Свято место.

      Столкнувшись с хрестоматийными вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать?», Леви ощутил раздражение.       Отравление Доука волновало его исключительно из-за Эрвина и ожидаемого надоедливого шума, странная семейка, которая логично вызывала подозрения, после обыска и опросов уже не казалась объективно виновной. И, пока вопрос «кто виноват?» повис в прохладном весеннем воздухе, (был передан Полиции), дилемма «что делать?» терзала капрала.       Подъезжая к воротам штаба, он пространно рассуждал о том, как же ему быть. Идея рассказать всё Смиту была решительно отброшена — у командора и так дел по горло. Леви легко спешился с лошади и, потянув уздечку, повёл животное в стойло. Несомненно, расклада было всего три.

раз

      Гретхен не знает о своей семье. Её появление здесь — очередное совпадение, каких в последнее время было чересчур много. Она просто возникла здесь и сейчас (да и вообще это он, Леви, её нашёл), а происшествие с Доуком и знакомство с Ву никаким образом с этим не связаны. Леви погладил лошадь по жёсткой гриве.       И ведь, если Гретхен ничего не знает, то ему остаётся только молча наблюдать за происходящим. Не может же Леви просто подойти к ней и сказать: «Кстати, я тут ебанутую семью встретил. Случайно не твои родственники?». Хорошо даже. Леви беззвучно усмехнулся. Хорошо, но нельзя.       Семейные распри мало беспокоили капрала, но какого-то чёрта эта история медленно, но верно начинала кружить вокруг, задевая и Легион. Леви провёл рукой по вороту, расслабляя узел платка. Он же явно не тот человек, который занимается семейными проблемами и эдаким сводничеством. Сообщать радостные вести — начисто не его стихия. Да и радостные ли?..

два

      А если Гретхен знает?       Леви широким шагом пересёк внутренний двор. Вот, допустим, она знает. Эта самонадеянная девица с самого начала всё знала и проникла в штаб… Леви замер на лестнице, смотря себе под ноги. Из некоторых окон Разведки виден тот дом. Но ведь она не выбирала комнату, её могли поселить и на другую сторону.       Леви казалось, что он танцует вокруг одного стула, пытаясь сделать вид, что стула не существует вовсе. Ещё со времён жизни в Подземном городе он усвоил, что стоит доверять интуиции, а как говорил Кенни: «Верить нюху». С начала знакомства Гретхен вызывала в нём подозрения: не было на свете причин, зачем гражданской так сильно требовалось попасть внутрь штаба.       …Если только эта гражданская не носит в себе непомерно хитрую затею, связанную с убийствами.

три

      Леви толкнул дверь своего кабинета. Воздушный белый тюль слегка покачнулся из-за сквозняка. Нельзя быть уверенным в том, что Гретхен не связана с недавними событиями, и это вызывало тревогу. Леви сел на излюбленное красное кресло и закинул ногу на ногу. Его отношение к Альбур до сегодняшнего дня было основано на её несносном характере и категорическом неумении соблюдать нормы приличия, но как расценивать новые обстоятельства?       Незнакомая девушка, чей характер, мягко говоря, был не самым приятным, вдруг оказывается дочерью максимально ублюдочного человека; даже при всём желании такое сложно игнорировать. Отравление Доука, которое случилось практически на глазах у всех офицеров, диковинные события, дом, полный вульгарных секретов, взятки и шантаж… Какой-то набор для любителя криминальной хроники.       Леви подцепил пальцами бумаги, лежащие на краю стола. Посмотрел на мелкий шрифт и на мгновение закрыл глаза — мысли никак не желали отступать. Сосредоточиться было невозможно, он снова и снова возвращался к раздумьям.       А если Гретхен не связана с событиями? Ведь она же помогает Доуку, и… Леви как-никак не полный кретин и давно научился чуять такое дерьмо за версту. Будь она частью всей этой маньяческой истории, то он бы уловил тонкий запашок падали. Такие вещи всегда заметны: дёрганые жесты, волнение, подозрительное поведение, запах — липкий запах болотной топи. Забавно, но болото всегда пахнет человеческим страхом. Или же наоборот… это человек, жалкий и пугливый, воняет болотом?       И, в конце концов, рассуждения Леви строились сугубо на его догадках. Мало ли рыжих в Тросте? Мало. Леви встал, кресло чуть скрипнуло, подошёл к шкафу и вынул хрустальный стакан. Покрутил его меж пальцев, плеснул немного холодной воды из кувшина. Пока пил, вспомнил вдруг, как она жадно интересовалась Кристиной и задавала все те, как ему тогда казалось, бестолковые вопросы. — Вот оно что, — тихо промолвил Леви и поставил стакан на стол.       Перед глазами возникло её лицо, обращённое к огню, треск веток, и нервный интерес. Какая она, хозяйка дома? Совсем ненужный для обстоятельств вопрос, если, конечно, меж букв не звучало тихое: «как поживает моя мама?».       Внутри Леви словно на привязи сидели дикие звери и они истошно выли, требуя каких-то действий, но он, держа их под контролем, рассудительно решил ждать. Да и ведь стоило заглянуть правде в глаза: скоро Гретхен покинет это здание и вместе с тем и его жизнь.       По крайней мере Леви на это надеялся. А, как известно, в очереди на смерть надежда занимала последней.

