Свято место.

      Жил-был крестьянин. Трудился он много и честно, но был очень беден. И, когда родился у него ребёнок, крестьянин отправился бродить по свету, чтобы найти для ребёнка достойного учителя.       Хилый, жалкий свет чертит на полу белую линию, стопы утопают в ней, как в мутной воде. Шлёпают разношенные туфли, спущенные с розовых пяток (когда-то был дивный каблучок, а теперь стыдно и людям показаться). На пол у самых ног падает резной пучок петрушки, и женщина склоняется за ним так быстро, что подол коричневого платья не успевает даже колыхнуться. Смотрит на петрушку грустными почти прозрачными глазами. Одна монета за пучок. Жалко. И петрушку, и деньги, и себя. Больше всего себя. — У него ребёнок родился, а он уходит? — с усмешкой спросил Леви, заглядывая в светло-серые глаза матери. — Он искал ответы, — спокойно сказала Кушель и, протерев ложку о край фартука, опустила её в кипящую воду, перемешала. — Некоторым людям сложно принять свою судьбу. — Но это бесчестно, — хмуро возразил Леви. — Честность знакома не каждому, милый. Да и чужое горе всегда кажется нам слабее нашего. На, попробуй, — она протянула ему ложку, в которой плавал одинокий кусочек картофеля. — Ну как? — Соль добавь, ма. — Совсем не солено? — сокрушилась Кушель. — Щепотку бросала. Иди, принеси редиса, он в миске лежит.       Мальчик легко соскочил со стула и, шлёпая босыми ногами, пересёк маленький квадрат кухоньки, что была и спальней, и гостиной, и всем-всем. — Ма, он горький, — нахмурился Леви. — Были бы деньги, купила бы сладкий, — гневно бросила Кушель и деревянная ложка в её руке легко треснула как веточка. — И с каких пор ты такой вредный? — Прости. А что там дальше? Куда направился крестьянин?

