Свято место.

      Настойка была до приторности сладкая и крепкая. Но пилась отчего-то легко, поэтому только после двух стаканов Леви ощутил небольшое головокружение и, отодвинув от себя спиртное, встал. Размеренно посчитал в уме до десяти, расценивая состояние организма, убедился, что кабинет не «плывёт», а мысли в голове привычно рациональны. Бросив взгляд на бутылку, поморщил лоб. — Гадость.       Гретхен уже сидела на диване и, поставив стакан внизу у ног, с интересом разглядывала кабинет. — Кто научил тебя делать такое? — спросил капрал, смотря на своё отражение в стакане.       Девушка, заправив волосы за уши, написала в блокноте: «Ванесса». — А, — кивнул Леви, — и выпивать тоже она учила?       Подняла взгляд, сосредоточившись на капрале, легонько дёрнула плечом. — «а это я сама» — Действительно. Что это я? По тебе видно, что выпивать ты совсем не умеешь.       Раздражённо посмотрел на то, как мелко дрожит её рука, сжимающая карандаш. Гретхен пила быстро, не делала паузы и, кажется, не собиралась тормозить себя. В этом, наверное, и была вся она: дикая, импульсивная, упрямая, не знающая, где остановиться. Леви взял в руки бутылку и хлебнул из горла — ну, честное слово, надоело цедить по капле в стакан. — Самое ужасное — мне нравится, — признался он, вытирая рот. — «Я могу из всего делать алкоголь» — Почему ты не делаешь это на продажу? — спросил. — За это можно выручать неплохие деньги. Кому нужны твои травы, если вот, — тряхнул бутылкой, — золотое дно. — «это не лечит»       Скептически окинул её взглядом и, сделав ещё один глоток, мрачно заметил: — Ошибаешься.       Не ответила. Подняла голову и посмотрела перед собой — на книжный стеллаж, на заставленные документами полки. С каждым днём их в его кабинете становилось всё больше и больше. — «Вы не выглядите как человек что может часами работать с этим».       О, кажется, они эту игру уже проходили. Леви скрестил руки на груди и отрешённо уточнил: — А на какого человека я по-твоему похож? — «На того, кто убивает».       Встала и подошла к стеллажу, медленно прошлась вдоль, легонько касаясь пальцами книг. Вздохнула, оборачиваясь, и снова посмотрела на Леви. — «и слишком часто умирает».       Хмыкнул, смотря на неё из-под опущенный ресниц. Нет желания вступать в дискуссию. Вообще нет никаких желаний. Чертовски давно. — Говоришь так, будто что-то знаешь о смерти, — всё же не сдерживается. — «Я знаю только то, что мне позволено»       Он невольно насторожился и, поставив бутылку на край стола, пристально посмотрел на девушку. — Если это…       Гретхен спешно пересекла кабинет и, с хрустом распахнув блокнот, быстро написала: — «Это образы, капрал. Образы»       Прищурившись, посмотрел на неё, стоящую в метре от него, пытаясь угадать, о чём именно она говорит. Сложно, вообще, общаться с немой, а с такой непонятной женщиной, как Альбур, ещё сложнее. Он был практически уверен, что она имела в виду не прямые условности того, о чём ей можно знать, но в то же время, изучая её лицо, начал подозревать, что дело тут сложнее, чем кажется. — А, — наконец выдохнул, — ты из тех, кто считает, что получили дары от святых и теперь носятся с этим, как куры с яйцом. — «Посмотрите на меня».       Сделала пару шагов назад и, раскрыв руки словно для объятий, предстала перед ним. Леви без особого любопытства вновь окинул её беглым взглядом: чёрное платье с горловиной, старые, грубые ботинки, тёмно-рыжие кудри. Скорее всего, кто-то считал её весьма хорошенькой, Леви — нет. Он вообще ни черта не считал, только количество спиртного, чтобы сохранить трезвость ума. Гретхен плавно покружилась на месте, позволяя ему лучше себя рассмотреть. А потом остановилась и, отогнув ворот платья, показала розовый шрам на шее. Целое мгновение она стояла, не шевелясь, и, кажется, даже не дыша. — «если святые и есть, то они дали мне только этот шрам», — написала она. — Откуда он у тебя? — «Только святые и знают».       Рассмеялась беззвучно, и Леви показалось вдруг, что он очень давно не слышал такой невыносимой тишины. — Значит, благодарности к святым ты не испытываешь. — «это поднимает меня в ваших глазах?»       