***

      Потревоженный детьми, что визжа и улюлюкая, скатывались на задницах с горки, поднимается брызгами белыми и опадает вниз, — и чудно это, ибо снег обычно с неба падает, а не с земли.       Кто знает, как она здесь появилась.       Метра четыре высотой, покатая, грязная по краям, но на вершине идеально белая, сверкающая. Втянутый конус, чуть скошенный набок. Снежная горка в центре города — сколько ругани было; понимаете, не проехать же, экипажу теперь объезжать приходится. И никак не убрать: чёртов снег вокруг таял, а горка стояла, уродливая и огромная.       Вначале её присмотрели местные дети. Обнюхали, как щенки, приноровились. Достали откуда-то деревянные доски, потёртые мешки и стали кататься. Снег был влажный, лип к одежде, оставляя некрасивые грязные следы, а внизу, вообще, вся горка превращалась в сплошное бело-песчаное мессиво.       Усталые мамаши, охая, качали головами и пытались оттащить очумелых детишек от этого помешательства, хотя, положив руку на сердце, честно бы признались, что самим безумно хотелось, вереща, съехать с горки, но дела. Надо было хмуриться и стирать испачканные штаны, ругаться: и куда ты полез, дурень? последние порвал.       В начале марта горка стала центральным объектом в городе и притягивала людей, как люди притягивают титанов, — неудержимо.       На долю Разведки выходные выпадали так редко, что солдаты на вопрос про отгул лишь разводили руками. Отгулы, жалование, премии?.. Вы о чём, простите?       Поэтому, когда на календаре появился свободный день, то они поначалу даже ошалели от такого дела. Армин напомнил, что они ещё в январе думали, пойти и покататься. А тут — горка. Как бы стоически она не выдерживала солнечные деньки, но снег рано или поздно растает.       Пожелание свалить капрал выслушал молча, лишь чуть приподнял бровь, когда Армин ответственно пообещал ничего не есть и не пить. Отравлений было достаточно, не стоит усугублять ситуацию. — Валите, куда хотите, — Леви размешивал чай, маленькая ложечка ударялась о край чашки. — Не найду вас во время вечернего построения… — пауза, взгляд серых глаз обращён к Армину. — Накажу так, что забудете, как слово «отгул» произносить, ясно?       Закивали. Единый строй.       Они-то прекрасно знали, что если он рассердится, то всем несдобровать, поэтому честно были готовы хоть клятву давать. Пообещали вернуться до семи вечера, и на всякий случай Саша Браус скрестила пальцы за спиной.

