Свято место.

      Из пустой глазницы показалась чёрная длинная, будто бесконечная, многоножка и, шевельнув острым усиком, юркнула в слипшиеся от крови волосы. Эрвин повёл головой, отгоняя тошноту, и отступил от мёртвого капрала. Шагнул, и ноги погрузились в вязкое месиво, слепленное из комьев земли и гнойных сгустков. Безобразная каша. Тлен и горячий воск. Отлить все грехи. Эрвин вздрогнул, наблюдая за тем, как, покачиваясь на красных волнах, плывут части человеческих тел. Жёлтая рука — некроз ткани, запах как из военного морга — загребла в ладошку почву. Он видел много смертей и самых ужасных, но сейчас перед ним словно развернулась бездна. Люди тонули в кровавых водах, корчась в невыносимых муках. Некоторые кричали, захлёбываясь в собственных экскрементах. Ужасная вонь людских страданий. Всё, что от нас останется. Эрвин брёл, плотно зажав ладонью нос. Он не узнавал город — вместо домов развалины, никаких опознавательных знаков. Над рекой парила серая дымка, будто земля, не вынося страданий, горела. Беззвучный вопль. Под ногами она даже содрогалась, как огромное живое чудище, изрыгающее последний вздох. Эрвин тяжёло переставлял ноги, всё вокруг истероидно тряслось. Три длинных сигнала, три коротких, снова длинные.       Эрвин медленно развернулся, пошатываясь; не было ни Стен, никого, кто бы мог дать ответы, разъяснить ему, как новичку, правила игры, только небо покрывал оранжевый закат и чёрные вороны кружили над мёртвыми.       От сильного сквозняка распахнулось окно, и ставни с грохотом стукнулись о стенку. Эрвин Смит проснулся. Потёр кулаком глаза, поднялся и, опустив босые стопы на пол, поморщился. По ноге весело побежали мурашки.       Кошмары снились ему всегда. Шадис как-то в шутку заметил, что это достаётся командору Разведки вместе со звание. Пошутил и задержал дыхание, словно не решаясь засмеяться. Эрвину с предшественником повезло, Пиксис рассказывал, что бывший глава Гарнизона любил запрыгивать двумя ногами вместе на письменный стол и зычно орать: «Сможешь повторить, сука?!» Эрвин не знал, это единичный случай помешательства или его час прыгать и кричать тоже несомненно наступит. Мелкая надпись в договоре.       Он, навидавшись ужасов в реальной жизни, к своим сновидениям относился беззаботно. Маленькие напрасные пугалки. Бу! Так было до тех пор, пока кошмар не стал настойчиво повторяться. Эти реки крови он уже видел, и каждая деталь, каждый вопль умирающего был ему знаком.       Эрвин подошёл к умывальнику и заглянул в зеркало, треснутое в углу. Говорят — к несчастью. Надо побриться. Достал из стакана бритву, плеснул из кувшина воды в миску. Когда снова посмотрел в зеркало, держа бритву у лица, перед глазами вспыхнули воспоминания: сколопендра, выползающая из глазницы, серый дым, рука, царапающая землю… Он вздохнул. Этот кошмар начался в тот день, когда Эрвин встретил Августу. — Скоро многое переменится, Эрвин, — прошептала она, — и ты поймёшь, что титаны были лишь началом. Жуткие вещи будут твориться, уничтожая всё на своём пути. Ты слишком занят, и это правильно, но скоро все уже заметят… — Что? Что заметят? — требовательно спросил он, внимательно смотря на женщину.       Она была по-настоящему неприятной. Эрвин поднял глаза и осмотрел идущих мимо них людей, ничего схожего. И женщина ведь самая обычная. Скромная одежда, впалые скулы, жидкие прямые волосы. Но что-то в ней было чужое. Не для Смита, для всех. Будто на карте отметили важный стратегический объект и его теперь все боязливо сторонились. — Падение.       Она мягко улыбнулась, словно они только что обсудили рецепт бабушкиного пирога. Стакан муки, два яйца, скисшее молоко. — Занятно, — Эрвин дёрнул уголком рта. — Но я не привык верить уличным гадалкам. Тем более, если не просил о прорицании.       Августа вдруг усмехнулась и впилась ему в запястье острыми ногтями. Невзрачная худая женщина, хватка зверская. — Так и я не гадалка. …Мама, нацепив запачканный фартук, хлопочет на кухне, мастерски превращая позавчерашний хлеб и переспелую, дурманящую вишню во что-то вкусное. Эрвин бегает по дому, хлопая босыми стопами; хочется, правда, остаться с матерью, но она, заботливо толкая его в спину, гонит с кухни. А ну, не мельтеши перед глазами. Пальцы у неё липкие, все в розовом соку. Вишня в этом году никакая, конечно, и жутко дорогая. Дороже только черешня, но они её никогда не покупали. Мама наклоняется и — ух — поднимает большой медный таз. Хорошее вишнёвое варенье надо варить без воды. Эрвин жадно смотрит на то, как бурлит сок и сверху образуется бело-розовая плотная пенка. «С чаем поешь», — словно прочитав мысли, обещает мама и чмокает его в золотистые волосы. …Мари Доук появляется на похоронах его матери необратимо беременная и прекрасная — точно на зло. Он галантно подаёт ей руку, но на молча проходит мимо, отвергая и напрасную руку (будущее это подтвердило), и его самого, опускает на свежий холмик букет ромашек. «Замечательная женщина была». «Да, и тебя очень любила». Когда она идёт обратно, Эрвин вдруг неловко касается её обнажённого плеча. Кожа оказывается мучительно холодной, и Мари резко отходит в сторону, точно могла бы умереть от его прикосновения. Он выбрал человечество, а не её. Женщины такое не прощают никогда.       