Свято место.

      У Лины Новак тонкая длинная шея — можно сжать сразу двумя руками, башней сомкнув ладони. Опустишь взгляд ниже и увидишь узкие ключицы, более похожие на стеклянные сосуды, намертво впаянные под полупрозрачную кожу. Грудки Лины совсем маленькие, и под тугим корсетом (ему так нравилось, когда она в корсете, та-а-а-а-ак нравилось) они и вовсе почти вдавлены в грудную клетку. Клетка — самое верное слово, ибо тонкие косточки торчат, переплетаясь, как ивовые прутики.       Васильковые глаза Лины смешно распахнуты как у маленьких детей, когда они узнают какую-то невероятную радость. Только вот у Лины нет ничего радостного. Очень давно нет. А глаза словно застыли мёртвым озером, сохраняя эту наивную детскую открытость, бесконечную веру в скорый конец. Ей повезёт, и её спасут.       Не повезёт, конечно.       [Что за глупости]       Лине шестнадцать, и всё, что с ней было, так похоже на адское жерло: оттого, наверное, и эта боль, и его грубые руки, и тяжёлое тело, вдавливающее её в кровать, — это благое. Она помнит, как впервые увидела его, красивого и уродливого одновременно, и эта палитра так увлекла её, не смыслящую ровным счётом ничего, что Лина побежала за ним, робко упрашивая забрать с собой. Он и забрал: вначале тело, потом душу и маленькое, бьющееся теперь только для него сердце.       У Лины на щиколотках бордовые шрамы, которые не пройдут, а если и сотрутся с ног, то с души — никогда. Порой, купаясь, она долго смотрела на эти широкие шрамы и вспоминала, как тяжело было ходить с цепями, как сильно тёрли медные оковы. Но потом она улыбалась: это всё было раньше, а теперь единственные оковы, что держат её, — его руки.       Иногда ей жутко (по-настоящему). Он ведь не всегда… человек. Бывает, так смотрит, злобно и прямо, что в ней всё сжимается и самые страшные воспоминания кажутся приятным сном. А потом он снова улыбается, гладит её по жиденьким волосам и развязывает ленты корсета.       Она тогда думает: как же можно бояться его? Он ведь мой. И я его. Теплится у самого сердца степенная радость, от которой делается так томно и хорошо, что Лина ненавидит себя за ту слабость, в которой она боялась его. Бояться его не стоит. Он хороший.       Да и как бояться его, родного и любимого, если в этом огромном доме этажом выше бродит в своих бархатных платьях, читает старые книги и тихонько поёт романсы сама Смерть?       (Смерть и Лина часто обедают за одним столом, и Лина всегда не_смотрит Смерти в глаза, ибо глаза у Смерти — смертной).       Лина Новак узкая и чаще сухая — это раздражает до зубного скрипа. Она вскрикивает каждый раз, когда он проникает в неё, и хватается маленькими пальцами за простынь. Иногда она что-то вопит своим звонким, ещё детским голоском. Это всегда звучит как:       «Лучше убей меня, убей…»       Но, когда их взгляды встречаются, смотрит с такой упоительной нежностью и собачьей преданностью, что он лишь качает головой и смачно чмокает её в высокий влажный лоб.       Ему нравится, как она дышит после акта, как стонет, отворачиваясь от него, он любуется дрожащими бёдрами, по которым стекает липкая белая жидкость. Нравится смотреть на маленькую, кукольно-хрупкую Лину. Всё в ней безукоризненно светлое, доброе, ни капли лжи — одна сплошная звериная преданность; Лина скорее сдохнет, чем оставит его. И Лине приходится сдыхать слишком уж часто.       Если это не счастье, то что?       Он смеётся, довольный и умиротворённый, обхватывает крупными руками её жалкое тельце. Жмётся. Когда Лина лежит, свернувшись эмбрионом, её позвоночник, выпирая, более походит на механизм часов. Он чувствует каждый острый позвонок и думает, что это на самом деле красиво: такая славная и юная она и он.       Просто он.

