Свято место.

      Никто ничего не говорил, — оно, впрочем, и не удивительно, хотя присланный из полицейского штаба коренастый дяденька потирал ладони и, зыря по сторонам, искренне рассчитывал на удачу.       Он сразу уселся на стул, который под ним жалобно скрипнул, потребовал списки всех, кто работает, живёт в доме. Разведчики лишь равнодушно пожали плечами (почти синхронно) и разошлись по дому, пытаясь найти что-то более достоверное, чем списки, в которых можно, очевидно, писать всё, что вздумается.       Прислуга обращала на полицейского не больше внимания, чем на муху, что взялась откуда-то на кухне. Сам же полицейский, важно причмокивая губами, старательно записывал каждого, кто к своему несчастью подышал возле дома в тот день, когда отравили Доука. Нет, правда, откуда зимой муха?.. Молоденькая служанка, отчаянно заявив: «как же вы мне все надоели», протирала большой мягкой тряпкой и без того идеально чистый стол и бросала на офицера презрительный взгляд. Ж-ж-ж… Да прибьёт муху кто-то или нет?! В конце-то концов!       Армин, терпящий кряхтение полицейского из последних сил (они бы сами со всем справились, ну, серьёзно), поглядывал на служанку из-под опущенных ресниц. — Имя? — спросил полицейский и со скрипом разложил перед собой бумаги, готовясь писать. — Я… я… — служанка остановилась с тряпкой в руках и посмотрела на него с такой ненавистью во взгляде, что он вжал голову в плечи. — Давайте без нытья, — вытер выпуклый лоб ладонью. — Имя!       Зря он кричал. Девушка зарыдала так звонко и протяжно, что и без того некрасивое лицо её покрылось красными пятнами. — Я ж говорил вам, — бросил полицейский, пренебрежительно смотря на Армина и Жана, которых комиссаровали сюда в помощь следствию. Следствие — немолодой полицейский с раздражённым лицом бурчало и кричало до хрипоты. — Сейчас все истерить будут, хрен что-то получим.       Эрвин предупредил о подобном. Полиция не любит чужаков, тем более, если это практически дело чести. Пострадал лично Доук, и они зубами будут рвать всех, кто посмеет вмешаться, но с другой стороны — этот же Доук и выдал распоряжение сотрудничать. — Уверен, немного терпения и мы всё выясним, — мягко сказал Армин.       На округлой кухне, где они были, идеальная чистота. Белые тарелки выставлены ровно в ряд, бокалы блестят, блюдца горкой возвышаются в тазу. Деревянный пол сверкает так, словно его полировали раз пять в день. Со скрипящих паркетных досок, бесспорно, можно есть.       Армин бросил взгляд на служанку, замечая, как вздрагивают её острые плечи. — Здесь так чисто, — меланхолично протянул он, — наверное, сложно поддерживать такой порядок. — Н-нет, что вы, — слабо улыбнулась девушка. — Это вы так хорошо украсили окна? — продолжал размусоливать Армин.       Жан посмотрел на милые горшочки с розовыми цветами и такие же розовые занавесы, похожие на тоненькие лепестки. Незаметно усмехнулся, восхищаясь тем, как умело Армин ступает по ухабистой почве чужого характера, находя ключик к незнакомой девушке. — Это так было… до моего прихода. Я тут только три месяца работаю, сэр. — Наверное, это твоя первая работа? — Армин сама учтивость, у него даже интонация сахарно-милая. — Ага. Но мне тут нравится, платят хорошо, хозяева… — она заправила за оттопыренное ухо прядь чёрных волос, — люди добрые.       У неё совсем незаметно дрожит голос, но никто не замечает этой паузы. Чудно замечать такие ничтожные, мимолётные вещи, как будто эхо в лесу вдруг начинает двоиться, а никто, вообще никто не обращает внимание, потому что вокруг столько всего невероятного. — Произошло, конечно, ужасное, — сказал Армин, вздыхая. — Уверен, ты очень переживала. — Да, — кивнула она, её голос вдруг приобрёл звенящие нотки, как у прекрасных актрис, — это же кошмар какой! Поверить не могу… — и снова захныкала. — Ты была в тот день здесь? — влез в разговор Жан, за что Армин одарил его свирепым взглядом. — В смысле… — он растеряно отступил назад и врезался спиной в стул. — Я уже столько раз говорила!.. — девушка посмотрела на Жана так злобно, что он невольно сглотнул. — Я