Эрвина по-настоящему трясёт, он смотрит в невзрачные глаза Августы и хочет немедленно заключить её под стражу, требовать под пытками поведать ему, что это блять сейчас было. Но она лишь улыбается; нет ничего проще, чем опустить человека на дно его памяти. — И зачем ты сообщила это мне? — почти рычит Эрвин. — В чём моя роль? — О, командор, ваша роль в этой истории ключевая. Она такая же важная, как и у каждого мёртвого кота. Люди любят брать на себя слишком много, но, поверьте, исчезнете, — никто и не заметит. — Августа облизнула тонкие губы, нежно коснулась рукой крепкого мужского плеча и, смотря отсутствующим взглядом, молвила: — В доме на холме притаилось зло. Вам остаётся только наблюдать за ним, о большем никто и просить не посмеет.       Эрвин Смит знал зло в лицо — от громадной пасти титана до пустого взгляда короля, скрывающего правду, но что-то тревожное было в речах Августы. И эти сны…       Он дал себе слово отложить мысли об этом на потом, заняться подготовкой к экспедиции. А если уж вселенная даст новый сигнал, то Эрвин камертоном отзовётся немедленно.       И вселенная не заставила ждать.       Эрвин только застегнул мелкие пуговицы рубашки — восемь штук, тугие петли, издевательство над калекой, — как в дверь постучали. — Секунду. — Вылил мыльный раствор после бритья, открыл дверь. — А, это ты.       Гретхен переступила через порог, несколько секунд, вскинув голову, осматривала по-спартански скромную обитель командора, а затем села на скрипящий стул. — Вообще-то для приёмов есть кабинет, — сказал Эрвин, закрывая дверь, — но раз ты уже пришла.       Гретхен медленно повернула голову и обратила взор в распахнутое окно. Жёлтый тюль, вздрагивая от ветра, поднимался и плавно опускался. — Сегодня последний день, не так ли? Мы все тебе очень благодарны за солдат и Доука. Недавно мне сообщили, что он чувствует себя значительно лучше.       Гретхен слабо улыбнулась и кивнула. Несколько секунд стояла вязкая тишина. Эрвин открыл платяной шкаф, вытащил форменную куртку. До сих пор не приноровившись справляться одной рукой, кое-как оделся. Гретхен, опустив ладони на бёдра, равнодушно наблюдала за ним. Когда он, вздохнув, начал застёгивать круглые, скользкие, как леденцы, пуговицы, она встала. Эрвин на мгновение закрыл глаза, чувствуя её присутствие слишком близко. Качнулся подол чёрного платья. Гретхен была невысокой и ей пришлось встать на носочки, чтобы достать до верхней пуговицы. От неё пахло молоком и цветочным мёдом, и смотря вниз, Эрвин видел, как дрожат её длинные ресницы. Вот он и добрался до той части жизни, когда девушки помогают ему одеться, а не раздеться. Ноги вместе, и — оп-ля! — прямо на стол. Эрвин ухмыльнулся, и Гретхен тут же подняла голову. Глаза у неё серебристо-голубые, блестящие, как стеклянные. — Задумался о времени, — уклончиво произнёс Эрвин. — Не могу справляться с обычными вещами, так же легко, как и прежде. Зато, пока одеваюсь, нахожу время обдумать планы на день. — Он улыбнулся одними губами, будто треснула натянутая литая кожура. — У всякого есть свои плюсы.       Гретхен вскинула бровь, словно желая поспорить, но передумала и вернулась на стул. — И всё же, зачем ты пришла?       Она открыла блокнот и протянула ему. — Если хочешь получить оплату за помощь Доуку, — проговорил Эрвин, подходя к ней, — то это уже к…       Замолчал, посмотрев в блокнот. Пальцы дёрнулись, будто царапнув воздух. Бурая земля. Горы скулящих тел. Оранжевые небеса. Эрвин вновь взглянул на Гретхен. — С чего ты взяла, что мне это интересно?       Она развела руками. Больше сказать ей было нечего. Гретхен и так шла ва-банк.       Эрвин взял блокнот и задумчиво поглядел на надпись. Что ж, знак он получил.       «Я дочь Густава».

***

      Она его никогда не представляла. Это только глупые, наивные детки, свято верившие в непоколебимость родительских образов, воображают себе жизнь, где есть и мама и папа. А ты кого больше любишь: папочку или мамочку? И смотрят всегда так, словно не играют, а приговор ждут. Потом, конечно, эти бестолковые фантазии разрушатся, и родительские иконостасы с грохотом будут низвержены в бездну.       Гретхен воспринимала любовь к себе как невообразимо постыдную ношу, и подвиг Ванессы казался титаническим. В хорошем смысле. Молчаливый, точно мёртвый, рот, и громоздкая (такая, что другим не повернуться) ярость. Люди ловко могли обратить её в насилие или силу, Гретхен, оперевшись на исступление, как на костыль, неплохо и так справлялась.       Злость, смешанная со знанием, сотворила почти театральное чудо. Из замкнутого на тысячи замков тихого ребёнка Гретхен выросла в самоуверенную девицу. Обычный ступенчатый процесс. Молчание рыбы, первые наглые шаги рептилии. Эволюция. Биология.       Сухенький облезлый мужичок в магазине хмурится и недоверчиво глядит на неё. Твою ж мать, баба, зови отца или мужа, я не стану коммерцией с тёлкой заниматься. Гретхен хлопает ладонью по столу так, что старичок вздрагивает (после он, конечно сдохнет в томительных муках от инфаркта, но это ерунда, житейский земной процесс), и, склонив голову, долго смотрит в его бесцветные глаза.       Женщина с коротким ёжиком волос плавно шатается по магазину, брезгливо касаясь сухих трав. Это у вас, что, полынь? Нет, шафран. Ах. Поворачивает голову и осматривает уже Гретхен с ног до головы, пренебрежительно кривя рот. Надеюсь, вы знаете, что делаете. Гретхен скрещивает руки на груди и беззвучно хохочет, доводя надменную дуру до дрожи.       Хмурый капрал недоверительно смотрит на неё, когда она ощупывает его больную голову. Здесь очень душно. Он не верит в то, что она сможет унять его мигрень, и, вообще: он ей не верит. Гретхен устало провожает его взглядом, чувствуя знакомое терпкое чувство, почти блаженное.       