***

      Заплетаясь в кружевных кронах, солнечные лучи касались изумрудных листьев. Напрасно многие ждали долгих холодов: март вышел удивительно тёплым, первоцветы, пробуждаясь от заморозков, неуверенно вскидывали нежные головки.       Солдаты высыпались на построение, как град в мае, — строго по расписанию, яростно сминая нежные травы под собой. Устало глядели друг на друга, будто пытаясь задержать лица в памяти, отсрочить тот неизбежный миг, когда другой человек превратится в имя на нашивке.       Леви без особой спешки ходил перед ними, бросая пристальный взгляд на каждого. Не запугать — поздно уже; не найти того, кто станет временной, его личной жертвой, — это вообще крамольная глупость. Взглядом, одним лишь взглядом, собрать их, заставить вскинуть головы, выпрямить спины. Никаких приказов. Приказы — для крикунов и идиотов. Здесь надо смотреть в самое нутро, чтобы у каждого солдатика там, внутри позвонка, образовался гибкий штырь. — Если вы не ловили на собрании ворон, — говорит Леви тихо, и все замолкают. Даже две звонкие синички, что прыгали в кронах дерева, — то должны были уяснить: вылазка скоростная. У нас есть определённый пункт, куда надо успеть. Решите замедлить, — позволяет себе холодную усмешку, — уверен, титаны будут счастливы составить вам компанию. — Что делать в экстренных случаях? — сухо спросила Микаса.       Он прощупывает её хмурым взглядом, отмечая, как напряжены крепкие мышцы. Волнуется. — Подать сигнал остальным. Строй будет плотный. У каждого рядом, как минимум, двое. — Леви медленно проходит вдоль рядов, поправляет куртку, вглядывается в лица солдат, в золотисто-розовое закатное небо. Завтра кто-то из вас умрёт. Может быть, я. Но это — завтра. — Ситуации, где кто-то может остаться один, исключены. Но, — Леви сделал паузу и серые глаза сверкнули, словно молния блеснула на пасмурном небосводе, — если вам не повело, то возвращаться не станем. Риск слишком велик, а положительный результат окажется невиданной удачей. Мы здесь в такие не верим. А теперь тридцать кругов. Возьмите утяжелители. Ещё один вздох, будет пятьдесят кругов. — Да-а, сэр.       Он вскидывает голову и смотрит на пушистые облака, белые, сияющие изнутри. Первый круг отряд бежит молча, будто позволяя капралу, вдоволь насладиться этой редкой тишиной, а потом, словно щёлкают затворы, и весь двор погружается в звучный неудержимый звон. Топают солдатские сапоги, кто-то недовольно ругается, когда его обгоняют, звенит сдавленный смех. — Армин, тебя обгонит кадет-первогодка. Беги быстрее.       Леви провёл рукой по плечу, стряхивая случайно упавшее на куртку пёрышко. Птицы свили гнёзда под самой крышей, безобразники. Теперь везде то дерьмо, то перья. — Браус, чёрт тебя подери, хватит срезать круги!       За спиной там, где были деревья, послышалась суета и недовольное лошадиное ржание. Леви обернулся и сразу же ощутил тяжёлую усталость у самой груди. Нет, ну, когда она уже прекратит издеваться над его далеко не гранитным терпением?       Лошадь, которую он прекрасно знал, чёрная с аккуратным пятнышком на вытянутой морде, стараясь игнорировать происходящее вокруг себя, мирно рвала траву, и вечернее солнце отражалось огнём в её смоляных глазах. Леви давненько не видел эту кобылу и испытал лёгкое, трепетное чувство, идущее откуда-то глубины сердца и обрывающееся на кромках реальности.       Дурацкий приступ меланхолии.       Скоро будет год. Пора бы уже и привыкнуть.       Проводив строгим взглядом рядовых, идущих на очередной круг, Леви двинулся к деревьям, с каждым шагом чувствуя, как меланхолия остаётся там, за спиной, а впереди только привычное раздражение.       Альбур не умеет ездить на лошади. Леви понимает это ещё на подходе. По её странным движениям, по трясущимся рукам, по испуганному взгляду. Всякому животному надо показывать, кто тут хозяин, и если не сможешь, то и уважать не станут. Она так не может. Дрожа, касается гривы, молебно заглядывает в глаза.       На Гретхен были узкие бежевые штаны и просторная белая рубашка с широкими рукавами. Оранжевый свет солнца, путаясь в тканях, делает их почти прозрачными. Лошадь упрямилась, била копытом землю, сминая короткие молодые травы. Леви подошёл ближе и стал, чуть вскинув бровь, наблюдать за очередной попыткой забраться на лошадь. Вдруг, когда нога Гретхен уже была в стремени, животное, дёрнулось вперёд. Девушка, взмахнув руками, с грохотом повалилась на землю. — Кто тебе разрешил? — строго спросил Леви.       Она лежала на земле, раскинув руки, и ему пришлось смотреть на неё сверху-вниз. Гретхен поднялась, скрестив ноги, села, потянулась за блокнотом. — «я падаю без разрешения»       Леви сложил руки на груди и посмотрел на лошадь. — Кто позволил тебе трогать её?       