во время обеда чистила ковры и ничего, клянусь Розой, не видела! П-почему меня снова и снова спрашивают?! Неужели кто-то думает, что это я? Да как это…       Полицейский, который старался хоть что-то записать, вдруг остановился и отложил карандаш в сторону. — Вас уже кто-то спрашивал? Кто?! — он мог хоть ногами топать, его тут даже не пытались уважать. — Да, спрашивали! — воскликнула девушка и сжала тоненькие пальцы в кулак, — Сидни два часа вчера меня никуда не отпускал. — Сидни?.. — переспросил Армин. — А фамилия? — Будто я знаю! Он такой… мрачный, волосы светлые, сбоку выбрито… противный такой.       Армин вздохнул как человек, который перепутал финишную черту с мусором. Ему не нравился ход событий, мало того, что здесь все, как воды набрали, и ничего не хотели рассказывать, так и, кажется, кто-то их недавно хорошенько так припугнул. Сидни — не самое популярное имя, да и описание один в один. Армин снял с себя форменную куртку, понимая, что здесь придётся задержаться; Сидни, если это был, правда, он, человек отвратительно мутный и тяжёлый. — Мы его знаем, — и, посмотрев на Жана, добавил: — Надо будет пообщаться.

***

      Он ходил по комнате так быстро, что от его движений создавался ветерок, то и дело сносящий бумаги со стола, которые слуга каждый раз учтиво поднимал, отряхивал, возвращал на место… И всё повторялось, стоило ему промчаться снова, рассерженно сжимая длинные пальцы в кулак. — Прошу тебя, прекрати, — простонала Лина, обхватывая голову руками. — Ты сводишь всех с ума!       С надеждой она посмотрела на слугу, но пожилой мужчина, служивший в доме уже тридцать шесть лет, лишь смиренно прикрыл глаза. Сидни снова прошёлся по комнате, сметая всё на пути, и, словно не замечая этого, резко остановился. — А что-то ты поразительно спокойна, — бросил он и снова, развернувшись на пятках, зашагал по комнате. — Какой-то идиот травит главу Полиции прямо в этом доме, на глазах у трёх командоров! Это р-раз, — он едва не сбил с ног несчастного слугу, что как раз нагнулся за уроненными бумагами. — Никто из людей шефа ничего не видел и не слышал, это два, — дошёл до стены и пару секунд любовался золотисто-жёлтой покраской. — А сейчас здесь снуют солдаты и допрашивают всех. Вот чёрт!       Лина тихо засмеялась, прикрыв лицо руками. Смех у неё был удивительно мягкий и звонкий, невольно начинаешь испытывать приступ неуместного умиления. — Скажи, что смешного? — оскалился Сидни. — Сейчас и из тебя всё вытрясут, дура. — Ты злишься, потому что они делают твою работу? — хихикнула она, довольная лишь тем, что её радость злила его. — Даже если это так, — он почесал кончик носа и вздохнул. — Чужаки — это всегда плохо.       Лина кивнула, тут даже ей не хотелось спорить с Сидни, удивительное дело. Присутствие в доме других людей ощущалось физически: в холоде пальцев, в лёгком ознобе, в неприятном напряжении всего тела. Она едва уловила их разговор, но ничего не поняла, говорили слишком тихо, обсуждали какие-то слежки, дела, а ей ведь только и хотелось, чтобы всё поскорее закончилось.       Но ничего, потерпит немного и всё станет таким же плавным и спокойным, как и прежде, ведь не может суматоха длиться дольше счастья, а Лина ведь была очень-очень несчастной, а потом обрела радость, не позволительно всему этому так глупо рухнуть.       Именно в этих мыслях она затерялась и не увидела, как в комнату вошли трое: полицейский, что шёл выпятив грудь, высокий блондин в форме Легиона, и… — Армин! — воскликнула Лина и тут же прикрыла рот ладонью.       В лёгком белом платье Лина похожа на облако ваты, и у Армина сверкает в глазах, как будто внутри акварельной голубизны зажглись мелкие огоньки, когда она делает шаг к нему на встречу, — уж слишком трогательно эйфорийно это сияющее создание. Её жиденькие белёсые волосы распущены, ноги по-домашнему босы, вся кружевная и хрупкая, как хрусталь.       Оттого, наверное, на её фоне рассерженный Сидни выглядит громовой тучей: чёрные брюки, серая рубашка, украшенная следами от пепла; неприятные глаза суетливо дёргаются туда-сюда, прилизанные волосы падают на лоб. Он выглядит как человек, что срочно торопится по неотложным делам, недовольный и злой.       