А не пошёл бы ты.       Очень сложно получить жалкое чужое одобрение, потому что просить нечем. Пожалуйста, поверьте в меня. Полюбите. Она даже не могла крикнуть в лицо той самонадеянной суке, что «да, я-то знаю, что делаю, знаю!» Густая тошнотворная тоска, сдавливающая горло.       Книгу судят по обложке. Человека — по словам. Не рассказать, ни закричать, ни вымолвить. Горло режет изнутри ворох невымолвленных слов.       И Гретхен обращает своё терзание в ужасное удовольствие: не словом — делом, не криком, а шагом. Сделать так, чтобы каждый напряжённо её слушал, и не мог никак отмахнуться. Стать единственной в своём ремесле, взлететь так, что покрыться густой небесной смолой и затвердеть. Толкнуть дверь коленом, потому что руки заняты выпивкой, ввалиться в кабинет капрала. И что ты мне скажешь, а?       Единственным человеком, кто особо не требовал от неё нарочито вежливого поведения, была Ванесса. Она, пусть и печально вздыхала, когда Гретхен, ещё не умея писать, что-то изображала ей на пальцах, но каждый раз, грустно улыбаясь, гладила приёмную дочь по рыжим кудрям. Гретхен замирала так, что боялась дышать слишком громко.       Она даже не понимала, что в быстрых, неуклюжих прикосновениях никакой любви и не было. Вернее была, но искусственная, неправильная. Как будто из печи достали ароматный, румяный пирог, укусили в аппетитный, хорошо смазанный маслом бок, а там — ничего. Ванесса, умирая, так и не простила жизнь за то, что не родила ребёнка. Слабыми пальцами хило сжимала ладонь Гретхен. Я люблю тебя. Красивая чуждой красотой (ни одной схожей черты, ни одной) Гретхен только кивала. Слишком гордая, чтобы расплакаться. Чужая стеклянная ваза, которую можно только самоотверженно наполнять до самых краёв, но так и не полюбить по-настоящему.       Даже вредный и несчастный Желчь относился к Гретхен с большей нежностью. От немой девочки вообще проблем не было. Она была привязана к нему намертво, как слепой котёнок к матери. А потом же их, конечно, разлучили. Гретхен уже тогда должна была понять, что в том месте, где у других на карте судьбы прописаны крепкие человеческие связи, у неё сплошной прочерк.       Когда Ванессу похоронили (уродливый тёмно-коричневый гроб, помпезно блестящий на солнце, сладкий запах мертвечины, монотонный стук молотка о гвозди, два букета цветов), Гретхен тогда целую ночь сидела на стуле. Не плакала, а раскачивалась из стороны в сторону. Снова одна. Хотя по-настоящему одна она уже не была: с полок на неё выжидающе глядели сухие травы. Ромашку растолочь и в отвар. Календулу заспиртовать. Чабрец пустить в настойку. Впервые в жизни Гретхен знала, что ей делать. И тогда, сидя в полной тишине, она вдруг подумала — один-единственный раз — о нём. Об отце.       Сакральный трепетный миг. Ванесса мертва. Никого больше нет. Но вот если бы был папа. Она его не представила. Просто подумала. Если бы был.       Ванесса, знавшая о нём только скупые новости, выдавала информацию порциями, будто придерживала самое лакомое на праздник. Твой отец снова открыл бар. Или отобрал чужой. Никто уже не понимает. Твой отец — мразь. Слышишь? Ванесса ставит перед Гретхен миску с малахитно-зелёным отваром. Процеди. Гретхен, бережно охватывая ладонями тёплую посудину, шла к другому столу. Интересно, а с папой было бы весело?       В девятнадцать лет, научившись делать свой первый яд, Гретхен поняла, что это начало торжественного пути, в конце которого её ждал отец, и никак не воображаемый, а самый настоящий. Мразь и подлец. Густав Ву.       Она его не помнила; та случайная встреча в детстве стёрлась из памяти, как и отвратительные дни в комнате борделя, превратившись в сумбурные ночные кошмары. Знала только имя и тщательно обработанную слухами репутацию. Это он контролировал Чёрный рынок, это он следил за тем, чтобы липкие от позора бордели работали без проблем и перерывов. А в паузах между разрушением девичьих судеб спаивал всех.       Гретхен должна его убить, так говорило какое-то пророчество, не ясно как дошедшее до Ванессы Альбур. Слухами земля полнится. Так верили все. Гретхен не задавала вопросов, потому что Ванесса никогда не ошибалась, а удобно взращенный страх перед Густавом был отличной почвой для ненависти.       Она его боялась и ненавидела, даже не догадываясь, что эти чувства связывают их сильнее, чем других любовь.

***

      До вылазки Эрвин проводил два собрания: первое — офицерское, второе — итоговое. Эрвин, как и его отец вечность назад, встал у доски и меланхолично посмотрел в распахнутое окно. Комната была светлой и просторной, но стульев обычно не хватало. Сколько солдат умерло, — и не достаточно.       Жан, скрестив длинные ноги, сидел на подоконнике, прислонившись спиной к прохладному стеклу. Конни сел на пол, и Жан тут же, качнув ногой, стукнул его меж торчащих лопаток. — Я случайно. — У тебя, что, ноги не слушается? — огрызнулся Конни, вскакивая. — Отрастил себе…       Жан так и не узнал, что он отрастил, ибо Конни с важным видом перебрался на другую сторону и уселся прямо на стол. — Да я ж случайно, — повторил Жан, нахмурившись. — Ай, ладно!       В первом ряду, хлопая глазами, сидел Эрен, который, будь его воля, проводил бы учебные собрания круглые сутки. Но хорошо, что не он решает. — Начнём, — Эрвин взял в руку мел. Белый, рассыпчатый как мука. Покрутил в пальцах и бросил. — Ладно. Давайте так.       