Гретхен вздохнула и склонила голову на бок, позволяя волосам упасть на лицо. — «Ханджи»       Внимательно смотрит на него. Поймёт или нет. Леви отводит взгляд от написанного, принимая её ложь. Гретхен разочарованно опускает плечи. Иногда ей, честное слово, хочется, чтобы он понял, какая она и случился назревавший яркий взрыв, поглотивший прежде всего её. Но Леви снова не замечает. — Ты же не умеешь.       Гретхен фыркнула и мотнула головой. Упрямая, как эта кобыла. — «Я научусь» — В самом деле?       У него совершенно нет настроения с ней спорить, и Гретхен что-то быстро пишет в блокноте, закусив губы, и Леви смотрит на неё, даже не фокусируя усталый взгляд.       Но Гретхен вскакивает на ноги, едва не подпрыгивая резиновым мячиком, перед его глазами.       Цветущая липа. Ребристые соты. Шероховатая на языке сахарная кашица. Спокойное вечернее солнце приглаживало её рыжие волосы. Мягкие. Медовые. — «Эта лошадь стояла в самом конце конюшни. Ей было грустно. Ведь нет ничего плохого в том, чтобы позволить ей погулять?». — Это Редиска. Человек, который был её хозяином, умер. И тебе не следовало, — он запнулся. Какой-то древний страшный ритуал: хоронить с человеком всё, чем он владел. Лошадь не виновата в том, что. Втомчтооннесправился. — Ладно. Чёрт с тобой.       Она кивнула и вернулась к лошади. Боязливо погладила по блестящей шее и, подтянувшись, забралась в седло. Лошадь недоверчиво вскинула морду. — Оруо был тот ещё болтун. Лошади этого не хватает. Животное должно понимать, что есть всадник, — порекомендовал капрал, смотря на то, как растерянно озирается Гретхен. — Не можешь говорить, хотя бы напряги ноги. И подвинься. — Леви подошёл ближе и тыльной стороной ладони бесцеремонно хлопнул Гретхен по бедру. — Твоя огромная задница свисает с седла. Выпрями спину. Смотреть тяжело на эти потуги.       Гретхен вспыхнула и заёрзала в седле, — лошадь отнеслась к этому с долей презрения и тут же заржала, пытаясь выскользнуть. Она подняла голову и, звучно фыркнув, тряхнула туловищем, задние ноги чуть согнулись. — Этой кобыле проще сесть на шпагат, чем выдержать твою персону. В чём-то я её даже понимаю.       Смехотворные попытки слезть и не расшибиться его сразу утомили, как хозяина утомляет пёс, что никак не может толкнуть лапой дверь и раздражающе скребёт её коготками. Леви, уже смотря на солдат, протянул руку. Саша срезает круги снова. Безобразие. Гретхен осторожно касается его плеча и, сжимая пальцами, слезает вниз. Целую секунду — хорошо ведь, что не больше, и секунды было слишком много, — он ощущает её ладонь на своём плече. Не отдёрнула. В этот раз — не одёрнула. — «кто такой Оруо?» — Это… — он смотрит себе под ноги, прохладный ветер трогает чёрные волосы, — тебя не касается. — «Это твой друг? Где он?» — Там же, где и все.       Хлопая ресницами, Гретхен глядит на него, ожидая то ли долгого рассказа, то ли скандала. Лошадь же радостно тянется к траве и, срывая её, кажется, даже улыбается. — Оруо гладил Редиску по морде тыльной стороной ладони. Попробуй       Качнув головой, Гретхен отступает назад и косится на кобылу, как на верного врага. Самодовольная кобылья морда видится ей довольно опасной и злобной. Если бы не упрямство и любовь ко всему, что сотворила природа, Гретхен уже бы развернулась и ушла. Обычно животные принимали её более радушно, и от непривычки Альбур испытывала весомое смятение. — Она руку тебе не откусит. Смелее.       Нетерпеливо Леви схватил её ладонь и, скрестив пальцы (свои шершавые, с плотными мозолями, и её прохладные), прижал обе руки к гладкому лбу кобылы. — Не страшно, да? — твёрдо спросил он, сжимая ей ладонь.       Повернул голову и увидел покрасневшее лицо Гретхен, испуганный тревожный взгляд. Её рука вдруг ослабла, словно стала совершенно не нужной.       У неё такие светлые глаза, что он смотрит словно на стекло, вглядываясь в мутное глубокое дно, полное чего-то опасного и закрытого ото всех. В контрасте с широкими коричневыми бровями её глаза, точно напылённые серебром, выглядели необычайно притягательно.       Мучительно долго смотреть в воду. Опустить голову в самый омут. Больше не жить. Свет, отражённый в серебре, блики закатного солнца на водной глади. Снится ли спасение утопленнику?       Гретхен легко сдувает с лица тяжёлый медный локон. Как с шелестом переворачивается страница книги, предваряя начало главы. Леви разжимает пальцы, отпуская её прохладную ладонь, и руки зависают в воздухе, словно не зная, как же дальше быть. Гретхен подхватывает руку и осторожно, как раненную, прижимает к груди.       Солдаты, переводя дух, останавливаются, завершив круги. Солнце блестит в каплях их пота, в ясных глазах, среди свежей зелени ещё совсем молодых деревьев.       Леви бросает взгляд на Гретхен. Он всегда предпочитал стоять на берегу, а не прыгать с головой в омут.       Поэтому — никогда больше.