***

— Когда я нанимался на эту работу, то точно не этого ждал.       Сидни пригладил желтоватые волосы и устало поглядел на Лину. Девушка, цокая каблучками сапог (каждый удар, как вилкой по стеклу), шла ему навстречу через просторный холл дома. На ней было пышное светло-зелёное платье, украшенное кокетливыми атласными бантиками, и Сидни скривился, делая вид, что его тошнит. А, может, и не сделал, — его и правда, тошнило от её внешнего вида.       Общаясь с Густавом, он привык ко многому: драки, шантаж, поджоги в барах и то, о чём он не говорил даже сам с собой, но одно Сидни не желал понимать — страсть шефа к этой бестолковой кукле. Даже ходила она ужасно: мелкими шажками, по-заячьи держа белые ручки перед собой.       «Лучше бы меня отправили на бойню», — уныло подумал Сидни, когда она оказалась рядом. Лину, как комнатную собачку, надо иногда выгуливать, и участь нести это бремя досталась Сидни.       Повезло так повезло.       Лина обладала таинственным даром принимать свою судьбу. Она смиренно согласилась быть проданной отцом, пережила унизительный год в публичном доме, и теперь ни позорная роль любовницы, ни синяки на нежном теле, (и уж тем более ни Сидни) не смогут изменить её трепетное чувство к собственному счастью.       Весна, хилое, будто больное, солнце освещает тающий снег.       Лина вглядывается в блестящие поверхности луж, как в зеркала: мелькают в них подол её платья и тёмная подошва сапог. Ей, как маленькой, нравится замирать и очарованно таращиться на то, как красивы дома, отражённые в воде. Смотрела, распахнув синие глаза, а через мгновение по луже пошла уродливая рябь, словно ткань смяли, — это Сидни грузно пронёсся мимо. — И за какие грехи мне это? — флегматично спросил он, щупая по карманам портсигар. — От тебя и так воняет, — пробурчала Лина, видя, как он закуривает. Пальцы у Сидни ужасно грязные, длинные, будто веточки. — О, сударыня, — выпустил дым ей в спину. — Увы, не могу похвастаться дорогими духами… — Зато можешь ужасным запахом. — …Ведь это не меня ебут, и я не смею рассчитывать на ценные дары.       Лина сразу же остановилась и, повернув голову, бросила: — Если дело в зависти, то попроси Кристину найти тебе подружку. — Не путай зависть и презрение, дура. — Твоя злость такая же жалкая, как и ты! — воскликнула Лина. И мир вновь стал уродливым, и всё из-за этого придурка. — Ты завидуешь, потому что никто, вообще, никто не согласится спать с тобой. — Ох, ну я лучше умру сраным девственником, чем…       Она развернулась так резко, что он едва не столкнулся с ней, между ними осталось пол шага, и Лина, вскинув голову, гневно посмотрела ему в глаза. — Чем что?       