На доске висела пожелтевшая карта Стен. Эрвин кивком головы указал на неё. — Мы выходим из Троста в пять часов вечера. У нас есть три часа, чтобы дойти до первого отмеченного пункта. — То есть, сэр, мы идём не в привычном направлении? — уточнил Армин. — Не в сторону Марии, а обходя Розу?       Как по команде, солдаты, приподнявшись, уставились на карту. Тонкие чёрточки, границы их тюрьмы. Ни шагу назад. — Верно. Такие вылазки ранее не проводились, но условия прежние. Итак, — Эрвин медленно зашагал перед доской. Большой, крепкий, стальной. — У нас будет одна повозка и три запасные лошади. — Мало, — одними губами молвил Эрен. — Мало, — согласился Эрвин, останавливаясь. — Потому сегодня проверьте своих животных, убедитесь, что они в порядке. Далее… как вы понимаете, скорость должна быть увеличена, — он оглядел лица солдат холодным взором голубых глаз. — Не отставать и не теряться. Кирштайн!       Жан так резко поддался вперёд, что чуть не повалился с подоконника. — Да, сэр?! — Ты отвечаешь за лошадей, ясно? Проследи, чтобы все проверили.       По залу волной пошёл гаденький смех. — Вообще не удивлён, что это именно ему поручили, — прошептал Эрен, склоняясь к Армину. Жёлтые волосы щекотно кольнули нос.       Заметив странное оживление, Эрвин лишь качнул головой. — Микаса, — посмотрел в дымчатые глаза девушки. — Ты утверждена в авангард. После собрания найди майора для дополнительных инструкций. — Дверь открылась, и в неё, бодро сияя, прошмыгнула Ханджи, — Эрвин вскинул голову, — впрочем, вот и она сама.       Микаса сдержано кивнула.       Следом за Ханджи вошёл Леви, он даже не посмотрел на Эрвина и сразу же остановился, прислонившись к стене. Это уже «сбился, какое по счёту» собрание, и каждый раз Эрвин, отвергая помощь, проводит всё лично. Впрочем, смотря на горящие восторгом глаза солдат, понимаешь, что так воодушевить их может только командор.       Эрвин начал перечислять фамилии вошедших в арьергард. В зале зазвучали слабые вздохи. Многие хотели в арьергард. Хорошая позиция. Леви посмотрел на Йегера, которого отправили на правый фланг, ближе к началу строя, и перевёл взгляд на Микасу. Она выглядела недовольной. — По правому флангу — всё, — Эрвин подошёл к столу и перевернул лист со списком. — Перейдём к левому. Браус, Арлерт…       Он спокойно и чётко перечислял фамилии, и солдаты, чуть приподнимаясь, искали взглядом тех, рядом с кем будут сражаться. Леви шагнул в бок, не желая стоять в дверях, и увидел рядом с Эрвином стул. И Гретхен. Она сидела, опустив голову, и торопливо что-то записывала. Рыжие волосы перевязаны чёрной лентой. Нога закинута на ногу. Когда Эрвин замолкает, она перестаёт писать. — С левым флангом я закончил. Сегодня пятница, до понедельника, настоятельно прошу, тщательно проверьте амуницию и оружие. Каждого касается, — Эрвин потёр ладонью стол. — Выходим во вторник. Это какое число? — Семнадцатое, — сообщил Армин. — Значит, семнадцатого. В половину пятого у нас построение, не забываем и не опаздываем. — Замолчал на несколько секунд, а потом повернул голову к Гретхен. — Записала?       Она кивнула. Опустила ногу и протянула Смиту бумагу, он бегло посмотрел и что-то чиркнул в самом низу. — Хорошо. Ханджи, повесь это где надо, — Эрвин передал лист Зоэ. — Теперь всё. Свободны!       Леви, несмотря на возмущённый вскрик майора, бесцеремонно вырвал лист из её рук и быстрым взглядом изучил: речь Эрвина. Слово в слово. Он вернул бумагу и остался ждать. Солдаты, боязливо обходя его, как место катастрофы, покидали комнату, а Леви стоял, сложив руки на груди. — Если мы попросим, уверена, оба сможем быть в одной части строя, — заботливо проговорила Микаса. — Да прекрати уже, — отмахнулся Эрен.       Опустевший зал выглядел очень одиноко. Леви опустил руки и оглянулся на оживлённо болтающий молодняк. Хорошие. Иногда даже жалко.       Гретхен остановилась рядом, положила блокнот на стол. Вскинула руки, чтобы перевязать волосы. Быстрые движения слепых пальцев. Лента зажата во рту. Птичий наклон головы. На мгновение взгляды встречаются, и он замечает в голубых глазах удивлённый блеск. Вспоминает и «буку», и «дорогушу», хмурится, видит, как щёки Гретхен розовеют. Но она резко отворачивается и собирает волосы в причёску уже на ходу. Неторопливые шаги. Мягкие кудри опадают на шею. В дверях она оборачивается и смотрит на Леви долгим грустным взглядом, будто извиняется. Уходит. И, кроме её тихих удаляющихся шагов, Леви уже ничего не слышит.       Проводит ладонью по столу, приближаясь к Смиту, на гладкой поверхности остаётся тёмный, яркий, будто влажный, след. Как долго не вытирали пыль? Леви поднимает руку и смотрит на серый отпечаток на пальцах. Морщит лоб. Какого чёрта она тут делает? Гретхен. У пыли всегда было хоть какое-то оправдание. — Это как понимать? — яростно начал Леви, усевшись на стул. — Я, конечно, заметил, что травма ослабила тебе мозги, но не представлял, что настолько.       Эрвин спокойно поднял голову и мягко улыбнулся. — О чём это ты?       