***

      Повстречал крестьянин на своём пути знатного мужчину, облачённого в красивые одежды. Узнал мужчина, что у крестьянина накануне родился ребёнок, и говорит: — Возьми меня ребёнку в учителя. Я обучу твоего ребёнка хитрости, станет он богат и могущественен.       Крестьянин его спрашивает: — А кто ты такой? — Я — Дьявол. — Нет, — отвечает крестьянин, — ты соблазняешь людей на грех и губишь их души. — То есть, он свалил из дома, потому что беден, но отказался от богатств для ребёнка? — скептически поинтересовался Леви.       Он сидел на деревянном столе и наблюдал за тем, как мать разливает по мискам горячий суп.       Кушель двигалась медленно, но всё делала с привычной ловкостью, её тощий силуэт плавно двигался среди плотных слоёв пара. — Получается так. Но на самом деле, — Кушель перемешала остатки в кастрюле, пытаясь выбрать больше овощей, — в действительности всё куда проще. Этот мир настолько жесток, что даже дьяволу тут нечего делать. А если бы он появился среди всех этих помоев, то рассмеялся бы и сразу же исчез.

***

      В дверь с шумом постучались.       Ханджи, до этого момента внимательно изучающая собственные рисунки, вскинула голову и звучно велела входить. Взгляд так и остался направлен на чёрные грифельные контуры, серые неаккуратные штрихи, крошечные циферки, рассмотреть которые можно лишь под лупой. Вот для кого она так делала? Зачем? Ханджи так и эдак вертела рисунок, силясь разглядеть свои же каракули. Рука титана — 2 м. Шея — 0,5. Или это не шея, а шаг? Мелко как-то.       Дверь наконец раскрылась и Ханджи, массируя затекшую шею (свою, читатель, свою), повернула голову, готовая к бурной словесной баталии, как мать, желающая срочно поделиться очередным посредственным свершением заурядного чада, но так и застыла с открытым ртом.       На пороге стояла Гретхен. Руки прижимают к груди блокнот. Рыжие волосы заплетены в тугую косу, только возле ушей торчат колечки кудрей. Она огляделась по сторонам и улыбнулась так, словно Ханджи накануне пригласила её посмотреть перестановку в кабинете. Задержалась взглядом на полке, где в жутком беспорядке стояли книги, бумаги, банки и даже алюминиевая кружка. Зоэ медленно моргнула и, будто очнувшись, хищно улыбнулась. — Наконец-то ты ко мне заглянула. Давно пора!       Она бодро подскочила и, схватив Гретхен за руку, втащила в свой кабинет. — Чаёк? Воду?       Ханджи оглядела кабинет в поиске посуды. Схватила с полки ту, алюминиевую, поглядела на неё, понюхала даже, сморщив нос. — Н-да, — кружка полетела в мусорку. — Хотя, может, есть шанс очистить, — майор задумчиво посмотрела себе под ноги. — А ты чего? Скучно стало? Эрвин совсем замучил?       Смешок. Гретхен не шевелилась. Она не знала, на что отвечать и как реагировать. Зоэ выглядела как ухабистая бурлящая река, готовая вот-вот вырваться из своих берегов. Вздымающаяся, грузная сила, томящаяся внутри жилистого тела, сдерживаемая лишь… да ничем. Это было так чуждо Гретхен, что, наблюдая за порывистыми движениями майора, ощущала себя придавленной глухой каменной глыбой. — И всё-таки… зачем заглянула?       Ханджи смотрела на неё, хлопая сверкающими карими глазами, и Гретхен поняла, что дальше тянуть не стоит. Она вздохнула и положила блокнот на стол. — «я брала лошадь, и сказала, что вы мне разрешили. Но это не так. Извините» — Лошадь? — непонимающе моргнула Ханджи. — Ой, что, уже прикрываешься моим именем? — она звеняще расхохоталась. — Леви говорил нам, что ты с хитринкой, а… вот оно как. — «Я шла по двору мимо конюшни и мне показалось, что ей одиноко. Но там никого не было. А потом, когда я пыталась влезть на неё, Леви спросил, кто разрешил. Простите». — Ай, глупости! — Зоэ постучала пальцами по столу, внимательно смотря на Гретхен. И, как по щелчку, её взор вдруг стал строгим и прицельным, так, что у Гретхен замерло сердце. — Не надо ничего делать без разрешения, ясно?       Альбур отвела взгляд. Ханджи, скрестив руки на груди, хмыкнула. Занятно. Она, обладая от природы неплохим чутьём и тягой к знаниям, легко заметила, как на лице Гретхен промелькнула тень недовольства. Зоэ, качнув головой, усмехнулась. — Кажется, тебе не нравятся даже самые маленькие замечания, верно? Ты была бы ужасным солдатом.       Гретхен слабо улыбнулась. — «Леви говорил мне это» — Слушай, — вздохнула Ханджи, — пока ты не сделала ничего плохого… — Гретхен вздрогнула и закрыла глаза. — Но постарайся сдерживать себя.       Не открывая глаз, Гретхен тянет руку к карандашу. Почерк получается кривым и запутанным. — «я извинилась» — Да-да, — кивнула Ханджи.       Что было в этих закрытых глазах, брошенных фразах и скрещенный на груди руках? Принимает любой упрёк как ядовитый кинжал — с болью и терзающими муками. Агрится злобным маленьким зверьком. — А я тут делами занималась, — со вздохом возвестила Зоэ, решив, что тишины для неё достаточно. — Хочешь расскажу?       