Сидни криво усмехнулся и выпустил струю вонючего дыма ей в лицо, наслаждаясь тем, как Лина тут же скривилась. — Чем стану таким, как ты. — Он опустил ладонь ей на плечо и развернул, подталкивая вперёд. — Понимаешь, я старомоден. Человек должен иметь самоуважение и ценить свой выбор. Если я встречу девушку, с которой хочу быть, то… — Погоди, — она нахмурилась. — И как при таких мыслях, ты можешь работать на Густава? — Это другое. О, Лина, слепая курица видит лучше тебя. — Да прекрати! — она не выдержала и топнула ногой. — Ты разглагольствуешь про уважение и любовь, но при этом верен семье, где этого нет. Что с тобой?! — Ха, — Сидни вдруг потрепал Лину по мягким волосам. — Я же сказал, что ты тупая. Ты так зациклена на злости к Кристине и обожании Густава, что не замечаешь очевидного. — Он наклонился к ней так близко, что Лина увидела пугающий блеск его больных глаз. — Ты даже ногтя её не стоишь, и шеф это понимает.       Они прошли мимо сугробов, что доживали свой век, и очутились возле небольшого участка, покрытого льдом. Сидни, прекрасно зная, что здесь протекает река, скептически огляделся. — Лёд слишком тонкий, — Сидни вскинул руку, чтобы схватить Лину, но девушка уже была далеко. — Мы обойдём. — О, Сидни, ты, что, струсил? — она хихикнула и легонько пробежала по голубому льду, словно порхая. — Смотри-ка, держит!       Он шагнул, остановился. В нескольких метрах от него, горбя спину, по льду шёл какой-то старик. — Ладно, — кивнул Сидни. — Пошли.       После каждого шага на льду оставались тёмно-синие царапинки и, опустив голову, Сидни видел, как внизу чернела вода. — Что бы ты ни думал, — говорила Лина, — ты не имеешь никакого права так относиться ко мне. Ты просто наёмный работник, Сидни.       Треск был слабый, но Сидни слышал, как он отражается где-то у него внутри. Ступил ногой, и сразу же — затрещало, и белые осколки просыпались возле подошвы. — Я не сужу тебя, — продолжала Лина. — Хоть многие мальчики и бывают грубыми, но вот… например, Армин — выдающийся человек, — сказала она, смотря вперёд. — Я это знаю. — Только дети так уверены в чём-то, — не удержался Сидни. — Ну с тобой-то всё давно ясно.       Он оскалился и быстро развернулся. — Раз не сияю, когда вижу твою глупую физиономию, то, значит, я — последняя тварь, верно? — Ты обижаешь меня, — по-детски призналась Лина. — Это жизнь обидела тебя, а я просто…       Вначале был жуткий треск, словно плотную ткань кто-то с силой разорвал на части, а затем, не найдя себе пристанища, река плеснула ввысь. А её холодные, грязные воды поглотили человека, силками затягивая его в своё нутро.       Лина даже не поняла, что случилось: вот Сидни кривлялся, раздражая её, и вдруг исчез, а ледяная вода брызнула вверх, будто сверкнув белыми клыками. Новак прижала ладони к лицу и, не зная, что делать, испугано покачала головой. Сердце сжалось от ужаса. Тёмная вода шла волнами, тонкий лёд дрожал и обламывался как стекло. Лина упала на живот и опустила руку в прорубь, — и сразу же, ахнув, отдёрнула.       Суматошно озираясь, она помчалась прочь. Лёд трескался, когда каблуки вонзались в него, но Лина не останавливалась, бежала, приподняв пышное платье. Красная от мороза и волнения. Голени свело судорогой, а глаза застелила пелена слёз.       Если не успеет.       Если не найдёт.       Если не сможет.