Леви, расправив плечи, оценивающе посмотрел на командора. — Альбур. Не хочешь говорить, как до этого додумался, покажи хоть место, где бился головой для такого озарения. — А, это, — без энтузиазма откликнулся Смит. — Утром, когда она собиралась, я вдруг решил, что мне не повредят её навыки быстрого письма. Ты знал, что она может записывать слово в слово? Потрясающая скорость. Леви, мне нужно, как и прежде, много писать, но, сам видишь, есть один досадный факт. Я скинул часть бумаг на тебя, но осталась куча всего, что я просто не могу передать. Гретхен будет писать под строгую диктовку, а я заверять подписью. — Ты собрался довериться уличной торговке, — процедил капрал. — Мне напомнить, как я встретил тебя? — парировал Эрвин. — Оставь эту полемику, — отмахнулся Леви. — Гретхен — всего лишь торговка, которая пишет с сотней ошибок. А это, может, ты забыл, Легион Разведки. — Леви, — нахмурил широкие брови Эрвин. — Я же её не за Стену беру, в конце-то концов. Боевое построение она не поймёт, угрозы утечки не будет. Устрою ей здесь место, выделю жалование… — заметив, как Леви напряжёно выпрямил спину, спешно добавил: — К сожалению, мы рабов не держим и за труд надо платить. А что касается ошибок… Ну, выучится. Потерпим. — Ты мог любого солдата взять. Некоторые и тапочки в зубах бы тебе приносили, если бы ты приказал. — Ага, и член бы держали, когда я мочусь.       Эрвин решительно встал и, прислонившись спиной к столу, склонил голову. Бремя, которое он нёс последние годы, становилось непомерно тяжелее и хомутом сдавливало хребет. — Они солдаты и мне нужны там, где сейчас. Каждый. Всё, — он повернулся к окну. — Больше не обсуждается.       Леви пару раз тихо ударил пальцами по столу, чувствуя, как в груди скапливается раздражение. Колючее, терпкое чувство, горькое во рту. Надо было сразу сказать. Выдохнул и, внимательно смотря на Смита, бросил: — Она — дочь Густава.       Командор удивлённо посмотрел на капрала, губы растянулись в кривой усмешке. — Ты знаешь. — Да и ты не особо шокирован.       Леви закинул ногу на ногу и, смотря на идеально начищенные коричневые сапоги, спросил: — Сам догадался или она сказала? — Это долгая история. Помнишь, я говорил, что встретил женщину по имени Августа?       Капрал кивнул. — Наконец, расскажешь, что же такое она тебе поведала? — Я видел обрывки своего прошлого. Родителей, любимую женщину, какие-то очень далёкие фрагменты детства. — Эрвин налил воды в стакан. — Знаешь, я не суеверный и редко верю в такое, но был трезв и спокоен. — Что она тебе наплела? — сухо повторил Леви. — Можно сказать, предрекла твою смерть, — наблюдает за тем, как Леви расслабленно усмехается. Его смерть — это неинтересно. — Она сказала, что нас ждёт опасное будущее, полное смертей и боли. Рухнувшие города. — Может, это гипноз? — Я так думал. Но у меня сны, Леви, отвратительные сны. И Августа упомянула дом на холме. А там… — Там вся эта больная на голову семейка, — договорил за него Леви. — Вот да, — кивнул Эрвин и осушил стакан до дна. — А у нас здесь дочка Густава. Лучше не придумаешь. — Полагаешь, твои сны и слова той женщины связаны с Гретхен?       Эрвин молча поглядел на капрала, прекрасно понимая, что Леви не верит в это. — Я на самом деле, — он проводит широкой ладонью по бумагам, приглаживая их. — В такое верю. Если точнее, я верю своему чутью. Может, тебе этого мало, но пока я в здравом уме, мои распоряжения не обсуждаются. — Значит, она остаётся. — Остаётся. Рад, что мы пришли к соглашению. — Эрвин наклоняет голову, обращая всё своё внимание к документам. Конец разговора.

***

      Кабак достался Сэму от отца. Вместо цвета волос, роста и схожих черт — кабак, просторный и мрачный, как положено.       В Тросте выпивали почти все, а после падения Марии, когда случился общечеловеческий кризис, оказалось, что не «почти». Все. Найти кодероин дорого и трудно, а алкоголь худо-бедно сварганить мог любой хоть немного уважающий себя старик. Сэм даже и не до конца понимал своё спонтанное счастье. Кабак — это и дом, и деньги, и будущее. В горе люди могли не есть, но пить будут всегда.       Сэму тридцать три. Изумительный возраст, чтобы трагично умереть. Но он жил и был приторно доволен своим существованием. Жена, маленький черноволосый сын. Весёлые голубые глазки. А покажи папу. Во-о-от папа. Жена звонко хохочет и горячо целует его в губы, у него каждый раз сердце замирает, какая она мягкая, тёплая, любимая. Йоханна. Ханночка. Как же ему повезло.       В пятницу дверь кабака открылась без стука, и вошли несколько человек. Сэм замер, оставив традиционную чистку столов. Дерево. Надо чистить водой и уксусом. Парень, что работал с ним, судорожно вздохнул и нырнул под стол. В дверном проёме возник Сидни Истэр и, сплюнув себе под ноги, вошёл. Он чувствовал себя отлично, как перед отменным представлением, в конце которого всех ждал сюрприз. Вот только все уже знали какой. Даже Сэм. — Мы ещё закрыты, — крикнул он, смотря на входящего. — А это уже не тебе решать, — флегматично ответил Густав и закрыл дверь.       Дрожащей рукой Сэм достал припрятанную бутылку вина. Всё держал для кого-то. Идиот.       Люди молчали. Только Сидни ходил вокруг и трогал стулья, передвигая их с места на место, будто строил баррикады. Густав сел напротив Сэма, вальяжно сложив ладони на животе. — Не будем тратить время. Восемьдесят процентов от выручки. — Сэм кривит рот и чувствует постыдные слёзы в глазах. — Или всё.       Ничего человеческого в его голосе не было. Будто он решился заговорить со стулом. Будучи при этом лампой. Старой, воняющей едким керосином, с толстым слоем пыли.       