Едва трое вошли в комнату, как старый слуга немедля, перекинув кипенно-белое полотенце через руку, вынул из шкафа пузатый графин, наполненный на половину рубиново-красным морсом. — Не уверен, что безопасно что-то пить в этом доме, — выпалил Жан и заметил, как слуга замирает, флегматично дёргая седыми бровями. — Эм, не хотел вас обидеть. — А я ни капли не обижен, — чинно произнёс слуга и всё-таки разлил морс по стаканам. — Напиток проверен, не беспокойтесь. — Благодарю, — Армин не сводил взгляда с Лины, потому едва не промахнулся рукой, пытаясь взять стакан. Он рад её видеть, и добрый открытый характер, что достался ему от деда (только он и та дрянная соломенная шляпа) мешает скрыть эту радость. — Хах, бываю неловок. Ты говорила, что живёшь в богатом доме, но я не думал, что…       Синие глаза предостерегающе расширились, и Армин заткнулся. Он вспомнил и шум у хлебной лавки, и скрип свежего снега, и испуганную наивную девочку, которую надо возвращать домой. Картинка вдруг сошлась, и он увидел её словно со стороны, увидел и отшатнулся как здоровый человек от проказы.       Лина, которая была словно из другого мира, более солнечного и светлого, обитала в этом доме, где всё было идеально чистым, стерильным и красивым. В богатом доме на холме, где слуги неизменно довольны, еда подаётся во время, в дорогом графине всегда свежий морс, а за обедом сам глава Полиции не чурается травиться. — Надо бы и вас опросить, — перебил мысли Армина полицейский, усаживаясь на бежевый диван, занимающий большую часть комнаты. — Так-с, кто первый?       Сидни глубоко вздохнул и, откинув голову, прижался светлой макушкой к стене. Его раздражение можно было черпать ложками. — А ты неплохо устроился, — решил чуть разбавить обстановку Армин. — Что-то вроде охраны? — Помощник, — лениво отозвался Сидни. — Даже лучше, чем охрана, — просиял Армин. — Давно работаешь? — Не стоит рассчитывать на диалог, Арлерт, — сказал он, зычно произнося фамилию. — Я тебе не старый приятель, к которому ты заглянул на ужин. Делай свою работу и проваливай.       Он, наверное, впервые за эти два года искренне обрадовался, что работает здесь. Что вообще живёт вот эту жизнь. Посмотрел на форменные, дрессированные фигуры Армина и Жана, ощутил, как наконец висящая где-то в дальнем углу сознания обида слабо дёрнулась и упала. Почти четыре года назад его с позором выкинули из кадетов, и он, хоть и не мечтал о боевых подвигах, а выбрал ту жизнь исключительно из-за обещенной силы, всё же по-мальчишечьи ощущал колкую злобу. Да какого чёрта.       Маленький, похожий на золотое солнце Армин сам не понимает, что полностью от коричневых тугих сапог до резкого поворота головы солдат. Он даже в комнату вошёл, чеканя шаг, смотрелся, проверяя дислокацию, пути к отступлению. Жан, у которого всегда было дурацкое, вытянутое лицо, встал к окну, посмотрел вниз; второй этаж, но, если что, прыгать можно на треуголку навеса.       Сидни, сражавшийся на другой битве, не за человечество вообще, а за конкретного человека, прекрасно замечал эти детали, помехи в чужих жизнях. Они всегда так и будут недоверчивы, напряжены, несчастны, потому что очень сложно быть счастливыми, помня о смерти.       Представьте закрытую сферу, куда попадали самые бойкие, отчаянные, брошенные, такие, которых особо не жаль, заполните эту сферу истошным могучим воем. Тридцать кругов. Скорость не сбавляем. Армин, тебя уже дважды титан съел, беги быстрее, идиот. Ноги болят как от ожога, всё тело ноет, даже дышать трудно. Руки, которые четыре часа держали его вроде бы небольшое тело на специальной балке, болели так, что он не чувствовал собственные пальцы. И завтра тоже самое. Надо висеть до кровавых мозолей, до тех пор, пока ладони не превратятся в мясо. И снова. Отличное упражнение, укрепляет плечи, помогает не ощущать усталости на тросах, отдаляет от земли. Ещё миллион тренировок, движений, навыков, которые могут стоить жизни. Есть эта закрытая жизнь, намертво запаяная в бежевую короткую куртку, лишённая и простой свободы (не той великой и требующей жертв, а совершенно обычной), и родительской нежности, и блаженного чувства, когда ничего не надо тренировать, вообще ничего, если ты не умеешь делать шесть ударов за несколько секунд, то это неважно. Абсолютно неважно. И всё, что вне этой жизни, забывается навсегда ради одного единственного момента: когда мир быстро-быстро кружится, а ты останавливаешься на туше убитого титана. Хороший удар, пошли дальше, солдат.       