — девушка вернулась, в её руках был небольшой мешочек, перетянутый голубой лентой, — это так?       Стараясь не сломать сухие ветки, она стала медленно вынимать засушенные цветы и раскладывать их на столе, как игрок раскладывает карты. Внимательно всматриваясь в каждый скрученный временем листик, в каждый тонкий стебель, она двигалась, расправив плечи и почти не моргая. — Что это?       Старуха усмехнулась, и Леви посмотрел на неё. Его всё порядком достало. И эта тишина, создающая тяжёлое напряжение, более всего. — Может, ответишь мне?       Серые глаза вглядывались в размеренные движения девушки, но она никак не отреагировала. Так и продолжала раскладывать травы, словно ни вопроса, ни требующего тона, ни самого капрала тут не было.       Закончив, девушка вынула из-под прилавка потёртый блокнот в кожаной обложке и стала что-то медленно писать в нём. Леви ждал. Терпение кончалось. В следующий раз, когда доктор отправит его чёрт знает куда за «лекарствами», — ха-ха — Леви предложит просто отрезать к херам эту голову.       Наверное, мысли о самоистязании были хорошими, ибо она закончила писать и стояла теперь, протянув ему лист бумаги.       «мята, зверобой, мелисса. Всю связку опустить в воду и варить три часа. Процедить. Пить по половине стакана на ночь».       Леви покрутил в руках записку и недоверчиво скривился. — А есть что-то, что поможет сразу?       Делать ему, конечно, нечего — травы варить да цедить.       Услышав вопрос, девушка хлопнула ладонью по столу, разделяя травы и капрала. Губы дёрнулись. Она схватила карандаш и снова стала что-то писать. Леви ждал (снова), уже даже привыкая к этому странному, совершенно абсурдному поведению торговки.       Вторая записка. (Леви не считал их, конечно, но считать надо, потому что была первая, потом вторая, а потом их будет очень, очень много, но эту, вторую, написанную кривым почерком в день их встречи, Леви запомнит надолго).       «это тебе не укол! у природы много времени, и она любит тех, кто может ждать. хочешь, чтобы боль ушла? слушай меня и делай как говорю. вы, солдаты, только умеете, что ходить, спину расправив, а как дело касается природы, так ничего не смыслите. убивать — одно, лечить — другое. сказала — пить надо, значит, пей».       Леви свернул записку рулетиком и медленно кивнул. Стойкое ощущение, что его сейчас вот просто так, ни за что, отчитали как мальчишку, и слов не было, чтобы ответить, потому что всё, вообще всё — правда.       Он взял собранный мешочек, а взамен положил на стол смятую купюру. Сдачи не надо.       Проходя мимо старушки, он замер, окинул взглядом стол. Чай остыл, но цвет у него был отменно глубокий, тёмно-бордовый, и пахло в меру пряно, легко. Леви повернул голову. — А это ты чай делаешь? Сколько стоит?       Девушка кивнула. Подняла руки, сомкнутые в кулаке, вначале разжала ладонь, затем два пальца. Семь. — Это за мешочек? — терпение капрала царапнуло верхний предел.       Снова кивок. — Хорошо. Я зайду ещё раз, — (нет, нет, как же, блять, не хотелось), — посмотрю какой-нибудь чай. — И он не выдержал, сказал: — Только если бы ты разговаривала, магазин был бы лучше. А то, как ни крути, очень душное место.       Она только развела руками и улыбнулась — хорошо так, широко, обнажив крупные белые зубы. — Не старайся, — грустно произнесла старушка. — Она никому не ответит. Гретхен немая. Жаль, конечно, хорошая девочка, очень хорошая…