Грехтен кивает. Не потому что хочет, а потому что Зоэ Ханджи склонилась к ней так близко, что от потока густой животной энергии стало практически нечем дышать. — Вот, гляди, — Зоэ даёт ей рисунки, попутно проверяя верный ли порядок. — Я стараюсь фиксировать данные по каждому девианту. Это… титаны, которые отличаются от других, они более развитые, — бегло пояснила она. — У Моблита рисунки получше, конечно, но он не за всем успевает. Видишь заштрихованные места? Я помечаю части их тел, куда мы атаковали.       Гретхен села на стул и пролистала несколько страниц. Почти у всех титанов были заштрихованы ноги и шея. Открыла очередную картинку и замерла. В отличии от остальных, у этого титана были прорисованы мышцы, а штрихи покрывали всё тело. Гретхен подняла голову и вопросительно посмотрела на Ханджи. — Женская Особь, — мрачно пояснила майор. — Может, ты слышала, мы поймали её в Стохесе. — Гладкий, сверкающий кристалл и юное лицо, скрытое за ним. Ханджи нервно скривила рот. — В каком-то смысле.       Помня о военной тайне, Ханджи не могла рассказать больше. Заметив, что Гретхен всё ещё смотрит на рисунок, добавила: — Мы с ней неплохо так намучились.       Гретхен облизнула губы и положила рисунок себе на колени. И снова странное ощущение, словно перед ней приоткрылась дверь, но оттуда никто не вышел, только запахло необъяснимо другим воздухом.       Она, не моргая, посмотрела на Зоэ и протянула ей блокнот. — «Кто такой Оруо?»       Ханджи оторопела. Ну не могла же она… Невозможно. Майор пристально посмотрела в голубые глаза Гретхен, силясь понять, могла ли девушка так быстро всё раскусить, а потом, словно встряхнувшись, рассмеялась. — Перед вылазкой мозги набекрень! Про Оруо тебе Леви сказал, да? А я уже подумала… — «Что?» — Да глупости всякие.       Тёмно-карие, блестящие, как гладкий каштан, глаза чуть сузились, смотря на рисунок. Гретхен вздрогнула, словно, отродясь не видя титанов, ощутила их разрушительную силу, эхом проникающую сквозь кабинет. Дёрнулась, сбрасывая с себя лёгкий озноб. — «Это она его убила?»       Ханджи медленно моргнула. Прошла к шкафу, вынула два стакана, плеснула в оба воды. Нет смысла скрывать. Не от неё, так от других. Она всё узнает. Так даже лучше. Пододвинула стакан к Гретхен. — Почти год прошёл, но до сих пор ни хрена не ясно. Хороший был отряд, лучший, честно говоря. — Ханджи говорила, не смотря на Гретхен. — Он их сам отбирал, каждого. Я была рядом с Эрвином впереди строя, а Леви и его отряд в центре. Знаю только, что они, встретив эту тварь, оказали ей должное сопротивление, и всё… Он мне потом сказал, что трупы их лежали по одиночке. Выходит, каждый с ней бился. Леви только недавно отходить начал, даже отряд себе новый взял. — «если то был его отряд, то почему Леви не было рядом?» — На вылазке нельзя всё проконтролировать, — с грустью ответила Ханджи. — «Он был ответственен за них» — Ты не понимаешь, Грет, — звонко воскликнула Ханджи. — Ты рассуждаешь в иной плоскости, как и те, кто не был там, за Стеной. Тогда мы встретили умного и сильного врага, и не смогли к этому нормально подготовиться. И никто бы не смог. Титаны непредсказуемы, опасны и жестоки. Представь огромную силу, что более всего жаждет тебя съесть. А теперь добавь этой твари рассудок.       Гретхен медленно провела ладонью по стеклу стакана, всматриваясь в прозрачную воду. Она никогда не была за Стеной, да и не стремилась. В мире слишком много боли и терзаний, чтобы, провоцируя судьбу, ещё больше лезть на рожон. Ведь были трагично оборванные жизни, что могли бы длиться и дольше, если бы не призрачная надежда отыскать свободу. Гретхен не знала, какая свобода манит человека на смерть, но верила в то, что у всего найдётся оправдание. Даже у самое мрачного кошмара. — «Почему вы это делаете? Неужели вас это не пугает?» — Скорее злит, — усмехнулась Ханджи, — очень сильно злит.       Ночь уверенно опускалась на улицу, и за окном было уже черно, только, мерцая, светили звёзды. Смотря на отражение в тёмном стекле, Гретхен видела своё белое лицо и шею, прикрытую высоким воротом рубашки.       Шрам на шее её очень злит.       Очень сильно.       Гретхен усмехнулась уголками губ. Кто знает, может, они не такие уж и разные, и Леви сможет понять её куда быстрее, чем сам думает: достаточно просто переждать бурю.       Она встаёт и, крутя карандаш меж пальцев, идёт к двери. Ханджи смотрит ей в спину, задумчиво закусив губу. — Зачем тебе это? — серьёзно поинтересовалась она. Ни капли задора или веселья. Требовательный глас. — Почему спросила про Оруо?       Гретхен опускает голову и, смотря вниз, крепче сжимает в пальцах блокнот, Зоэ понимает, что она не ответит.       Слишком много отвечать.