В вопросе он улавливает вызов, и не может не усмехнуться хотя бы в своей голове. Леви прекрасно понимал, что они присматривались друг к другу, выискивая те смутные поводы для недоверия, чтобы затем практически радостно кивнуть, удостоверившись, что и этот человек — мразь. Он не был особо придирчив (странно быть таким, когда сам до сих пор ничтожная тварь явно не царских кровей), но всегда оставалась гранитная стена, через которую проходили только редкие гости, что суетно озирались по сторонам, так и не веря, что Леви их пропустил.       Взгляд замирает на её скрещенных руках: пальцы сжимают блокнот, между средним и указательным зажат скошенный карандаш. — А должно? Впрочем, — Леви поворачивается к столу, взяв бутылку, делает глоток.— Тебя это не должно волновать. — «Держите меня на расстоянии, капрал?» — Считаю уместным держать тебя там, где тебе и место, — холодно отозвался он. — Сейчас ты исключительно наёмный работник, который порой ведёт себя непозволительно. — Во рту был приторный вкус, как будто облизал ложку мёда. Приняв алкоголь, Леви сохранял трезвость ума, но порой становился весьма разговорчив. Кенни, обучая маленького племянника пить, авторитетно заявлял, что такой талант у него от природы и, возможно, ничего ценнее не будет. — Я уже говорил, что тебе не помешало бы немного ознакомиться с дисциплиной. Меня мало ебёт, кто ты такая, но, пока ты здесь, мне необходимо контролировать тебя. — Посмотрел на прозрачное стекло бутылки, словно задумавшись. — Иногда кажусь себе занудным стариком, вот дерьмо, но что поделаешь? Кто-то же должен. — Услышал тяжёлые, шаркающие шаги — Гретхен начала обходить его кабинет по кругу. — По правде говоря, я благодарен тебе за то, что ты спасла парней. Одной этой благодарности достаточно, чтобы не вышвырнуть тебя силой от сюда, но… блять, вот что ты делаешь?       Гретхен застыла на месте, пойманная, словно ребёнок за шалостью. Она стояла одной ногой на сидении кресле (сука, на его кресле!), другую занесла на спинку, желая поближе рассмотреть стройный ряд книг на верхней полке. Хорошо хоть сняла ботинки. Леви подошёл к ней, желая немедленно схватить и опустить вниз, но остановился, сдерживаемый исключительно собственным терпением.       Чёрный подол поднялся и обнажил её ноги, Леви некстати вспомнил, как встретил Гретхен впервые — почти так же: она сверху, босая, трогает что-то над его головой, а он может видеть только белые девичьи голени. Она двигалась плавно и ловко, упруго приподнимаясь по креслу. Ухватилась за книгу и аккуратно вынула её из ряда собратьев, захрустел переплёт, как чёрствый хлеб. — Это не мои книги, — сказал капрал. — Часть притащила сюда Ханджи, потому что у неё уже места нет. Конечно, нет, видела бы ты её срач.       Гретхен кивнула. Вернула книгу на место и, повернув голову, взяла блокнот, который опустила мгновением ранее на полку. — «Не надо про благодарность. И про дисциплину. Я делаю то, что могу, а если получится, то больше. Разве вы не заняты тем же?»       Ей до зубного скрежета не нравится, как он говорит про помощь ребятам, про спасение от трав, что она принесла. Обо всей этой отвратительной шелухе, что лишь закрывала правду, известную только ей.       Ему как щелчком по носу пришёлся её вопрос — скорее даже риторический. Незнающая границ дозволенного, девица была наблюдательна и умна. — «И если после этого вы ощутите вину за то что выпивали со мной то этого тоже не надо». — И не подумал бы.       Улыбнулась.       Ей нравилось общаться с ним, это было проще, чем она сама представляла. И дело, конечно, не в алкоголе. Просто... просто он не смотрел на неё, как другие, что боязливо относились к ней с притворной жалостью. Ах, бедняжка, такая молодая и хорошая, а вот калека, обидно, конечно. Им, всем этим ублюдкам, лезущим в чужое дело, отчего-то всегда казалось, что немая Гретхен глубоко несчастна только из-за своего дефекта, но, видит Сина, дали бы ей сотни слов, она бы не воспользовалась и парой. Зачем нужны слова, если говорить некому? А Леви просто говорил с ней так, словно она могла отвечать р т о м, выдавать все эти сакральные звуки, которыми так просто и зря балуются полноценные люди. Даже Ванесса, которая встретила Гретхен ещё совсем отрешённой и бестолковой, иногда позволяла себе так смиренно склонить голову набок и посмотреть на приёмную дочь, подавляя жалость. Гретхен навсегда запомнит этот взгляд и трогательное прикосновение ладони к её волосам; не было ничего более омерзительного, чем жалость того, кто по-настоящему близок. Да, ей до дрожи в коленях страшно в своём кованном мирке, страшно, что навсегда она останется одна, ибо всем нужны здоровые, звенящие, прекрасные. — «О чём вы мечтаете, капрал?»       