Сидни доволен выбором, и ему нравится чувствовать этот успех собственной уверенности, он расслабляет плечи, будто скидывая тяжёлый груз. — Эй, ты что-то попутал, — усмехнулся Жан. — Мы сами вполне способны решить, когда нам проваливать. — В самом деле? — моргнул Сидни.       Слуга вздохнул, закатил глаза почти обречённо и аккуратно вытер холодную каплю воды, стекающую с запотевшего графинового бока. — Да расслабься, а, — махнул рукой Жан и сел на стул. — И так кучу нервов тут тратим. — В этом я согласен, — усмешка, — лучше бы сделали вид, что ничего не было. Тревожите нас почём зря. — Откуда такие мысли? — оживился Армин.       Он сидел на краю дивана, уперев ладони в сидение, голубые глаза внимательно следили за каждым человеком в комнате. — Ты же слыл умником, — оскалился Сидни, — вот и пораскинь мозгами. — А ты помочь не желаешь? — Жан был физически напряжён и едва не подпрыгнул с места, как пружина. — Струсил? — Чего? — устало поглядел на него Сидни. — Вы просто зря тратите моё время. — Но, насколько мне известно, этот дом точно не твой, — спокойно ответил Армин, скрещивая руки на груди, — а что касается времени, то… — Вы портите мой диван, — зазвучал раскатистый голос, едва услышав который Сидни тут же отошёл от стены и приосанился, а полицейский резко подскочил на ноги, уронив драгоценные бумаги. — Кто вас учил садиться на светлую мебель в грязной одежде? — спросила Кристина, проводя пальцами по гладкой обивке, крупные красные камни переливались в её кольцах.       Воздух стал в миг тугим, спёртым, как в старом шкафу, и свет, будто забыв тщедушное тельце Лины, перешёл к этой женщине. Армин, видевший Кристину впервые, чувствовал удушливый жар и какой-то абсурдный стыд совершенно ни за что.       Она была не просто красива, это была вопиющая красота, от которой дурнело в голове; красивая, пахнущая тяжёлыми духами — бархат, сухие розы, каменная ваза, покрытая мхом, тень на скульптуре, толстый слой пыли, — облачённая в тёмно-красное платье, которое стоило баснословных денег, она была лишним элементом в этой комнате. В этом мире. Все люди были обычным стоковым производством, а она — единичный случай, идеальная комбинация. Красивая, здоровая, богатая.       Бывает же такое.       А самое ужасное (Армин это сразу понял): она прекрасно знала всё это. Понял, по тому, как Кристина смотрела, как двигалась, немного медленно, словно отставала от всего мира на несколько секунд. Скрестила руки на груди и, будто найдя главного, упёрлась взглядом светло-зелёных глаз в полицейского. Тот, ошалело рассматривая её, кое-как представился и отдал честь, внимание, всего себя. — И долго они здесь? — спросила Кристина, не смотря на Сидни, впрочем, другие её вообще не волновали. — Как всё сделают, свалят. Я позабочусь.       Она надула губы, словно хотела поцеловать воздух, но передумала. — Вам что-то нужно?       Полицейский раскрыл было рот, но Кристина вдруг посмотрела на Армина и, щёлкнув пальцами, указала на него, как будто выбрала в магазине среди гнилых овощей один-единственный стоящий помидор, который хоть и не самый лучший, но хотя бы съедобный. — Ты. Выглядишь не таким идиотом, как этот. Если моя помощь ускорит вашу работу, то готова помочь. Я была на том обеде. — О, — только и смог произнести Армин. — Я это… — А, — кивнула Кристина, не скрывая разочарования. Помидор предательски лопнул прямо в её пальцах, — и давно в Разведку берут отставший в развитии?       