Густав понимает это сдавленное молчание Сэма, эти горячие слёзы, и почти торжественно вскинутую руку с бутылкой. Не бутылка, а меч. Невидимый воин справедливости вселяется в никчёмное тело. Но Густаву нет до этого дела. — Я слышал, у тебя есть жена и сын. Зачем всё усложнять? Моё предложение достаточно… — Что мне делать с двадцатью процентами?! — истерично вскрикивает Сэм, перебивая. — Я и так еле-еле…       Грохот. Сидни повалил стул. Он бы согласился. Двадцать — это больше, чем ничего. Все всегда надеялись, что Густав дрогнет, растрогается очередной грустной историей (ах, мне нечем кормить детишек), проявит великодушие. Человечность — о, господи, нет, только не это. В хорошие дни Густав предлагал сделку, в плохие — сразу убивал. «Как же тебе повезло, кретин», — думает Сидни, прожигая хозяина кабака разгневанным взглядом. — Согласишься на двадцать, мы пожмём руки, — Густав усмехнулся и запустил пальцы в густые локоны. — Выпьем. Ты пойдёшь к себе, можешь даже поплакаться на плече у жены. Йоханна, да? Чудесное имя. — Я не могу. Не могу. У меня долги. Понимаете? — рывком вышел из-за стойки, будто надежда прибавляла ему силы. — Давайте, пятьдесят на пятьдесят?! — Вздор, — Густав устало улыбнулся. — Я могу взять всё.       «Не надо спорить, — грустно думает Сидни, — Густаву это неинтересно». — Итак. Давай уже, не томи. Восемьдесят или всё? — Нет, — гулко отвечает Сэм и закрывает глаза. Пусть он передумает, пусть поймёт, что тут и брать-то нечего. Ну, пожалуйста.       Густав несколько секунд пристально смотрит на сморщенное рыданием лицо Сэма, противное, переспелый розовый томат, а затем разочаровано, словно ставка не сыграла, разводит руками. — Ну нет так нет.       Со вздохом встаёт. В Сэма, распахивая пулями грудь, стреляют двое. И нет ни лучших моментов перед глазами, ни Ханночки в белом платье, ни голубых глаз сына (где папочка? А во-о-от он!), ни святых в золотом сиянии, поющих небесные гимны, только равнодушное лицо Густава. — Достаточно. Он умер.       Его похоронит жена на старом кладбище. Он станет тленом, гумусом, отличным удобрением для бледно-синих цветов, что будут расти на могилке. А потом — метилом, кислотами, переродится в абрикосовое дерево. Через много-много лет его сын приведёт на кладбище своего сына. Над головами — бархатные, жёлтые абрикосы. Никто не умирает до конца.       Аве.       Человек с пистолетом пересёк зал и молча отодвинул столик, под которым трясся от ужаса парнишка-работник. Р-раз, выстрел прямо в крепкий затылок. Пунцовая кровь потекла по деревянным доскам, будто вишнёвый сок пролили. Тёмный, густой, вяжуще-кислый. Мама Эрвина говорила: «Вырвиглазный». А папа спорил, мол, это же про цвет, глупая. Может, и про цвет, но вишня ужасно кислая, есть невозможно. Тугие, гладенькие ягоды тёмно-красного цвета. Как венозная кровь. Юноша почему-то дрыгал левой ногой, видно, пробитый свинцовой пулей мозг ещё истошно пытался существовать. Жить. А потом выстрелили ещё раз и всё прекратилось. — Сжечь? — спрашивает Сидни, подходя к Густаву.       Иногда он просто уничтожал всё. Чужие мечты, планы, жизни. Ему и этот кабак особо был не нужен. Густав источал патологическое желание истреблять свет. — Надо подумать, — отвечает он, одёргивая пиджак. — Пока не могу точно решить. Место неплохое, можно и продать.       Он идёт к выходу, по пути небрежно отталкивая ногой несчастного мальчишку, из головы которого текла тонкая полоска крови, оборачивается. — Сколько я там обещал? Двадцать, да? Продайте кабак и отошлите двадцать процентов его жене. Так будет правильно.       Сидни еле заметно качнул головой. Спонтанные всполохи рокового добра пугали его порой даже сильнее, чем периодические припадки жестокости. — А я недавно под лёд упал, — вдруг заявил парень, нагоняя шефа у самой двери. — Думал, помру. — Правда? — Густав наклонил голову. — И как всё решилось? — Вообще-то меня Лина спасла, — и зачем-то глупо добавил: — наша Лина.       Густав звонко засмеялся, задорный, живой, мягкий, крепко обнял Сидни за плечи. У Сидни аж сердце закололо. Пусть Густав хоть весь город в пепел превратит, пока он вот такой чудесный и настоящий… ничего не могло стать важнее.       Сидни вдруг вспомнил, как мать, блёклая, нечёсаная дура, ковыряя сальным пальцем дырку в замызганном платье, шаталась по дому, будто слепая. Он всегда хотел, чтобы она упала. Сжимал ещё детские кулаки. Как же от неё воняло. Кривые жёлтые зубы перемалывали в кашу протухшие продукты, немытые волосы собраны в косу. Какая невероятно напрасная жизнь! Отец, противно чавкая, как животное, пускает белую слюну и жуёт корешки. Пьёт жуткий, вонючий спирт, причмокивая губами, когда убирает бутылку от рта. Они были не милыми несчастными людьми, которым просто не повезло, а лишним сором, напрасными потребителями воздуха.       Жизнь поступила с ним иронично, нечего и спорить: отказавшись от презираемых родителей, Сидни получил самое лучшее, будто ребёнок, который много и долго страдал, наконец-то дождался десерта, — Густав и Кристина были идеальны. Даже страшно насколько.       Идут по пустынной улице Троста, вокруг никого, только изредка слышен надрывный собачий лай. В проулках мелькают ночные бродяги, вышедшие на свой обычный променад. Дорога спускается к мрачному краю города, где почти нет света, и пахнет горячим свинцом и пеплом. — Загляну сюда.       Сидни вздрагивает, как после сна, и, медленно моргая, смотрит на шефа. Ву остановился напротив захудалого бара, запустил руки в карманы брюк. — А зачем?       Густав смеётся и почти ласково треплет Сидни по светлым волосам. — Хочу побыть один, — он кивает на богом забытый бар. Сидни даже не может разобрать, есть ли там кто-то. — А ты иди домой. — Но, сэр, без охраны и… — Да кому я нужен? — задорно вопрошает Густав.       Сидни хочет схватить его за руку и эмоционально наговорить кучу всяких глупостей, но лишь сдержанно кивает. В принципе, он может назвать троих.