Наблюдал за тем, как она спускается, выдерживал абсурдную паузу, — зря, конечно, ответ всегда был на языке. — Я уже много лет ничего не хочу. — «Много денег?» — Что? Нет. Я же сказал. — «Счастье для всех и мир без титанов?»       Другой бы застонал. Она точно паразит, что не мог упустить цель, пока не выпьет из неё все соки. — Разве это не желание каждого? — «Я не заглядывала так далеко».       Короткий вздох. Чувство странное: словно внутри стало шероховато и неудобно. Внутри себя самого. На крючок налезал вопрос, Леви глянул на пространство перед собой, ощущая, как раздражение сменяется тепличным интересом. — В таком случае, о чём мечтаешь ты? — «о доме».       У неё даже глаза вдруг заблестели серебром. Не был глупым, и сразу понял, что она ждала этот вопрос, возможно, не от него, но ей явно хотелось рассказать про это.       Ну что ж.       Сам напросился. — «Странно, да? Но более всего я хочу иметь дом, в котором всегда будет весело и тепло. Из которого меня никто не сможет выгнать. Большой дом и семья. Хочу, чтобы у меня было много детей. Меня саму удочерили, поэтому, конечно, я заберу много детишек с улицы, научу девочек слушать травы. И замуж выйду. У меня будет очень хороший муж, и он, конечно, будет меня обожать. Знаете, капрал, я хочу самую обычную жизнь, в которой каждый день наполнен смехом и любовью».       Как в театре после монолога она позволяет себе вскинуть голову и выдохнуть, хоть ни слова не произнесла. Леви не может ни заметить, сколько сил вложила в эту речь, как бегло написала, точно на эмоциях кинула выступление в толпу оголтелых зрителей. Он перечитал её слова ещё раз, потому что в его маленьком, потрёпанном мирке «семья и дети» было чем-то запредельным и чужеродным. Мало кто про такое говорил, а если и говорил, то не так звонко.       И замуж выйду       Леви вернулся к этой фразе, которую она почему-то зачеркнула, и криво усмехнулся. — Не ожидал. — «Глупо, верно?» — Нет. — «Ванесса подарила мне дом и дала всё, что я знаю, но дети, выросшие без семьи, всегда интуитивно к ней тянутся». — Она писала очень быстро. Как говорящий человек под действием бурных эмоций. — Не могу согласиться с тобой.       Она ухмыльнулась и, практически отодвинув его, взяла бутылку. Сделала глоток, задержала напиток во рту, словно пробуя на вкус сладковатый шарик, — прав, он, конечно, «гадость». Леви тем временем посмотрел на часы, стрелка которых лениво тянулась к часу дня. Если бы мог переживать, то подумал бы о том, как восприняли бы его дневную пьянку другие, но, конечно, никто ему бы и слова не сказал. — «Брось! Хоть ты и бука, но детишки здесь кажется без ума от тебя, и ты - их семья»       Всё ещё держа бутылку, она легко коснулась сжатым кулаком его плеча. Отвратительная фамильярность. — Это не значит, что я этого хотел.       Подняла взгляд, практически не наблюдая за тем, как сама пишет, губы расплылись в приторной улыбке. — «так чегоже хотел великий капрллеви?» — Тишины.       Она так засмеялась, что звонко хрюкнула, и закинула голову назад. Уронила блокнот к нему под ноги и, заливаясь, хохотала: никаких звуков, только странное горлового дребезжание. Леви невольно двинул плечом, точно отряхиваясь от чего-то.       Невыносимо.       Да, то слово, которое было у него в черепушке и плавилось внутри его тела. Он не был ей ничем обязан, и, если окажется удачлив, то после этих недель более её не встретит, поэтому с ней, как со случайным попутчиком в дороге, должно быть просто и свободно,       но       блять:       мурашки по коже от этого её беззвучного смеха, от всей этой отвратительной тишины, от того, как она резко останавливается, словно снова становясь настоящей.       