если если если умрёт умрёт умрёт

— Только попробуй умереть! — вскрикнула Лина и, мотнув головой, будто отвергая всё дурное, побежала быстрее.       Сидни умирал, не понимая этого. Барахтался руками в ледяной воде, падал, ведомый на дно собственным телом. Его тащило вниз, и он мог только слабо дёргать мышцами, как будто стряхивая с себя оцепенение. Сидни прекрасно понимал, где вверх и куда надо плыть, но - вот беда: он не умел.       В груди словно был огромный камень, который разрывал рёбра изнутри, и он никогда бы не поверил, что пустота может быть такой громоздкой. Каждый кусочек его тела желал сделать вдох, но Сидни упрямо сжимал губы и толкался ногами. Видел над головой размытые светлые пятна, но они искривлялись и исчезали, стоило ему потянуться к ним. Кожа горела, как освежёванная, и не было ни холода, ни озноба, один невыносимый жар, сжирающий плоть.       Запутавшись в тканях платья, Лина нелепо ахнула и повалилась в снег, грязный и мокрый, он прилип к её одежде. Кое-как поднялась на четвереньки и с ужасом посмотрела на красные кисти рук, — сама не заметила, как замёрзла да так сильно. — Что я скажу Густаву? — прошептала она, сжимая в пальцах снег.       Слёзы покатились по щекам, и Лина, простонав, встала на ноги. Бежать больше она не могла, а вместо крика получались жалобные всхлипы. Еле-еле перетаскивая ноги, она брела по снегу, проваливаясь в ухабы и кочки. — Кто-нибудь… прошу вас…       Сидни не мог больше терпеть плотный камень в груди, он мотнул головой и тело не выдержало: рот раскрылся сам, пропуская в лёгкие воду. Никакого кислорода, только огонь, испепеляющий изнутри. Сидни дёрнулся, как курица, которой уже отрубили голову, и повис на незримой петле.       …Впереди кто-то был.       Упрямо наклонив голову, Лина с трудом перешагнула сугроб и едва не повалилась снова, но справилась. Не упала. Она чувствовала, как трудно дышать, и от страха слезятся глаза. Вскинула руки и попыталась закричать, но вышло только слабое «хэй!». Презирая себя за то, что жалкая, дурная, хилая, Лина поджала губы и, готовая расплакаться с новой силой, зашагала дальше.       …Мягкий снежок всё же больно впечатался в шею Жана и он, нахмурив брови, ощерился. — Тебе, что, нечем заняться? Скучно, да?!       Он, уперев руки в бока, посмотрел на Сашу, стоящую в паре метров от него. — Ну ты и зануда! — прыснула она и, смеясь, наклонилась за новым снежком.       Небольшая площадка возле горки, на которой уже почти не было детей, только хмурые взрослые, поглощающие остатки своего ушедшего ребячества.       Саша подпрыгнула и лихо отправила криво слепленный снежок прямо Жану в морду. — Ещё ра… — бам! снег уныло слетел с его красной щеки. — Ещё раз кинешь, я тебе руку оторву. — А ты попробуй, — хихикнула Браус и пригнулась. Потому что вид у Жана был зверский. — Она тебя уделала, — довольно сообщил Конни и толкнул его кулаком в плечо. — Но ты только не плачь. — Я с ней вообще не соревновался! — нахмурился Жан, отряхивая куртку. — Устроила тут игры…       Мимо спешно прошли две женщины, в руках у одной была газета, у другой — хлебный батон. Они о чём-то переговаривались, озираясь по сторонам: вот не дай, Сина, эти идиоты снежком кинут, потом всю дорогу отряхиваться. — Оу, — усмехнулся Жан, вслушиваясь в разговор. — Шум снова дел натворила. — Кто? — прищурившись, спросил Армин.       Он сидел на найденной деревяшке, опустив ладони на землю. — Ты бы вместо своих детективных хреновин занялся бы чем-то поинтереснее, — Жан бросил свою картонку на снег и поставил одну ногу, ощущая, как она скользит. — Шум — это мошенница, которая пичкает жертв клофилином, а затем под чистую выносит всё ценное. Говорят, редкая красотка. — Да таких воровок сотни и, кажется, становится всё больше, — пожал плечами Конни и уселся задницей на снег. — Ой! Холодно! — дёрнулся, вскакивая. — Х-холодно! — А ты досочку возьми, — велел Жан, всё ещё косясь на Сашу, которая вроде и стояла смирно, но прищур у неё был подозрительный.       Армин усмехнулся и вскинул голову, отбрасывая со лба влажные пряди. Девушка в зелёном платье, неуклюже размахивая руками, бежала к ним. — Что происходит?.. — он встал. — Уже давно бежит, — флегматично молвила Микаса.       Армин пошёл вперёд, угадывая в силуэте бегущей знакомые черты: и длинные светлые волосы, и миниатюрную фигурку, и любовь к нарядам, что отчаянно напоминали безе. — Лина?! — удивившись, он перешёл на бег, и она, не сумев затормозить, врезалась в него, оба повалились в снег. — Что случилось?