***

      Густава в баре мало кто знал, — было и такое. Поэтому он, желая расслабиться, и выбрал такое место. Длинный тёмный зал, деревянные стулья, заплёванный пол — обычная ветрянка общепита, достаточно тощие официантки, чтобы не возникло желания смачно схватить их за задницы, хозяин бара — полный мужичок лет шестидесяти — сидел, подперев лысую голову ладонью. Он, увидев Густава, резко привстал. Ву сел за край стойки и перед ним тут же возник бокал, по которому ещё стекали капли воды. — За счёт заведения, — сказал хозяин и налил тёмно-красного вина. — Совсем необязательно.       Хозяин усмехнулся и двумя пальцами подтолкнул бокал к гостю. — Это глухое место и ты редко заглядываешь, но даже тут о тебе говорят. — И что же? — Преимущественно плохое.       Густав хрипло засмеялся, и хозяин почувствовал странный холодок, — этот обаятельный мужчина, который пришёл в его облезлый бар без охраны, мало походил на человека, о котором все судачили. — Можно вопрос? — смело начал он, уперевшись локтями в стойку. — Валяй, — кивнул Густав, поднимая бокал. — Это, правда, что вы сожгли дом старого Тревора? — Нет.       Мужчина облегчённо усмехнулся, — всё же не всем слухам стоит верить. — Но это сделали по моему приказу. Меня там даже не было.       Старик ничего не сказал, сразу же отошёл. От греха подальше. Густав неторопливо пил и ощущал спиной — волнующее, интересное чувство, вызывающее мурашки, — любопытный женский взгляд. Кто-то уже долго внимательно изучал его. Ву не увлекало подобное, но он даже восхитился смелостью незнакомки: надо быть не в меру отчаянной, чтобы цеплять кавалеров в такой дыре.       Он оглянулся — вокруг стоял полумрак, видны лишь слабо освещённые столики вдоль стены, но разглядеть заинтересованную женщину он мог бы и в полной темноте. Увидев одинокий силуэт, Густав слегка удивился. Жизнь добавляла сюрпризы.       Она сидела, закинув ногу на ногу, и белые голени сияли каким-то ненормальным, чувственным светом. Живая, сладостная плоть. Чёрное платье с кружевными рукавами едва доставало до колен, зато лицо скрывала алая вуаль. Заметив его взгляд, девушка вздохнула, словно одно это её утомило, и встала. Высокая, с длинными и сильными, как у бегуна, ногами. Грудь втиснула в плотный лиф. — У меня кончились деньги, — сходу заявила она, опускаясь на стул рядом. — Не угостишь?       Совсем не красавица. Может, после алкоголя в таких убогих местах её и принимали за красотку. Но нет. Под вуалью крупный нос с горбинкой, россыпь коричневых, как земля, веснушек. — Сам пью за счёт заведения, — бросил Густав, отворачиваясь. Она его более не интересовала.       Почуяв, что рыба срывается с крючка, девушка подвинулась ближе и, кокетливо постучав длинными пальцами по стойке, представилась: — Меня зовут Клара Аспин, хоть ты и имел наглость этого не спросить.       В баре почти никого, и голос звучит так ясно и звонко, что Густав не может ни обратить внимание на эту замечательную дерзость. В полумраке её волосы кажутся чёрными, но, когда она сдувает со лба чёлку, сверкает невесомое серебро. — Ты не шлюха, — резюмирует он. — Я такие вещи чую за версту, — небрежно покачал в руке бокал. — Говоря честно, я даже знаю, кто ты. — И? — ярко-зелёные глаза игриво прищурились, — не поделишься догадкой? — Шум. — Густав улыбнулся одними губами и повернул голову, желая увидеть реакцию девушки. Она еле заметно вздрогнула, уголки губ опустились, а прежде бойко расправленные плечи сникли. — Я слышал о тебе достаточно, чтобы узнать. Ты — та ещё заноза в заднице Подземного города. — Густав вдруг поддался вперёд и, задев пальцем её провокационно пышную грудь, вытащил из декольте крошечный пузырёк. — Клофелин, верно?       Сбитая с толку, она растеряно хлопала ресницами. — Ты не расскажешь Полиции. Ты не похож на того, кто бежит и ябедничает.       Густав шумно вздохнул, будто его всё это безумно утомило. Девчонка оказалась не только смелой, но и весьма догадливой. Впрочем, этого и следовало ожидать от самой известной мошенницы Подземелья. По слухам, каждые выходные эта милая барышня очищала карманы мужчин и женщин, заранее накачав жертв выпивкой. Густав от своих людей слышал потрясающую историю, как её однажды чуть не поймали, но она выпрыгнула из окна, сломала руку, но всё же скрылась. — О тебе много разговоров, ты практически знаменитость. — Рада слышать.       Клара засмеялась, обнажив острые зубки. Может, и не стоит верить слухам? Они же зачастую лгут. Клара искоса поглядела на него, с удовольствием отмечая, что все жуткие слухи шли вразрез с ним. А ещё он был очень хорошенький. Клара вызывающе приподняла подол платья, демонстрируя крепкое, гладкое бедро. Она соблазняет и обворовывает так давно, что готова идти на риск до конца. Чуть наклонилась и круглые белые груди рисковано качнулись в вырезе платья. Что он ей сделает? Один, без охраны. Максимум ударит, так Клару уже многие били. Нестрашно совсем.       Шум упёрлась подошвой в перекладину чужого стула. Грязные ботинки. Заляпанные чулки порваны на острых коленях. Правый ботинок прохудился, приходилось бинтовать стопу, чтобы от попавшей воды нога сильно не мёрзла. — Я бы с тобой переспала, — честно говорит, не моргая смотря на него.       Он показал кольцо на пальце. Тонкое, дешёвое. — Я женат. Намертво, — чуть подумал и добавил: — И любовница есть. — Говоришь ты это грустно. — Почему же? Я люблю жену. А это очень больное чувство.       Они замолчали. Густав покрутил в руке бокал и со вздохом вернул его на стойку. — Знаешь, ты мне нравишься, — сказал он, вставая. — Мне нравятся отчаянные люди. Не хочешь работать на меня?       Она тоже встала, поправила задраный подол и серьёзно покачала головой. — Нет, извини уж. Я одна.       Дверь хлопнула, на прощание звякнув колокольчиком. Стояла непроницаемая темнота, только где-то вдали сверкали мелкие звёзды. Клара зевнула и зябко укуталась в плащ. Весенний морозец щипнул её лицо, и щёки сразу же приобрели замечательный розовый цвет. — Я провожу тебя, — Густав, не спрашивая пути, двинулся по узкой улочке. — Не стоит изображать джентльмена, — хмыкнула Клара, но всё же неторопливо пошла за ним. — Так ты знаешь, где мой дом? — Скорее жилище, — бросил, не поворачивая головы, Густав. — Я собираю информацию обо всём, что можно использовать. Любая информация рано или поздно становится важной. — И что важно в этой? — Ну, например, мне не надо глупо расспрашивать у тебя дорогу.       Клара рассмеялась, бросая восторженный взгляд на мужчину. Его образ прежде она складывала из доносившихся разговоров, обрывков чужих воспоминаний, а теперь он предстал перед ней, и Клара ощутила горький привкус злости во рту.       