Конечно, не пугала она его, но нечто безобразное было в её жестах, манерах, звуках. Стойкое ощущение: она что-то знает и теперь молчит, испуганно боясь растревожить своё таинство. И нет в мире ничего более пленительного и страшного, чем секрет, так плотно закрытый за сотней замков.       Леви не был любопытен, но всякого человека манит то, что находится за завесой. Априори тёмное, непонятное, спёртое, закрытое за пеленой, превращается в недостижимого журавля. Древний, вечный инстинкт, что гнал человечество прочь — туда, туда за край смотреть новые земли, искать что-то иное, — был дарован не только Легиону: самые трусливые люди всё же заглядывались на другие деревни, чужие дома, переходили на соседние улицы. Они желали узнать то, что прежде не знали, пересечь какую-то черту. Этот инстинкт, толкающий человека всё дальше и дальше, словно вечный голодный зверь, от которого не сбежать, — это же смерть.       Под тёмным, глухим занавесом неизвестного обычно она и покоится. [Неумолимая, неотвратимая] И всякого ей всегда будет мало, и не будет ей ни дома, ни семьи, ни покоя, пока до всех не дотянется.       Секреты, хранимые за заслоном тишины, были так же сакральны и мрачны, как погибель, и несомненно от этого (только от этого) в Гретхен было столько манящего, точно, открыв спрятанное ею, поглядишь на то, что кроется за вечным пыльным занавесом       между этим и тем.       Леви не думал о смерти, как о каком-то важном событии, скорее как о записи в итоговом документе. Правда, руку на сердце положив, его смерть и смерть других для самого капрала были вещи абсолютно разные. Он не боялся и не гнушался, точно зная, что придёт день и это будет последний. Но всё же, когда такой день наступал у близких людей, он испытывал какое-то давление в груди — прям меж рёбер, где сердце быть должно, становилось больно и горячо.       Человек, относящийся к своей смерти просто, не может целиком упасть в омут жизни, ибо всегда что-то будет его тащить в сторону — туда, где есть только пустая реальность, лишённая всякого смысла. Леви проживал день за днём, день за днём в потоке времени, спокойно понимая, что ничего не вечно, и прах к праху.       Алкоголя осталось только на дне, и Леви не замечает, как Гретхен разом выпивает всё. Наклоняется, закрыв ладонью рот. Всё внутри горит и кружится, как же хорошо. — «мненехорошо», — бросает она/иначе не скажешь — написано было слитно, крупными буквами и где-то с краю.       Заскрипели рамы, и Гретхен, распахнув окно, пустила в кабинет морозный воздух. Несколько снежинок, поднятых дуновением ветра, опустились на подоконник и тут же растаяли. — Закрой, — велел Леви, недовольно замечая, как из-за ветра несколько бумажек слетело с его стола.       Даже не повернулась. Стояла, обратившись к окну, держала руки на створках. Ветер касался её волос. — Надоело.       Он подошёл и резко ударил по раме, закрывая одну половину окна, раздался грохот. А потом какой-то мягкий странный звук. И Гретхен, медленно повернув голову, посмотрела на Леви с непонятной злостью. — Что? — выдохнул он.       Она качнула головой.       Леви без всякого такта отодвинул её от окна и посмотрел вниз: на снегу прямо под окнами лежало что-то маленькое и тёмное. — Могла бы сразу его в окно выбросить. С каждой минутой, Альбур, ты кажешься мне всё глупее и глупее, есть ли этому предел?       Гретхен, забравшись на подоконник, перекинулась на улицу так, что в комнате остались только её ноги и задница. Обречённо вздохнув, Леви поинтересовался: — Какого чёрта ты творишь?       Она бы не ответила — он сам это знал. И его уже начинало немного беспокоить то, что девушка висела вниз головой, пьяная и, как он давно понял, невозможно упрямая. Подошёл ближе и, ловко обхватив её за талию, потянул на себя, вынуждая распрямиться. Издав какие-то недовольные звуки, Гретхен целиком вернулась в комнату. — Второй этаж, — мрачно заметил Леви. — Разобьёшься, идиотка. Разведка уже закрыла бюджет в этом месяце, мы на твои похороны не станем тратиться.       