Сидни невольно прыснул, а Жан глубоко вздохнул и задержал дыхание. Ему здесь не нравилось так, как может не нравиться в раю: всё чужое, приторное, гладкое. Алое, наливное яблочко, с аппетитными боками, червивое внутри. — Прошу прощение, — усмехнулся Армин, — я слегка растерялся. Честно сказать, ваши комментарии будут весьма уместны. Я готов выслушать вас когда угодно. — Что ж, — она, переступив через лежащие на полу бумаги, села на диван. — Начинайте.       Приказывала всю жизнь и не умела иначе, но Армин легко подмечает, как спокойно она пошла на встречу и без всяких капризов сама предложила помощь. — Так… во сколько начался обед? — Мы же не военные, чтобы начинать под бой часов, — нахмурилась Кристина, и на её высоком лбу пролегла морщинка. — Но, кажется, было около трёх. Закончили в пять. Могли бы и подольше, как раз должны были подать десерт, но… — Но Доук вдруг решил помереть, — не удержался Жан.       Она повернула голову и пристально посмотрела на него, точно увидела впервые. Высокий Жан с мягкими светлыми волосами кажется ей почти красивым. Такая деревенская, глупая красота, которую молодые дуры никогда не замечали. — Да. Отвратительное действо. — Кто-то ещё пил то вино? — Нет, — Кристина задумчиво почесала тыльную сторону ладони. — Мы покупали напитки специально к обеду. Не удивлюсь, если он как-то выяснил вкусы Доука и приобрёл вино специально для него. — Он?.. — уточнил Армин.       Оглянулся, потому что Лина Новак задышала так шумно, что её дыхание стало походить на свист. После прихода Кристины она как-то потускнела: глаза опущены, губы плотно сжаты, ни человек, а белая статуэтка, лишённая даже того подобия жизни, что порой всё-таки можно рассмотреть в искусстве. — Мой муж, — улыбнулась Кристина.       Бам!       На кухне служанка наконец-то прихлопнула муху.       Сидни подошёл к окну и распахнул скрипящие рамы, в комнату ворвался свежий, ледяной воздух. — А как можно будет с ним переговорить? — спросил Армин и, немного подумав, всё же сел на самом краю дивана.       Кристина, скрестив пальцы у лица, внимательно посмотрела на него, словно о чём-то тщательно решая, и медленно кивнула. Всё же глаза у Армина изумительно хорошие, мягкие, ясно дающие понять, что мальчишка вырастет безупречным, обаятельный мужчиной. — Он придёт. Уверена, ему тоже захочется с вами поговорить. Густав любит интересные умы.       Она улыбнулась. И Армин ощутил крупные мурашки на спине. Идеальный дом трещал по швам. И он точно знал, что в оброненном Кристиной глаголе «любит» была какая-то тягучая злобная тайна, пока не ясная до конца, но Армин точно не хотел разбираться в этом. — Как там Доук? — вдруг спросила она. — Может, он отравился в другом месте, а вы устроили этот цирк здесь.       Старый слуга замер и, не потеряв благородства, посмотрел на Кристину как смотрел ещё тогда, когда ей было не больше десяти лет, иронично приподняв бровь. Только ей, конечно, только ей говорить про цирк. — Мы всё проверим, но, честно говоря, вероятно весьма велика. Да и…       Никто не узнал, наверное, даже Армин сам не узнал, как хотел продолжить фразу, потому что Жан, вдруг приподнявшись на носочкам, звучно присвистнул: — Офигеть. Капрал приехал.       Он стоял у окна и видел, как чёрный конь остановился у самого крыльца, наездник ловко спрыгнул с него и тут же посмотрел вверх, даже с такого расстояния Жан ощутил строгий взгляд серых глаз. — Сейчас всё быстрее пойдёт, — уверенно сказал он. — Капрал, к сожалению, не волшебник, — рационально заметил Армин, — а пытать людей тут вряд ли будет возможно. — Что, неужели какое-то подкрепление? — Сидни хихикнул и тоже подошёл к окну. Леви о чём-то говорил с человеком, которого скрывал козырёк парадного входа. — О, отравление Найла прям схватило всех за задницу, раз такие кадры заявились.       Лина, устав играть в молчание, ожила и кое-как подошла к окну, чтобы легонько приподнявшись на носочках, тоже посмотреть вниз.       Сверху она разглядела на Леви форменное чёрное пальто и белые перчатки, он говорил с кем-то, не жестикулируя, и, кажется, пристально следя за каждым движением. — Это Густав, — сказала она, облегчённо закрывая глаза.