***

      Шёл крестьянин дальше, и шли ему навстречу три прекрасные девы. Были на них белые наряды и тиары на головах. Подивившись красоте их, крестьянин поклонился. — Возьми нас ребёнку в учителя, — молвили они хором. — Я обучу твоего ребёнка стойкости. — Я обучу твоего ребёнка храбрости. — Я обучу твоего ребёнка мудрости. — А кто вы? — спросил крестьянин. — Мы — святые. — Нет, не дам я вам своего ребёнка. Вы дарите людям надежду, но никогда не помогаете.       Леви замер с ложкой в руке и, покачнув её, спросил: — На хрена святым ребёнок? — Леви, это же сказка! И где ты понабрался таких слов? — И почему Сина обещает обучить мудрости? — проигнорировав восклик матери, допытывается он. — Как хранительница центральной Стены, она охраняет короля и всех, кто ему служит. В замке много учёных и благородных людей. — Уверен, объяснения и для остальных обещаний есть. Но всё-таки, зачем святым ребёнок, который не нужен родному отцу? — Милый, — Кушель подошла и потрепала его по чернявым волосам. — Иногда ведь семья не может сберечь нас от всего зла, и порой в минуту беды помощь приходит от совсем чужого человека.

***

      Леви поднялся по лестнице и, ещё не свернув в коридор, услышал шаги. Сбавил темп. По вечерам делать в коридорах просто нечего. Те, кто дежурил сюда не поднимались, а спальни рядовых были этажом ниже. Леви слышал мягкие женские шаги, торопливые и уверенные.       Ступил на рыжевато-красный ковёр и ощутил, как ему в лицо дыхнуло горячей июльской травой, горькой полынью, душистым чабрецом. Поморщился, махнув перед лицом ладонью, и глянул на Гретхен. — Ты тут, что, с кадилом ходила? Почему так пахнет?       Она прижалась спиной к стене, достала блокнот. Подняла ногу и написала, придерживая блокнот коленкой. — «я делала отвар. Не думала, что будет так пахнуть» — Открой окна, — велел капрал. — Надо проветрить коридор.       Сощурил глаза. Гретхен не торопилась уходить. Стояла, смотрела на него, чуть покачиваясь. — Ну? — он вскинул голову, — что-то ещё, Альбур? — «Я слышала скоро вылазка». — Хочешь удачи пожелать? — усмехаясь, поинтересовался Леви. — Оставь до другого случая.       Прошёл мимо, чувствуя, как она пристально смотрит на него. Пара шагов. Гретхен стояла за его спиной, опустив руки, задержала дыхание, словно воздух в его присутствии становится жаровней.       Леви не знал, что говорить человеку, который остаётся внутри. Тому, кто ни разу не смотрел в лицо ужаса и не терял своих товарищей, потому что их просто съели.       Просто съели.       аха-ха-ха.       Леви качнул головой, отбрасывая в сторону лишние мысли: на вылазку лучше идти без спонтанных тревог. — Иди спать, Гретхен. Тебя всё это никак не касается.

***

      Вышел крестьянин к лесу, и из тёмной чащи появилась костлявая женщина в чёрных лохмотьях. Она выглядела так плохо, что крестьянин поделился с ней краюхой хлеба. — Возьми меня ребёнку в учителя, — попросила женщина. Я обучу его целить раны и он станет известным лекарем. — А кто ты такая? — Я — Смерть.       Подумал крестьянин, что Смерть всех уравнивает и никогда не лжёт, да и согласился. — Так себе сделка, — заметил Леви. — Смерть многих забрала. Недавно вот старик из дома напротив коньки отбросил. — Старика погубило пьянство, — парировала Кушель. — Смерть лишь проводник. Она не влияет на судьбу. — Допустим. — И всё же, видок у тебя недовольный. — Я скорее удивлён, ма. Обычно в сказках герою обещают свадьбу на прекрасной принцессе и прочие блага, — Леви неопределённо покачал рукой в воздухе. — Ишь, какой романтик! — засмеялась Кушель. — Но разве я говорила, что у крестьянина родился сын? Понимаешь, Леви, у него родилась прехорошенькая дочка.

***

      Перед вылазкой день всегда слишком долгий, до самых краёв заполненный, кажется, даже чужими чувствами. Приступы сердечной меланхолии, напрасные тревоги. В сотый раз проверить амуницию. Уточнить построение. Поговорить с конём, — да, просто поговорить, прижавшись лбом к его морде.       Бояться он отучился давно, но голову ведь не потерял: остались обычные земные тревоги. Все ли успеют? Когда появятся титаны? Сколько человек вернётся?..       Леви снял куртку и сел за стол, намереваясь доделать бумажную работу. Свет луны отражался в коричнево-алой поверхности давно остывшего чая. Из коридора, не смотря на распахнутые окна, до сих пор тянуло травами.       Капрал, откинувшись на спинку стула, пробежался взглядом по документу. Отметил про себя детали и, напряжённо вскинув голову, бросил взгляд на дверь.       Мелькнувшая тень,       лёгкий стук, —       как и тогда.       Он решительно распахнул дверь и сразу же посмотрел вниз. У порога лежали две свёрнутые бумаги. Возвращаясь в кабинет, Леви развернул первую — пузатую, в прозрачных пятнах жира, — и на свет появился золотистый ароматный пирожок, пахнущий ещё горячей, хорошо просоленной картошкой.       Мама хорошо готовила картофель. А, может, ничего другого и не было. Покупали немного, прятали по жилищу, взволнованно проверяя, чтобы не отсырело, не пустило ростки. Мама варила овощной суп — картошка и редиска; тянули его на несколько дней, каждый раз чуть подогревая, и он даже, помнится, пах вкусно. Точно вкуснее всего, что будет после. И картофель никогда уже не будет таким душистым, как тот, что готовила мама, насвистывая ритмичную песенку на их ничтожной кухне. …А где теперь мама? Где же и он сам?       Вторую бумажку Леви развернул только, сев на стул.