Она тяжело дышала. Обычно бледное лицо теперь украшал пунцовый румянец, вызванный алкоголем, светло-голубые глаза, так странно похожие на лёд, влажно блестели, растрёпанные рыжие кудри падали на лицо.       Бесспорно, она была красива, по-настоящему красива, и напоминала густой хвойный лес, средь которого осторожно золотится рассветное солнце. Стройный ряд голубых елей, ветки их переплетались кружевом, ранее утро, солнце только коснулось горизонта, но лучи уже осветили лёгкую изморось на острых иглах, и сверкал иней на травах под ногами.       Гретхен физически не могла быть некрасивой, у неё это вложено самой судьбой, и пришло от матери; только это и пришло. Какой-то фактический изъян, передающийся по линии, дамоклов меч у самой глотки: красивое лицо, которое хочется срезать. — Пойдём, — сказал Леви, — найдём твой блокнот.       Не хотелось никуда идти, но не зачем усложнять и без того сложное. Со временем приходится принять тот факт, что проще что-то сделать здесь и сейчас, чем потом расхлёбывать последствия.       Леви накинул на плечи плащ, раскрыл дверь, пропуская слегка шатающуюся Гретхен, и вышел следом.       Они спешно (как это было вообще возможно с пьяной девушкой, что вечно тормозила и пыталась заглянуть во все комнаты) прошли по коридору, но, когда дошли до лестницы, Гретхен вдруг остановилась. Леви недовольно посмотрел на неё, уже опустившись на пару ступенек. — Ну?       Она медленно приблизилась и, словно пробуя воду, аккуратно опустила ногу на ступеньку. Затем так же на ощупь сделала ещё шаг. Леви, смотря на это безобразие, чуть приподняв тонкую бровь, не выдержал и мрачно произнёс: — Поверить не могу, ты набухалась.       Одарив его практически испепеляющим взглядом, она кое-как сделала ещё пару шагов и довольно кивнула, одобряя собственные телодвижения.       Он быстро догнал её и, раздражённо схватив за локоть, потащил за собой. Хотелось опустить её в снег. В ледяную воду. Сделать так, чтобы она немедленно отрезвела.       Небольшая дверка во внутренний двор распахнулась со скрипом, когда Леви её толкнул свободной рукой. Белый снег под чистым синим небом блестел до рези в глазах. Чувствуя бодрящий холод, Леви сделал два решительных шага; снег хрустел сломанными костями. Леви стряхнул влагу с сапог и толкнул Гретхен в сугроб. — Умойся, — приказал он, наблюдая за тем, как она утопает в снегу. Чёрное платье на белом — как ворона, раскрывшая крылья.       Сам же взял лежащий на земле её блокнот, отряхнул его, замечая, что края потемнели из-за влаги. Гретхен лежала, смотря на небо, чувствовала, как снег жжёт спину. — Поднимайся, — не смотря на девушку, но точно зная, что она до сих пор валяется в сугробе, сказал Леви.       Всё-таки подошёл к ней и, равнодушно окинув взглядом, наклонился, чтобы поднять. Не было никакой заботы в его быстрых, порывистых движениях, наверное, с большей нежностью он бы поставил мешок с картошкой. — Что меня раздражает, — почти усмехаясь, начал Леви. — Ты же несомненно знала, что напиваешься, но при этом всё равно пила, не думая о последствиях. Если считаешь, что твои проблемы могут и будут решать другие люди, то ошибаешься. Достаточно взрослая, чтобы взвешивать ситуацию и брать ответственность хотя бы, блять, за себя.       Они стояли во дворе, мелкий снег падал на головы и таял на волосах. Вокруг было белым-бело, только серые стены и высокий коричневый тополь, угрюмо стоящий в углу, возвращали реальность.       Гретхен закинула голову вверх и, распахнув рот, как дурной ребёнок, стала смотреть на небо, на то, как медленно падает снег. Леви ощутил себя великовозрастным идиотом и дураком.       Неумелый лектор, который и с людьми-то ладит хуёво. Детишки считают семьёй? Брось, Гретхен. Семья — это ведь то, что будет давать тепло, уберегать от всего и понимать, а что — он?       Ему уж точно не в эту степь.       Чего же он хотел? Может, она права и ему пришлось бы по нраву всеобщее счастье? Кто знает. Леви молча зашёл в помещение и Гретхен не заставила себя ждать, кажется, холод действительно немного привёл её в чувства.       