***

      Работать в Разведке никто не хотел. Тем более врачом. В госпиталях даже шутили, что им бы лучше сразу могильщиков искать. Никакой врач не желал за спиной носить списки мёртвых пациентов. В таких-то адовых количествах.       Когда раненых переваливало за ту цифру, когда и говорить-то больно (в горле всегда першит, а пальцы сводит), в больнице только разводили руками и советовали идти за пастором. Даже местные врачи ничего поделать не смогут, чего вы хотите, господа разведчики.       Поэтому к старому доктору, который скорее доживал свой век в Легионе, чем работал, относились с покорным уважением и заботой. Пусть его пальцы теперь более походили на крюки, а глаза покрылись мутной пеленой, человеком он был отзывчивым, да и вполне неплохо, хоть и криво зашивал раны.       Когда-то он работал в пределах Сины, а потом вдруг понял: здорово это всё, конечно, но есть вещи и поважнее.       В своём маленьком, заполненным солнечным светом, кабинете доктор Штерн вечно перебирал какие-то бумажки, считал белые порошки, им же аккуратно рассыпанные по пакетикам, и тихо мямлил старые, наспех придуманные стишки.       Когда дверь открылась, он привычно поднял глаза и тепло улыбнулся гостю. — А-а-а, капрал… Рад вам. Хороший денёк сегодня выдался, не правда ли?       Он поправил очки и дождался, пока Леви закроет дверь. На капрале была обычная серая рубашка и чёрные брюки, ни намёка на форму: значит, нынче выходной. Старый доктор довольно хмыкнул носом и, кряхтя, привстал. — Я заварю вам чаю. Если мне не изменяет память, вы это любите.       А он любил выходные. Когда Легион отдыхал, это всегда было радостно и старое сердце ликовало. Чем больше выходных, тем дальше вылазка за Стены. И смерти — дальше. Может, однажды его смерть придёт чуть раньше и он не узнает, как много людей сгинет в пасти титанов.       Хотелось бы верить. Но доктору скоро семьдесят, а ребята гибли, не доживая до двадцати.       Леви окинул взглядом смятую кушетку, одёрнул клеёнчатую простынку и сел. Здесь пахло спиртом и горькими лекарствами так сильно, что к горлу подкатывал колючий комок. На деревянную тумбочку опустилась чашка с чёрным чаем. Заваривал доктор очень плохо, всегда сыпал слишком много и сахара не жалел. Чай выходил крепкий, приторно-сладкий, густой. Но Леви всегда кивал и крутил чашку в руке. А потом старик забывал о чае и Леви просто шёл мыть чашку. Он никогда не говорил старику, что чай ужасен и им нельзя даже землю поливать.       Потому что он так себе человек, но и не тварь же.       Сейчас, смотря на своё отражение в тёмной глади чая, Леви вдруг понял, что доктор пялится на него и ждёт чего-то. Он вздохнул, соображая. — Голова, — мягко подсказал врач. — Как ваша голова, капрал? — Вот тут, — Леви показал на лоб, — теперь вот тут болит.       Доктор подошёл ближе, наклонился и, щурясь, посмотрел на Леви через толстые стёкла очков. Узкие серые глаза смотрели на него так отрешённо и тяжело, что на мгновение доктор забыл, кто в этом кабинете старик. — И давно так? — Дня три, может, четыре.       Леви дёрнул плечом. [Это не имеет смысла.] — Я не обращаю внимание. — А зря, — строго произнёс врач и резко распрямил спину. — У вас даже глаза покраснели, это плохо, плохо… — он подошёл к столу и стал перебирать всякие пузырьки да склянки. — Плохо… — Я был в той лавке, о которой вы говорили.       Старик замер и медленно развернулся, ожидая продолжение. Этот мальчик был холоден и груб к себе. Врача всегда особенно волновало это неправильное, совершенно наплевательское отношение капрала к собственной плоти. Пусть Леви уже за тридцать и он видел слишком уж много для одной жизни, для старика он был просто мальчишкой, хмурым, сильным мальчишкой. — И как?.. — Мне дали какие-то травы, но я не уверен, что это поможет.       Он не сказал, что, перебирая травы, заметил на некоторых стеблях тонкий слой пыли и это выглядело определённо гадко. Леви забросил всё назад в мешочек и решил перетерпеть эту вязкую, глухую боль. — Зря, — снова вздохнул врач. — Они умеют обращаться с травами, у них в этом особый дар. И хорошо, что она всему обучила девочку…       Леви чуть приподнял голову. — Она? — Да-да, — закивал доктор Штерн. — Раньше ведь лавкой владела одна женщина, но пару лет назад она скончалась. Теперь магазинчик у её, так сказать, дочери.       Леви не обратил внимание на это случайно оброненное «так сказать». — Ты знаком с торговкой? — спросил. — С Гретхен? — и доктор вдруг засмеялся, как будто вспомнил что-то очень хорошее и счастливое. — У меня нога болела, кости ныли так, что кричать хотелось. Так она мне в мисочку-то травки намолола, перемешала, сказала, давай, старик, перевязки делай… — Сказала? — осторожно уточнил капрал. — Написала. Не говорит же она.       Хотелось спросить, как давно и почему — казалось, что старый доктор должен про это знать, — но Леви лишь раскрыл рот, как в голове запульсировала новая волна боли. Он нервно вздрогнул, крепче сжимая зубы. Поморщился, чувствуя невидимые пальцы, давящие на его голову.       Блять, может, та бабка права и это из-за погоды?       Потому что это уже невыносимо. Не-вы-но-си-мо.       Точно вся голова погружается в пламя, и только он думает, что сгорел, всё начинается заново.       Агония.       огоньия.       Огонь и я.       Яростная сетка, наброшенная на сознание, мешающая трезво думать, долгая ноющая боль. Леви пытался содрать её и выкинуть, но головная боль всегда возвращалась к нему.       Доктор вдруг очень внимательно посмотрел на него и спокойно сказал: — А ты пей-то травки. Пей.       Леви кивнул. Б-больно. Стараясь не делать лишних движений, он встал и направился к выходу. Старик до сих пор взором грел ему спину — жаль, что этот же взор не мог согреть дерьмовый чай так, чтобы тот взорвался ко всем херам.