***

      Снег, взбиваемый копытами, напоминал глину. Леви невольно смотрел на коричневые комья, разлетающиеся по сторонам, и морщился. И, ещё даже не увидев дом, он по старой привычке ощутил, как кто-то наблюдает за ним. Сбавил темп. Лошадь не терпеливо фыркнула. Но ничего, ничего, скоро приедем. К дому шла двойная колея, проделанная повозкой, лошадь аккуратно прошла между линий.       Леви легко спрыгнул и, особенно не торопясь, отвёл животное к столбу, крепко привязал. Погладил по крепкой шее. Секундная нежность, почти любовь, на которую ещё был способен.       Развернулся, снег скрипнул под сапогами, посмотрел на человека, стоящего на пороге. Без пальто. Легко одетый, весёлый и искрящийся, как этот самый снег. Март же уже. — Второй раз за неделю к нам, — звонко сказал Густав. — Скоро выделю для вас отдельную комнату.       Леви не нравится эта непринуждённость. Он хмурится и снимает перчатку, палец за пальцем. — Для человека, которого подозревают в убийстве, ты слишком радостен. — А меня много в чём подозревали.       Вблизи Густав раздражает ещё сильнее. Во-первых, он улыбается так, словно Леви — его старый друг и их встреча, переполненная тоскливым ожиданием, станет по-настоящему счастливой. Во-вторых…       Да одного и достаточно.       Радостный ублюдок. — Я и не думал, что вы приедете, какая честь, — склоняет голову, игриво щурится.       Леви на мгновение закрывает глаза, отгоняя морок: он точно знает, какой человек перед ним. — Брось, Густав, ты взяткодатель, шантажист и мразь. Не утомляй меня всем этим. Я прекрасно знаю, какой ты.       Голубые глаза медленно закрываются, как занавесы в театре, а с губ исчезает улыбка. Густав, чуть покачнувшись на месте, разводит руки в стороны, словно жаждет обнять воздух.       Леви не смотрит на него, скучающе поглядывая на собственные руки, и снег, который тает, и падает вниз прямо с крыши. Тусклое мартовское солнце, спрятанное на сером небе, пробивается сквозь дымчатые облака.       Снова смотрит на Густава, ощущая неправильность времени, его медлительность, тягучесть. Он вообще-то торопится. Надо выяснить дела здесь, чёртов Эрвин отправил его как в ссылку, а потом заехать в больницу, узнать, как дела у Доука, а то тупоголовые полицаи могут только раззивать рты, и вернуться в штаб, разобраться с бумагами, что остались на столе, а, и Гретхен стоит забрать из больницы. Белое, размазанное по небу солнце не слепило, но грустно было смотреть на это ничтожество. Не греет, не сияет. Ничего не может. Гретхен сказала, что должна немного понаблюдать за Доуком. Ебать любезность.       Смотрит на Густава. Пора.       Наверное, в эти мгновения что-то произошло, незаметное, как дуновение ветра, и человек перед ним приобрёл вид вполне себе несчастный. Даже гробовой. Усталое лицо, тусклый взгляд странных голубых глаз, и чувство, грязное, первозданное чувство. Топкое болото под босыми ногами, запах пота и смерти. Тающий снег падает сверху. Слабый свет. Как в Подземелье.       Обречённый человек разводит руки в стороны. Щёлкает барабан револьвера. Он откуда-то знает, что все пули на месте. Ни какого шанса. Человек улыбается.       Леви втягивает в себя прохладный воздух и быстрым шагом подходит к двери. Что-то не то с дурной головой, и оно, блять, не удивительно. Устал. Давно и навсегда.       В верхнем городе, услышав звук выстрела, в небо взлетают птицы. Человек трогает своё лицо и смеётся. Я же говорил. Я же говорил.       Леви опускает руку на дверь, закрывает глаза, пытаясь отогнать видения, что упорно шли ему в голову. Может, случайно прочитал где-то? Или увидел? Запомнил. Толкнул дверь.       Человек смотрит ему прямо в глаза, и он ясно понимает — тогда думал, что навсегда, но как оказывается коротко это детское «навсегда», — это больше не человек. — Хорошо, что знаешь, — говорит вдруг Густав.       Хорошо.       Разворачивается и тоже идёт в дом.