«здравствуй! Скажу сразу, твоё молчание терзает меня. Тебе известен факт моей биографии и не думаю, что в мире есть что-то, что может ухудшить сильнее твоё отношение ко мне. Почему ты до сих пор не спросил меня об отце? Меня это так мучает, Леви! Ты знаешь, что толкало меня сюда и почему я была так нетерпелива. И молчишь. Я ловлю в молчании презрение»

      Даже через бумагу он чувствовал её агрессию. Прекрасно видел, как торопливо она это пишет, оскалившись.

«Леви, могла ли я раньше там, в магазине трав, поведать тебе о том, кто мой отец? Тебе противны кровные узы, что соединяют нас? Нет на земле большей ненависти, чем у меня к нему. Не осуждай меня за то, что я не говорила тебе правду. Ты бы не понял. Никто бы не понял. Ты был чужим, странным, злым, я словила тебя, как удачу, за хвост. Иногда смотрю на тебя и вижу, как удаляется даже крошечный шанс узнать, что ты прячешь внутри себя. А что касается этой работы, то предложение Смита смутило даже меня. Слово даю, что буду работать и не лениться. Эрвин не пожалеет. И ты тоже. Честно сказать, мне даже нравится, как всё складывается. Эрвин, когда диктует, много бродит по комнате и это так медленно, что я могу смотреть в окно. Мне нравится наблюдать, как этот крепкий человек позволяет себе оговориться или уточнить, как на бумаге будет лучше смотреться то или иное выражение. Я словно отодвигаю камень и мне открывается чудесный вид.»

      Конечно, у неё было своё и, очевидно, сдержанное мнение о командоре, составленное из его образа, сплетённого слухами — светловолосый кремень, что словом губит солдат. Отличный образ. Честное слово. Леви иногда даже восхищался.

«Я не выдержала, прости, и поговорила с Зоэ, она рассказала мне про твой отряд. Только не злись. Я вижу, как ты хмуришься, но не надо. И если наступит время, когда тебе понадобится поговорить с тем, кто не будет перебивать, ты знаешь, где меня найти. Адрес на обороте.»

      Леви, вскинув тонкую бровь, перевернул лист. Курсивом она вывела адрес штаба Разведки. Невозможная.

«PS. пирожки просто отличные. Поешь»

***

      И стала дочка крестьянина ученицей Смерти. Обучила её Смерть, как и обещала, исцелять раны и спасать жизни. Но был у них строгий уговор: если Смерть стоит у головы больного, значит, его можно лечить, а если в его ногах, то это уже её собственность.       Выросла девочка и стала бродить по свету, помогая людям. Скоро все прознали о её удивительном даре: никогда не ошибалась она и всегда знала, кто умрёт, а кто нет.       И жил в том королевстве старый солдат, прослуживший верой и правдой целых двадцать пять лет. Он был честный и смелый человек, но король отплатил ему всего тремя монетами. Вскоре старые травмы совсем измучили солдата. Денег у него не было, и местные лекари не желали лечить его. Тогда, услышав о девушке, что может излечить любую хворь, он отправился на её поиски. Три дня он скакал без еды и отдыха, но в итоге, забредя в деревню, отыскал дочь крестьянина. Как увидел, сразу же же полюбил её. И девушка тоже полюбила его, уж больно хорошее у него было лицо и добрые глаза. — Вообще не удивлён, — вздохнул Леви. — Сказка не будет так прекрасна, если в ней не будет места любви. — Да они даже не поговорили, мам. Вдруг у него трое детей, а она — сифилитичка? — Ты слишком умный, — хихикнула Кушель. — Нет у неё сифилиса.       Он недовольно чешет лоб. И Кушель, смеясь, как совсем ещё девочка, обхватывает прохладными ладонями его круглое лицо, и крепко целует в макушку. — Ну мам.       Смотрит на неё, чуть склонив голову, будто предостерегает. Кобальтовый взор его не по годам зрелый, хмурый, Кушель может лишь боязливо вглядываться в лицо сына, различая в нём черты их проклятого рода, — креплённые нити судеб мягко легли на её ребёнка и отпечатались на нём так сильно и хорошо, что ничего не изменить.       Сто лет аккермановсого одиночества. …тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено… И прочее, и прочее. Кушель прижимается губами к его лбу. Пахнет ребёнком. Кислые, крепкие яблоки, и горячее, густое молоко. Она бы за него умерла.       Она бы умерла.       Она бы       умерла.       Осмотрев солдата, девушка поняла, что он очень болен. Смерть стояла у него в ногах. Но уж больно он ей приглянулся и не могла она позволить, чтобы Смерть забрала его. Поэтому она развернула кровать, и Смерть оказалась у него в голове. Солдат быстро пошёл на поправку. — А девчонка та ещё обманщица, — выпалил Леви, скрещивая руки на груди. — Мне нравится её хитрость. Такая явно не пропадёт.       Разозлилась Смерть, схватила девушку и потащила её далеко-далеко в горы. Там была тёмная пещера, где горели сотни и сотни свечей. Одни были высокие, а другие уже догорали. Смерть сказала: — У нас был договор, а ты его, девочка, нарушила. Не стану я терпеть такое. Эти свечи — людские жизни. Вот — твоя.       И указала она на такой маленький огарок, что сердце у девушки сжалось. Она взмолилась пощадить её, горько заплакала. Смерть искренне любила девушку, но уговор был дороже всяких чувств. Огарок, потрескиваясь, догорел, и дочка крестьянина упала замертво.