***

      Вначале хлопнула, встретившись со стеной, дверь, затем подул сквозняк. — Слышали?! — прокричал Жан, врываясь в общую спальню.       Волосы растрёпаны, щёки ещё красные от мороза. Он скинул с себя куртку и, небрежно переступив через неё, взмахнул рукой — все пригляделись и увидели в руке смятую газету. Эрен же, опустив взгляд, увидел, как снег на сапогах Жана тает и плавно стекает на пол, оставляя мокрые следы. — Молись, придурок, чтобы капрал тебя не заметил. — Ага, — усмехнулся Жан и бросил газету.       Свёрнутая, она пролетела чуть больше метра и смачно врезалась в удивлённое лицо Конни. — Упс, — Жан присел на кровать, так и не раздеваясь, глянул на сапоги. — И правда грязно… Но ладно. — Бля, — протянул Конни, заваливаясь на него со спины. — Говори уже, а то придушу. Надоел тянуть.       Жан растеряно захлопал ресницами. — Так газету я кому дал? — Дал? Да-а-ал?! Ты швырнул её! — крикнул Конни, агрессивно нахмурив брови. — Ещё раз так дашь, я тебе её в задницу запихну.       Заскрипела кровать на верхнем ярусе, и вначале показались желтоватые, как перья цыплёнка, волосы, а затем и сам Армин. — Жан, что там? Опять про отравления? — Да, — серьёзно ответил блондин. — Прям на первой полосе.       Зашуршала бумага. Эрен, свесив ноги с кровати, раскрыл газету и стал медленно читать вслух.

«Газета Берга информирует граждан, что вчера ночью в собственном доме была найдена мёртвой жена полицейского. Сам господин полицейский был на службе и пришёл, когда его супруга уже скончалась. Мы выражаем соболезнования…»

      Эрен перевернул страницу.

«Полиция сделала предположение, что это отравление. Следов насилия нет, а почившая совсем молода. Кухарка была немедленно доставлена в Штаб Полиции и опрошена».

— А когда неделю назад умер тот банкир, никто и не написал про отравление, — тихо сказал Армин. — Хотя все говорили, что он прям перед смертью что-то ел. — Ну, эта газетёнка никогда не писала всю правду, — хмыкнул Жан. — И как думаешь, Армин, это будет продолжаться? — Кто знает, — пожал плечами Армин, голос его звучал спокойно, но было видно, что парень волнуется. — Судя по тексту, в редакции паника. Им, как и мне, кажется, что это отравления. Не хотел бы я…       Никто так и не узнал, чего не хотел Армин, ибо дверь со скрипом раскрылась и в спальню заглянул Леви. Серые глаза — забавно, но первым же делом приметили грязные следы на полу, а потом только взор поднялся на ребят, задержавших дыхание. — Что это за посиделки?       Он посмотрел на Эрена, нервно сжимающего газету. — Как я погляжу, у вас много времени и вы решили открыть клуб чтецов. Неплохо, неплохо. — П-простите, капрал, — пробурчал Конни, поднимаясь с кровати, — сейчас всё уберём. — И побыстрее, — спокойно сказал Леви, устало осматривая смятые постели. — Живёте в свинарнике.       Он бы мог уйти. Пойти дальше по своим делам и даже забыть об этом моменте, как забывал обо всех таких же, совершенно лишних и ненужных деталях. Но не ушёл. Краем глаза заметил крупный шрифт, россыпь букв на газетном листе и прочёл одними губами: —…можем сделать предположение, что это не последнее отравление.       Леви легонько качнул головой. Отравление? Этим журналюгам делать больше нечего, вот они людей и пугают.       Стервятники.