***

      Их ждут в тишине.       Хотя Сидни цокает слишком звучно, а Лина дышит громче всех вместе взятых, но слов никто не произносит. Слуга разлил морс ещё раз, достал два стакана. Вытер. — Если они уже опросили слуг, то делать здесь больше нечего, — доносится с лестницы. — В доме из персонала всего четыре человека, проверенные люди. — Мы сами это узнаем.       Как же горит голова.       Хрустящий излом, треск чуть выше шеи, жерло. Пока поднялся по лестнице, голова стала тяжелее гири. Надо будет всё же выпить тот чай, который сделала Гретхен, если он, конечно, не испортился. А если и испортился, пусть она сделает ещё. — Понимаю, что Разведка мается от скуки, но в конце-то концов.       Заходят в комнату, которая разбухала от количества людей, как дрожжевое тесто, мягкое и липкое. И слуга очень кстати вспомнил, что кухарка хотела приготовить пирожки, румяные, с блестящими сочными боками, кто-нибудь желает. Никто? Ну что ж, моё дело предложить.       Жан хочет пирожок, но молчит. Потому что больше всего он хочет уйти. Девчонка в углу трясётся как лист на ветру, Жан кусает губы, пытаясь вспомнить её имя. Лина? Да, Лина. Выглядит как ребёнок, говорит мало, но у Жана гадко ныли зубы, когда он думал о ней. Сахар скрипел на зубах, сверкающий, белый сахар, приторный и дорогой. Таких девочек мама называла нимфетками. — Дом осмотрели? — осведомился Леви, занимая место в кресле. — Да, сэр, — кивнул Армин. — Ничего. Я лично опросил всех слуг, только садовником занимался Жан, — он бегло уточнил имя садовника, время работы и прочую напрасную чушь. — Говорят… — Это лучшее место на земле, и работа всегда в радость, — закончил за него Леви, обращая взор к окну. — Это ясно без всяких опросов.       Эрвин (только он мог так сделать и не испытывать мук совести) попросил Леви поехать сюда, сказал, что у капрала и репутация, и офицерский чин, который может иметь влияние. В любом другом случае Леви бы преспокойно сидел в кабинете, пил чай, слушал за закрытой дверью размеренные шаги солдат по коридорам. Врала ли она, говоря, что делает вкусный чай? Не лечебный, а самый обычный, чёрный, со столовской белой пенкой.       Окно чистое до приятного глянцевого блеска, даже стекающие тонкие полосы воды не портили впечатление. — Чем вы моете окна? — спросил Леви серьёзным тоном, словно только это его и волновало. — Покупаю порошок, — ответил ему слуга, — он, видите, не оставляет разводов. Если желаете, сэр, дам адрес продавца. — Буду признателен.       Жан ругает себя за то, что не встал, закрывая телом это чёртово окно. Он уже прекрасно, почти пророчески видел, как каждую неделю разбавляет вонючий порошок в тёплой воде и скребёт губкой стекло в каждом окне корпуса, стоя на шатающейся стремянке. — Ещё мы поговорили с кухаркой, капрал, — вкрадчиво начал забытый всеми полицейский, считая, что вопросы Аккермана — это просто какая-то дурь, но с кем не бывает, а? Гении всегда слегка сумасшедшие. — Ушлая дамочка, пятьдесят лет, детей нет. — Веская причина убивать, — кивнул Леви, чуть расширив глаза. — Когда у Флинна убили жену, то ведь и там кухарку подозревали! — У Флинна? — спросил Сидни. — Какой ещё ко всем чертям Флинн? — Это тот полицейский, — объяснил Армин, — в газетах ещё много писали. Его жену недавно убили. — А мы-то тут причём? — простонал Сидни. — О каких ещё случаях вы вспомните, желая потянуть время?       