***

      Прочитав письмо, Леви безэмоционально сложил бумагу. Отрыл ящик стола и аккуратно положил письмо туда. Закрыл, возвращаясь к рутинным делам. Спокойно продолжал листать недавно пришедшие документы, и через несколько минут откинулся на спинку стула. Вздохнул.       Уверенным жестом оттолкнулся от стола, встал на ноги. Стояла глубокая ночь и в кабинете был лёгкий полумрак. Леви взял блюдце со свечой и, посветив на шкаф, отыскал деревянную шкатулку с дурацким облаком на боку. Ещё один очевидный приступ меланхолии. Шкатулку дарил его отряд пару лет назад, дарил на какой-то ничего незначащий праздник.       Леви провёл пальцами во волнистому контору шкатулки, испытывая смутные чувства, что словно морозный туман окутывали его. Он открыл замок и вынул из нутра шкатулки катушку с тонким, но крепким шнурком.       Вернулся к столу. Достал из ящика два письма и, прижав их друг к другу, перевязал крестом.

***

— Значит, от Смерти не уйти? — лаконично резюмировал Леви. — Бабушка, когда рассказывала эту сказку, говорила именно так. Но… мне кажется, что тут другое. Все, конечно, равны перед Смертью и наступит час, каждый с ней встретится. Но сказка ведь про Судьбу, — уверенно выпалила Кушель. — Может, если бы крестьянин не ушёл бродить по свету, то не встретил бы Смерть, и всё бы было иначе. Да, — кивнула она самой себе, — это Судьба.       И маленький Леви, ещё умея улыбаться, свободно и легко, усмехнулся, глядя на абсолютно счастливое лицо матери. Завтра она вытащит из своей бесконечной закромы очередную чудную сказку и расскажет ему лучше, чем смог бы искустный менестрель.

***

      Сидни неохотно проснулся из-за настойчивого стука в дверь. Секунду, скрипя зубами, смотрел в потолок, думая, стоит ли открывать, или негодяй сам додумается и свалит. Кто-то тарабанил так сильно, что трясся и без того хлипкий замок.       Он спал, как и всякая прислуга, в комнате на первом этаже и из-за тёмно-зелёного плюща, плотно обвившего окна, было сложно определить время, но Сидни был уверен, что на часах нет и пяти. И какой идиот?.. Он нахмурился и, откинув одеяло, прошёлся к двери. — Кто там?! — Сидни! — отозвалась Лина звонким, почти визгливым голоском. — Открой. Это срочно!       Вздохнул. Вряд ли день будет хорошим. Открыл дверь, и не успел и слова молвить, как Лина, нервно сминая ладони, прошла в комнату. На ней была белая ночная рубашка с трогательной шнуровкой на груди, волосы распущены. Сидни, привыкший к тому, что Лина старалась наряжаться в пышные, прелестные платьица, удивлённо вскинул бровь.       Она быстро оглядела его скромное жилище и, тяжко вздохнув, опустилась на край кровати. Та тут же скрипнула ей в ответ. Лина украдкой вытерла блестящие глаза и, моргая, посмотрела на Сидни. Усмехнулась. Парень только понял, что был в одних трусах, и, закатив глаза, содрал с кровати одеяло, обернулся как в тогу. — Если ты от скуки пришла… — начал он и тут же осёкся, потому что Лина никогда бы просто так не завалилась к нему. Их ненависть друг к другу была потрясающе взаимна.       Девушка, вскинув голову к серому потолку, жалобно простонала. Звук шёл из самого её нутра, будто томился и раньше, готовый в любой момент прорваться. Сидни невольно напрягся всем телом, словно готовясь к атаке. — Густав не ночевал дома, — очень тихо сказала Лина и, прижав раскрытые ладони к лицу, громко всхлипнула. — Он исчез.