***

      …Микаса, отплёвываясь, вытянула на землю бледное тело. Не обращая внимание на людей вокруг, она потащила его по льду до более твёрдой поверхности, и только, когда сама убедилась в том, что они в безопасности, села рядом и по-собачьи мотнула мокрой головой. — Жив?! — крикнул кто-то.       Микаса ощутила, как её обнимают за плечи, и тёплые руки пытаются снять с неё плащ, который она, ныряя в ледяную воду, решила не снимать, чтобы не тратить время. — Пойдём, — бодро сказала Саша, — тебя надо высушить и согреть.       Аккерман тряхнула плечом, и ощупала красный шарф, который покрылся льдинками как бисером. Саша стащила с неё плащ и с силой потёрла замёрзшие руки, разгоняя кровь. — Жив? — повторила чужой вопрос Микаса, смотря на Сидни.       И он вдруг встрепенулся и громко закашлялся, отплёвывая воду. — Жив, — Армин осторожно удерживал его за голову, позволяя выхаркивать всю влагу. Микаса кивнула и ушла вслед за Сашей греться. Армин погладил Сидни по волосам. — Ты как?       Сидни снова видел перед собой лица матери и сестры, ещё живые они смотрели на него, осуждая. Как ты мог так поступить? Как ты мог не любить нас? Сидни дёрнулся, точно рыба на крюке, и распахнул глаза. Над ним — голубое небо, и какого-то хрена, склонив золотоволосую голову, рядом сидел Армин Арлерт.       С трудом поднял руку и прижал ладонь к груди, сердце будто вибрировало, а лёгкие жадно заглатывали чистый воздух. Если в смерти его ждут мать и сестра, то он нихуя к такому не готов. — Сидни Истэр! — закричала Лина звенящим голосом и кинулась к нему, чуть не столкнув Армина. — Да как ты мог?.. — Она встревожено ощупала его плечи, коснулась ладонями лица. — Как ты мог так сильно напугать меня?!       Как ты мог так поступить? Как ты мог не любить нас?       Он вздрогнул, и словно через пелену посмотрел на неё: бесящее лицо было пунцовым от волнения. Сидни стучал зубами и кашлял, больно сплёвывая. Всё тело тряслось, как при лихорадке, и только не хватало её воплей. — Сидни! — Лина упала на колени и схватила его ладони. — Ну, смотри, куда идёшь, болван. — Дура. — Сидни попытался оттолкнуть её, но его рука лишь безвольно упала. Он склонился набок, не в силах пошевельнуться. — Если бы я сдох, то тебе бы стало легче жить свою ничтожную жизнь. — А-а, — протянула Лина и глупо вытерла мокрые глаза рукавом. Она криво улыбнулась и, облизнув губы, уткнулась головой ему в холодную грудь. — Ты даже сейчас чем-то недоволен! В другой раз останусь и буду молча наблюдать за тем, как ты умираешь, кретин!       Армин удивлённо вскинул брови и, переводя взгляд с одного на другого, пытался вникнуть в их беседу, но ничего толкового не понимал. Лина плакала, шмыгала красным носом, хмурилась, но лицо её было искажено гневом, а Сидни, задыхаясь от сиплого кашля, продолжал отпихивать от себя девочку. — Не уверен, что тебе мозгов хватит, — усмехнулся Сидни и, покачав головой, протянул руку, обхватил её за шею, словно желая задушить локтем. — Спасибо. — Ч-что? — синие глаза распахнулись, и Лина удивлённо раскрыла рот. — О, ты ещё и глухая.       Он поморщился, как при зубной боли, и посмотрел на Армина. — Передай Микасе, что я её должник. Никогда не сомневался в этой женщине. Даже удивлён, как мы оба не потопли. С её-то яйцами!.. — Да ладно, — сказал Армин, хлопая Сидни по спине. — Главное, никто не пострадал. — Ты только что… — Лина, придавленная на шее его рукой, судорожно сжала ледяные пальцы. — Ты поблагодарил… меня? — Да блять. Давай обсуждать это ещё три часа, — пошатываясь, он поднялся на ноги, стащил с себя пальто. — Как же ты заебала, а!       Жан, стоя в стороне, хмыкнул. Он видел этих двоих вместе второй раз, и более всего они напоминали ему кошку с собакой, что вечно ругаются и грызутся, но без друг друга не выживут, сгинут от тоски.       Солнце уже село за горизонт, и лучше торопиться в штаб; капрал вряд ли оценит их благородные порывы, если они опоздают на строевую.       Жан махнул рукой, подзывая Армина, и развернулся… чтобы получить снежком прямо в рот. — Фто…       Провёл руками по лицу, стряхивая снег, и уставился на Сашу, что стояла чуть в стороне, сгибаясь от безудержного смеха. — Какого хрена?! Ты же ушла с Микасой! — По-пал-ся! — сияя от удовольствия, воскликнула она и подобру-поздорову скрылась из виду.