Леви бросил на него мимолётный взгляд, быстро замечая револьвер на поясе, нож под штаниной и крепко сжатые кулаки. Зверёныш, голодный до драки, дикий и преданный. Хозяина всегда можно отследить по взгляду: он готов умирать за него, вскидываться и сражаться до последней капли крови. Леви усмехнулся, он даже понимал этого мальчишку и поэтому не мог испытывать презрение. Всё же проследил взгляд, легко дёрнул плечом, откидываясь на спинку кресла. Интересно. — Кухарка ни там, ни тут не виновата, — яростно произнёс Жан, сведя брови на переносице. — Я более чем уверен. Женщину просто обвинили ни за что. Если у человека есть доступ к еде, это вообще ничего не значит. — Но признай, — ухмыльнулась Кристина, — проще отравить, когда ты кухарка, чем, когда садовник. — А мы сузили круг подозреваемых до двух? — вскипел Жан.       Кристина мягко улыбнулась, посмотрела на него ещё немного и отвела взгляд. Больше Жана для неё не существовало. — А, хотел спросить кое-что, — начал Армин, пытаясь не обращаться ни к кому конкретно, — вы действительно заказывали напитки для каждого гостя?       Густав медленно выдохнул, двумя пальцами потёр переносицу. Столько мелких дел, важные вещи, которые надо помнить, заказывал ли он выпивку. Вопиющие глупости, на что приходится тратить время. — Можно сказать и так. — Кто-то об этом знал? — Все. Весь город, — сказал Густав и засмеялся тихо так и нехорошо, словно кто-то ударил молоточком по ксилофону. — У меня надёжный поставщик, не волнуйтесь. Ч-чёрт, — он откинулся на спинку дивана, — я контролирую каждый бар в Тросте и прекрасно знаю о качестве любого алкоголя. Честное слово, неуважительно думать о том, что я мог не проследить за такими вещами. — Но ведь если вино было хорошим изначально, то, получается, яд добавили здесь! — решительно воскликнул Армин. — Других вариантов нет. — Вы обвиняете нас? — не скрывая иронии, спросила Кристина. По её тону ясно, что ничего ей не страшно, даже виселицы. — А кого именно?       Они сидели рядом. Впервые Леви мог рассмотреть их двоих вместе, как настоящую супружескую пару, потому что только так и следует изучать. Одна сатана, как говорится.       Кристина даже не пытается быть здесь радушной или приветливой, она поджимает губы и усмехается над каждой репликой, показывая своё высокомерие. Тугие локоны собраны в высокую причёску. Белые гладкие плечи вновь обнажены. Кристина усмехается одними губами, склоняет голову на бок и её лицо на секунду становится немного моложе, изящнее, как будто природа позволила удачливым зрителям заглянуть в прошлое и рассмотреть прекрасное из своих искусств.       Густав поправляет тёмный пиджак, показательно возмущается и играет во что-то вполне себе живое. Он тоже хочет свалить от сюда, потому что есть более важные занятия, подумаешь глава Полиции. Найдут другого. Иногда поднимает руку и пятернёй проводит по рыжим волосам, крупные кудри падают ему на лоб.       Густав не прикасается к жене, но только слепой не видит, как они крепко впаяны друг в друга, осязаемое влечение, одна фигурка входит в другую и запирается на замок, чистая, безусловная судьба, таких больше не бывает.       Армин снова задаёт вопросы, кажется, спрашивает про еду во время того обеда. Сидни закатывает глаза, насмешливо говорит, что список блюд они могут и по почте отправить.       Леви почти не слышит их спор, увлечённый эфемерной картиной, что на самом деле давно была перед ним, просто он никак не мог вглядеться в неё получше и рассмотреть каждый изъян. Рыжие волосы Густава, огонь, расплавленная медь, красивое лицо Кристины, мрамор её кожи, тонкие черты, цветы в серьгах, цветы в фарфоровой вазе, свежие и пёстрые, цветы в магазинчике на старом рынке, голубые глаза Густава, тонкий лёд, на котором так легко упасть, одно накладывается на другое, время спешно идёт назад.       Леви, не закрывая глаз, видит перед собой Гретхен, и выплёвывает вслух какое-то идиотское ругательство. Это же было так очевидно!