Кружева жутко раздражали руки, после останутся некрасивые розовые следы на коже. Но что поделать? Люди цеплялись в эти ажурные сети как молодой кабан в грамотно выставленный капкан. Белая лилия за чёрным дымом. Женщина обязана знать свои сильные стороны. Иначе она просто дура.       Клара, к счастью, понимала, что руки — это, конечно, не всё. Маленькая, когда воровала, часто таскала не у тех, и получала солёнными розгами по костлявым ягодицам. Очень давно не брала ничего без подготовки, выросла, разучилась. Выжидала теперь жертву, терпеливо карауля тех, кто посытнее.       Они свернули в проулок и, когда проходили под сводами арки, Клара, нервно вздохнув, достала из кармана нож. Здесь тихо и темно. Время сбросить маски и начать играть по-настоящему.       Резво подпрыгнув, она набросилась на Густава, как кошка, со спины. Он успел только напрячь мышцы, а Клара, ловко перевернувшись, оказалась прямо перед ним. Вскинула руку, сжимающую нож. Лицо Густава на мгновение исказилось от лёгкого разочарования. — И что дальше? — бесстрастно спросил он, делая шаг вперёд. Острие ножа кольнуло в грудь. — У меня в кармане монет двадцать. — Густав оскалился и приблизился ещё, её рука дрогнула, и нож царапнул кожу до крови. — Да и сможешь ли ты их забрать? — Не ты один собираешь слухи, Ву, — ощерилась она, агрессивно приподнимая верхнюю губу. — Я не так проста, как выгляжу. Думал, что всё так легко? Да я тут сутками бродила вокруг, всё ждала, когда ты завалишься. Самый богатый человек в городе и, сука, двадцать монет? Кого ты наебать пытаешься, мразь? — Хорошо, — примиряюще вскинул руки Густав. — И чего тебе надо, Клара? — Шум, — прошипела она, — ты хотя бы знаешь, как сложно выжить в этом кошмаре? Знаешь, чёрт подери, сколько раз такие ничтожества, как ты, пытались затащить меня в постель? Или выебать прямо здесь? Я… — она на мгновение закрыла зелёные глаза. — Я бы выбрала другую жизнь, но кто спрашивал, верно? Ты и тебе подобные живут, получая всё, и даже не заслуживая этого. Слушай сюда, — Клара ухватилась за ткань его рубашки, — ты дашь мне деньги. Понял? И все драгоценности, даже это поганое кольцо.       Хищно прищурила глаза, довольно наблюдая за тем, как Густав вытащил из кармана свёрнутые купюры. Жадно схватив деньги, Клара облегчённо выдохнула и опустила нож. — Единственное, о чём я жалею, что не трахнула тебя, потому что ты и правда хорошенький. Скажи спасибо, сука, что не прикончила. А то бы сдох тут в этой дыре, никто бы и не узнал. Он ещё и работать предлагал… вот уёбок.       Густав провёл пальцами по царапине, размазывая кровь. Рубашка порезана. Очень жаль. — И это — всё?       Она редко вот так нападала на людей, старалась всё делать тихо и спокойно, поэтому сейчас дышала тяжело, словно после бега. — Не стану руки о тебя марать. — Клара демонстративно вытерла ножевую сталь о подол платья. — Проваливай, пока не передумала. Если без своих людей с пушками ты хоть на что-то и способен. Знаешь, о чём все судачат? Ты был никем, мёртвый груз, а потом просто удачно женился. — Девушка звонко расхохоталась. — Но, смотри-ка, без подчинённых, что смотрят на тебя, разинув рты, без оружия и денег ты такое же ничтожество, как и любой. — Ты не права, — невозмутимо отозвался Густав. — В чём же? — ухмыльнулась Клара. — Я стал тем, кто я есть не из-за денег, связей или подчинённых. Это всё детали, за которыми я прячу правду.       Презрительно отшвырнул её в сторону одной рукой и повалил на землю, Клара успела лишь ойкнуть, как Густав навис над ней. — И что ты дальше сделаешь, ублюдок?!       Густав без лишней суеты прижал рукой её плечо, больно надавливая пальцами. Она вскинула голову, рыча от злости, и увидела равнодушный взгляд непонятных тёмных глаз с незаметной, словно прозрачной, голубой радужкой. И вдруг ей стало по-настоящему страшно. Даже, когда прямо здесь год назад какой-то мерзавец жадно срывал с неё одежду, Клара боялась не так сильно. Заглянуть под плотные бархатные занавесы и увидеть одинокое лицо собственной смерти.       Царапая ногтями шершавый асфальт, девушка на ощупь искала оброненный нож. Холодная сталь приятно звякнула в темноте. Краем глаза Густав заметил, как Клара вскинула руку, и острие ножа сверкнуло возле его лица.       Зарычала из последних сил и одним резким взмахом чиркнула ему по горлу. Рубиновое колье. Кровь под давлением брызнула из раскрытой раны. Клара почувствовала её солоноватый вкус на своих губах, всё вокруг было запачкано тёмно-красной кровью. Она заливала Кларе глаза, и девушка дёрнулась, пытаясь оттолкнуть мужчину, но тот так и сидел над ней, вцепившись рукой в плечо. — Отстань! — взревела она, сплёвывая его кровь, текущую по её лицу. — Сдохни уже!       Он слышал зов. Извечный, сакральный, заветный. Каин убил Авеля. С тех пор не случилось ничего важнее. Густав ощущал зов с той же ясностью, как другие собственные гормоны или голод. Урчание алчного желудка. Хтоническое безумие. Никакой ненависти или фанатизма. Обычное, заурядное предназначение. Войти в воду и испытать прекрасный трепет — с той стороны настойчиво зовут. Выходит на берег рогатое чудище, кровь стекает с его головы, и тиары святых сияют на нём.       Аз есмь.       Зажал ладонью шею и поднял с земли булыжник. Кожа горела от сильной боли, но это была ерунда. Клара, широко распахнув глаза, в ужасе смотрела на то, как человек с перерезанным горлом спокойно двигается. Она тяжело задышала и вновь попыталась высвободиться, но Густав вздохнул — ка-а-ак блять? — и посмотрел на неё.       Булыжник впечатался ей в голову. Клара только дёрнулась от острой боли. Закричала так, что голос превратился в звенящее эхо. Он бил её и бил, лицо закрыла кровавая маска, в черепе образовалась дыра, в которую летела пыль и грязь с крошащимися камнями.       Он даже не заметил, как другой рукой сдавил ей шею. Совершенно спонтаный жест. Почти эротика. Клеточная гипоксия. Зелёные глаза, закатываясь, слепо уставились на ртутно-серое небо, на тесные крыши домов. Вязкая кровь второй вуалью покрыла веки.       Густав остановился. Отбросил камень в сторону. Рука слабо дрожала, он провёл ей по шее, стирая кровь. Всё же надо обработать рану. Пошатываясь, встал. Как же всё надоело. Клара Аспин лежала, раскинув руки, чёрное платье задралось.       Он достал окровавленными пальцами из кармана пачку сигарет. В темноте вспыхнул оранжевый огонёк зажигалки, на мгновение осветил изуродованное лицо Клары, раздробленный череп, вытекающие на землю жидкости. Суповой набор.       Сзади послышались шаги, и Густав зажмурился, выпуская дым. Надо уходить.