Но радость (как и всегда) была недолгой. Стоило дойти до лестницы, как она, окинув взором предстоящий путь, замотала головой и закусила губу. — Что опять? — с нажимом спросил Леви, протягивая ей блокнот. — «ступеньки шатаются» — Отвратительно, — выдохнул Леви, хотя на самом деле никакого отвращения не испытывал.       Он обхватил её за плечи и повёл. Девушка, которая, не могла говорить, от чего-то была феерически шумной: она часто-часто дышала, постоянно спотыкалась, зачем-то хлопала ладонями по стенкам и издавала какие-то горловые звуки, похожие на рычание.       Леви бросил взгляд на лестницу, всего три полёта. Бесконечные три. Был бы он таким, каким многие пустоголовые идиоты его считали, то, конечно, столкнул бы её вниз. Но так проблемы давно не решались, и у всего могли быть ненавистные последствия: вот расшибётся она, а терпеть зубодробительные речи Эрвина ему.       Гретхен запрокинула голову и посмотрела на него, криво усмехнувшись. Никогда не видела его так близко. Его сильные руки давили ей на плечи, подталкивая вперёд. — А что тут у вас?.. — раздался звенящий голос откуда-то сверху.       Не поднимая головы, — (что он, Ханджи не видел? Прекрасно знал, что она стоит, свесившись через перила, смотрит), — Леви сказал: — Это точно не касается тебя.       Послышались энергичные шаги. — Ты напоил девушку?! — воскликнула Ханджи. — Леви! Уж от кого, от кого, но от тебя не ожидала!.. — Спятила? — флегматично поинтересовался он.       Ханджи нахмурилась, внимательно рассматривая привычно хмурое лицо товарища, и, прекрасно понимая, что он точно бы не стал таким заниматься, кивнула. — А что тогда случилось? — Слушай. — Они дошли до верхнего этажа, где была комната Гретхен, и Леви остановился. — Возможно, ты там совсем отстала от мира со своими титанами и прочим, ебанутым, но некоторые люди — идиоты, которые делают что-то, не думая о последствиях.       До комнаты в башне ещё совсем немного, и Гретхен уже шла сама. Пока он тащил её по лестнице, она неплохо так пришла в себя и теперь уже не понимала, зачем эти двое всё ещё вели её. Впрочем, забыв о ней, офицеры стали неслышно переговариваться о своих повседневных делах.       На самом деле, Гретхен испытывала только одно чувство, которое умело скрывала за пьяной дрожью, — волнение.       Ей не пришлось по вкусу ощущение собственной слабости, позорное и глупое. И руки Леви, сжимающие её плечи, когда они шли: хоть и через плотную ткань, хоть и не было в этом ничего особенного, но кожа странно, как от удара, горела. Он сделал что-то хорошее для неё, девицы, что не заслужила ничего, кроме виселицы, и теперь Гретхен истерично трясло. — Но хорошо, что ты позаботился о ней, — заметила Зоэ.       Леви качнул головой. — Я скорее избавил себя от лишней мороки.       Ханджи снова кивнула. — Даже если так.       В голове был странный гул, мешающий думать, а перед глазами всё плыло, но Гретхен смогла, развернувшись, рассмотреть его серые усталые глаза. Опустила ладонь на блокнот, а потом, тряхнув головой, снова посмотрела на капрала. Если надо, то он поймёт и без букв. Пальцы коснулись грудной клетки, вздох, короткий кивок, не закрывая глаз.       Леви не успел ничего сказать, а её чёрное платье уже скрылось за спешно закрывающейся дверью. — Что это было? — Я думаю, «спасибо», — усмехнулась Ханджи.       Она похлопала его по спине и, развернувшись на каблуках, пошла куда-то, а он всё же немного постоял на месте, смотря на закрытую дверь перед собой.       Гретхен точно так же стояла, застыв, с другой стороны, прислонившись к двери. Дерево грело промёрзшие лопатки, а внутри всё трясло от алкоголя и так спешно подбирающейся к груди тревоги. Заслужила ли она всё это? Несмотря на мрачный характер, капрал казался человеком хорошим, и Гретхен только что в этом убедилась сама. Оттого у неё внутри всё тревожно сжималось, а в горле образовался плотный ком, мешающий глотать.       За дверью послышались удаляющиеся шаги, — ушёл. И Гретхен бесшумно сползла, опускаясь на пол.       Если бы Леви вдруг пришло в голову вернуться и, не дай бог, открыть эту дверь, то он увидел бы, как она ревёт, закусив кулак.