***

      Зареклась не терзаться сомнениями, ибо цель оправдывает средства, но совесть — редкостная тварь и шепчет по ночам, не позволяя крепко спать. Хотелось быть самой простой и озорной — счастье бы держалось в раскрытых ладонях и капало вниз, потому что его бы было необъяснимо много, но — увы — нет ничего мерзопакостней судьбы.       Страшно хочется, чтобы жизнь вдруг перестала распадаться на куски, из которых только мусор и можно состряпать, и вдруг — ну, по волшебству — обернулась чем-то фантастически обыденным.       Тёплый родной дом, наполненный запахом свежей выпечки и вкусной еды, детские задорные голоса, приятный уху шум, которого ей так не хватало, и любовь, любовь, любовь.       Мечты всегда прекрасны, если неосуществимы.       И страшно сказать: она ведь всё могла. И готовить отличную еду, и варить компот (сладкий — детям), и хранить в доме свет [она и была светом и телом, свет отражающим], и отдавать любовь, потому что очень долго чувства томились в ней, запертые молчанием.       Но перебираются нити судеб, плетутся, и нет других вариантов, — Гретхен знает это точно.       Она испортила себе жизнь, родившись.       Ирония звенит в немой глотке.       Одни умирают сразу же после рождения, другие терпят, страдают, и помирают от голода или холода чуть позже, третьи — вот дурные — тревожно живут долго и, господи, счастливо.       Гретхен Альбур — плоть от плоти не_человека. И тут хоть волосы на голове рви, хоть на руках ходи, ничего не изменится.       Она должна сломать себя, как прутик, отказаться от всего на свете, только бы выполнить предначертанное.

Лучше бы ребёнок Кристины правда умер.

      Гретхен отбивает пальцами ритм и смотрит в окно — на дом, всегда только на дом. И губы её расплываются в кривой усмешке. [Когда конец начнётся, она будет в первом ряду.]

***

      Леви, пересекая кабинет, изучал документы, когда в дверь негромко постучались. — Войдите, — бросил он, не отвлекаясь.       И тишина.       Леви поморщился и посмотрел на дверь. — Сказал же: войдите!       Удаляющийся шаг.       Здесь никому в голову не придёт шутить вот так, а если и придёт, то от одной мысли о наказании «особо гениальный» солдат просто вскроется на месте.       Леви открыл дверь: никого. Уже хотел было закрыть, но, опустив взгляд, увидел внизу поднос с едой. Сел на корточки и внимательно посмотрел, аккуратно касаясь посуды двумя пальцами. Ещё горячее. Между миской и стаканом с компотом было вставлено письмо. Он взял поднос, развернулся и захлопнул дверь.       В кабинете поставил еду на стол, заранее отодвинув бумаги, и вытащил письмо. Почерк узнал сразу.

«здравствуй. Ты открыл письмо и думаешь: зачем ей мне писать? Есть ли что-то чего нельзя чиркнуть во время обычного разговора? К сожалению, я же не могу занимать твоё время слишком долго и часто. Как мы пересекаемся, вижу твоё нетерпение. Мне надо многое сказать, вот и пишу. В тексте я всегда звучу прекрасно. Мой нрав, который явно тебе не по вкусу, не может позволить мне передать, как же я благодарна. Не подумай чего, но мне было крайне важно провести здесь это время, и я благодарна тебе за эту возможность, которую по правде говоря, я заслужила. Мне прекрасно видно какую реакцию я вызываю у такого сноба как ты».

      Он откинулся на спину стула. Расстегнул пуговицу куртки.

«Мне чуждо слишком многое из того, что ты столь яро ценишь, но это не мешает мне искренне пытаться осознать тебя и твои тревоги. Ведь только поняв тревоги, мы понимаем человека. В первую нашу встречу я заметила, что головная боль, мучившая тебя, может быть итогом усталости. Затем, когда мы выпивали я осмотрела твой кабинет и увидела почти целую упаковку трав, что дала тебе. Учитывая что ты явно не мазохист, должна быть веская причина терзать себя. За время пока я тут, здание мыли 9 раз, коридор этажа, где живёшь ты почему-то чистят с особым усердием. Там же в кабинете, рассматривая книги заметила, что даже в углах полки тщательно вымыты. (хотела высказать тебе этот восторг ещё тогда, но была слишком пьяна). Мне кажется ты брезглив!»

      Леви машинально провёл пальцами по рукаву, стирая невидимые пылинки.