***

      Лина Новак — любительница пышных бледно-розовых платьев с огромными атласными бантами, и благо он всегда одаривает её ворохом таких нарядов. Она мило щебечет и вертится перед высоким зеркалом — зеркало он тоже купил для неё. Уж больно ему нравилось, как она, радостная и красивая, крутится юлой, а юбка, похожая на ароматное безе, метелью несётся вслед.       …Когда он отворачивается, Лина замирает и тяжело-тяжело дышит, сминая пальчиками ткань. В такие моменты, когда он не смотрит, у неё получается дышать. Глубокий вздох, раз-два. Он шагает к ней и любезно касается ладонью бледной щеки — то ли ласка, то ли удар: она так и не научилась различать.       Он вдруг садится перед ней на колени и берёт её за руку, долго смотрит с нежностью на линии шрамов, на синие грубые синяки, на жёлтые пятна, идеально подходящие под его пальцы… И говорит: — Ты же меня никогда не оставишь, Ли? Я же тебя очень…       Она вздрагивает и ждёт. Как же хорошо, когда он говорит с ней, как же приятно слышать его голос. — Знаешь, — и он вдруг притягивает её к себе и утыкается лицом в девичье плечо. — Меня ведь нельзя бросать. Я этого не вынесу, родная, не вынесу… — баритон звучит приглушённо, но она отчётливо слышит каждое слово. — Я так рад, что нашёл тебя. Только ты всегда со мной, только ты, моя радость, меня понимаешь и слышишь. Не бросай меня, Лина, — руки с силой сдавили её пальцы, девушка вскрикнула и закрыла глаза.       Он вздохнул и отпустил её. Достаточно. Ещё вздох. Эти минутные слабости он позволял себе только рядом с ней, потому что она не предаст и не оставит. И этот её взгляд — дрожащие ресницы, широкие зрачки — влага на синем фоне, соль. Лина — то, чего он всегда ждал, а разве судьба может его покинуть?       Усмешка. Мужское лицо искривляется в гримасе. — Знаешь, радость моя, я кое-что вспомнил. Мне же тебя напророчили.       Она медленно моргнула, смотря прямо ему в рот, ужасно боясь, что хоть один звук потеряется. — Очень давно, когда я был так же молод, как и ты, встретилась мне гадалка. Конечно, я не верю в эти вещи, но что-то… что-то было в ней. То ли взгляд, то ли, взяв мою руку, она сразу же рассказала слишком уж много, чтобы я не верил ей. Не знаю… — он качнул головой, чувствуя, как воспоминания, которые всегда вызывали в нём благоговейный трепет, плавно пробуждаются, рисуя картину тех далёких дней. — И гадалка сказала мне три вещи. Идут годы, Лина, но я ни разу не усомнился в правильности тех её слов. Первое: стану я богат и силён и никто не сможет противиться власти моей. Второе: женщины будут сходить от меня с ума, — он улыбался, смотря на широко раскрытые глаза Лины, на счастливую улыбку агнца. — И третье… — наклонился и, приподняв её русые волосы, неторопливо шепнул в покрасневшее от волнения ухо.       Когда он ушел и дверь за ним хлопнула, Лина сразу же сжала пальцы в кулак, буравя взглядом пустоту перед собой. Всё в ней клокотало яростью, переполняя до самых краёв. Лине совсем недавно исполнилось семнадцать, и она до сих пор умела чисто по-детски люто и алчно ненавидеть. Ну так, чтобы на всю жизнь и после смерти тоже.       Она топнула ножкой и ударила руками по пышному платью, будто пытаясь умять поудобнее подушку. Не кричала, но кривилась, не плакала, но стонала. Внутри раскатами грома стрекотала тяжёлая, сжирающая всё злоба, и Лина Новак, закрывая ладонями лицо, горячо прошептала: — Я ненавижу Гретхен. Ненавижу Гретхен. Ненавижу Гретхен. Ненавижу Гретхен. Ненавижу Гретхен.       Ненавижу Гретхен.       НенавижуГретхенНенавижуГретхенНенавижуГретхенНенавижуГретхенНенавижуГретхен       Ненавижу Гретхен.

НЕНАВИЖУГРЕТХЕН.

Ненавижу Гретхен.