«Это так много объясняет, что я удивлена. Теперь понимая это, пишу, что мои сборы обработаны, они чисты и ещё никто не жаловался. Вот тебе расписка, дорогуша»

      Леви задержал дыхание и грозно сжал письмо. Эта… кичливая девица только что назвала его «дорогуша», час от часу не легче.

«Ты не слышишь, но я тут тихо смеюсь. Для солдата твоя причуда выглядит странно. Наверное, тебе дурно, когда там за стенами ты пачкаешься и надо терпеть. Не поверю, что ты так хорош, что успеваешь переодеваться там. Ну, а может, ты такой замечательный что для тебя всюду таскают специальный шатёр. Пожалуйста, если так и есть, то скажи мне! А если ты такой бука, как видят те кто восхваляет и боится тебя, то это шутка. Но ведь ты не такой? Астрид, которая от старости и скуки, собирает все слухи мира, как-то все уши мне прожужжала, рассказывая, какой капрал великий, и мы должны быть в долгу перед ним. То есть, тобой. А оно тебе надо? Я могу ошибаться, но кажется, не надо тебе ни обожания, ни величия. Тот страх, что питают люди, видя тебя, это страх перед силой, что так часто смотрит в глаза смерти. Даже я, человек, который далёк от всего этого, прекрасно понимаю с какими трудностями ты встречаешься, и судя во всему удачно. Я не восхваляю тебя и не считаю героем. Нет в тебе ничего, что сейчас бы вызвало мой восторг, но это не мешает мне пытаться понять тебя. Хотя бы в качестве благодарности. Жизнь показала мне, что добра от добра не ждут, и самые прекрасны люди страдают порой больше прочих. Моя мама»…

      На секунду остановился, поднял глаза и посмотрел в пространство перед собой. Семья, до которой ему не было дела, эхом мелькала всюду.

…«почти 3 года болела, она не могла нормально есть, её горло покрыли кровоточащие язвы, а по ночам она кричала от невыносимой боли. Знаешь ли ты больший ужас, Леви? Мы же пытались уменьшить её терзания, но болезнь сжирала организм. В конце концов, когда Ванесса превратилась в жёлтый скелет, что пускал слюни и ссал под себя, то мы решили завершить это безумие. Даже желание жить может умереть. Ты спрашивал, делала ли я яды, чтобы убить человека, — да. Да. Я хочу, чтобы ты знал это. Ванесса помогала всем, она бы последние деньги отдала, узнав, что кому-то нужнее, а сама так ужасно умирала. Послушай, пожалуйста, Леви, сколько бы славного ты не сделал, как бы важны не были дела твои, мир ответил только болью. Не так ли?»

      Зачем ей это?       К чему все эти сопливые терзания и пустословие?       Почему она не может действительно молчать? Пытается влезть куда-то, снова, даже без личного присутствия она куда-то тянется своими грязными руками.

«Я делала поистине ужасные вещи, а потом творила добро, пытаясь заглушить вопль совести. Поверь моя совесть кричит так, словно это она отняла мой голос. Я пытаюсь выжать всё, что могу, чтобы продолжать дело Ванессы и помогать людям, но иногда мне страшно. Кажется, лишь хитростью и упорством у меня получается чего-то добиваться. Ты взрослый и не глупый, ответь мне, что следует выбирать, если нас не ждёт ничего кроме страданий? Я пытаюсь искупить зло, которое сама же творю, найти гармонию, но в итоге меня мучают сомнения. Я не счастлива ни в добре, ни во зле. Пишу тебе это, потому что страх и гордость не позволят мне рассказать истину, а вина вынуждает марать бумагу. Не жду, что ты поймёшь о чём я, но ведь тем кто молчит, порой важнее, сказать чем быть услышанным. Завтра я наконец уйду, и, кажется, твоему желанию будет позволено сбыться: мы более не увидимся. Как-то ты сказал, что у тебя «и пожрать времени нет». Не увидела тебя в столовой, ты, видно заработался и забыл. На подносе лапша с морковью и морковная котлета. Грустно, что сок не морковный. В общем, не думай обо мне плохо.

Гретхен

PS: ешь, пока совсем не остыло»