Свято место.

      Небо цвета драгоценного ларимара, нежное и прекрасное, сохранило в себе лёгкое сияние полуденного солнца и жемчужно-серые пушистые облака. Иногда откуда-то снизу, словно с края земли, поднимались чёрные горластые птицы и, расправив могучие крылья, летели на запад, свободные и сильные. В воздухе пахло первоцветами, истосковавшейся по солнцу травой и терпкой хвоей — до леса, густого и изумрудно-зелёного, осталось несколько вёрст. Весна открывала себя солдатам со скромностью юной девы, — смущалась, приподнимая фату из следов ещё тающего кое-где в тени деревьев снега и довольно прохладного ветра. Мир едва возвращал себе привычное очарование и был ещё взволновал долгими зимними холодами.       В утомительной дорожной качке Гретхен к своему стыду находила источник мучитетельной скуки.       Она лежала в неудобной тесноте, прижав колени к животу, и видела только узкую линию света. Изредка доносилась солдатская речь. В целом вылазка на первых порах оказалась вещью удивительно тоскливой, да и из-за размеренной качки к волнению пред неизвестным добавилось тривиальное желание спать. Да простят её все солдаты и капрал, которому такое вряд ли пришлось бы по вкусу, но Гретхен, словно чувствуя себя в колыбели, впадала в вязкую дремоту. На краю реальности её удерживало лишь паническое осознание ситуации.       Итак, она за Стеной.       Новый мир пока демонстрировал ей лишь плотно сжатые зубы: узкая полоса света в щели скамьи, и их клацанье — иногда Гретхен вздрагивала, прислушиваясь к стрекоту птиц. Думала, были ли здесь те птицы, которых она кормила на базаре, или, обретя свободу, они навсегда отреклись от людей.       Улавливая скудные крохи незнакомого мира, Гретхен ощущала глубокий восторг, который был столь близок к ужасу, что становился неотличим. Она старалась не думать о том, где находится. Нога, расцарапаная об шершавую крышу, настойчиво болела, приходилось щупать её рукой, вытерая капли крови. Но чужой мир всё же приводил её в некое оцепенение. Земля, давно не знающая человека, и Гретхен, отдаваясь своим чувствам, откликалась на её зов. Закрыв глаза, она заставила себя дышать ровнее, слышать звонкий голос птиц и треск веток. Когда пришёл покой, повозка вдруг взлетела в воздух и перевернулась мелничьим колесом.

***

      Рикард, удобно усевшись крупным телом на скамье, сведя брови — нарочито хмурый взор балагура, глядел по сторонам. Он был не самым отважным солдатом, но благодаря крепким нервам и навыку быстро зашивать раны оказался просто необходим во время вылазок. Раненых, сломленных, разобранных давали ему в руки, словно приносили рваные детские игрушки. Иногда они даже возвращались в строй, но чаще не было ни времени, ни покоя, и Рикард совершал то, чему за время службы научился лучше всего: проводил шершавой ладонью по лицу, закрывая глаза мертвецу.       Повозкой управлял невысокий парень — Люкка: звонкий девичий смех, золотистые волосы, собранные в хвост, щербатая улыбка ребёнка, шрам, перечеркнувший лицо от глаза да уголка рта — де пейраковская печать. И абсолютно наглая авторская отсылка.       Но Люкка был ранен в старом (первом) бою и тогда, вернувшись, от ужаса некоторое время не мог нормально есть: ложкой никак не попадал в рот. Но справился, наловчился, снова ел, спал, смеялся.       Девятнадцать лет. Ребёнок, у которого нихуя, кроме шрама. Люкка, закусив спичку, натягивал тугие поводья.       Пятнадцать минут вылазки. Ровное поле. Если забыться, то можно даже насладиться дорогой. Как качается на ветру высокая осока, как дрожат белые головки ландышей, как поднимается в воздух коричневая сухая земля, встревоженная прошедшими людьми. Они когда-то тут жили-были, но сейчас природа уже о них позабыла. Успокоилась, люди — упокоились. Тёмно-зелёный, как нефритовый, лес приоткрывает своё мрачное нутро, и вначале только слышно, как дрожит земля, а потом видно: бледный, лохматый, как чучело соломенное, титан.       Выпускайте ракету. — Эх, какой маленький, — гаркнул Рикард и посмотрел на скачущего рядом солдата. — Угощу тебя хорошей выпивкой, если прикончишь его поскорее. — Отвали, Рик, — процедил сквозь зубы Даррен.       Он ненавидел свою роль в этом дерьме. Люто ненавидел. Когда-то давно, три чужие жизни назад, Даррен ехал впереди, близ офицеров, но однажды ошибся, струсил и сбежал, бросив своих людей. Эрвин ни слова не сказал, даже не посмотрел. Отправил сюда, стеречь раненых — издевательская ссылка. Заперт в истории, где все зациклены на спасении, но не спасается никто. Сизифов камень.       Титан в пятидесяти метрах. Даррен тормозит жеребца и сплёвывает себе под ноги. Однажды он докажет Смиту, что усвоил урок. Выпустил трос и тут же соскачил с коня, взлетая. Гарпун вошёл в толстую бежевую, как песок, ногу титана. Затрещал натянутый трос. Даррен упёрся подошвой в титанью голень и, пружиня, побежал вверх. Воздух свистел в ушах. Рыхлое бедро. Тестообразное пузо. Титан откидывается назад, словно танцуя, выгибает спину. Дрыгаются в хаотичном ритме кривые руки. В луче солнца сверкнули обнажённые клинки. Даррен оттолкнулся двумя ногами и, прыгнув, оказался напротив крепкой шеи, — матерь держала титана, видно, за горло, когда купала его в реке мёртвых. Р-раз. Даррен хмурится, когда горячая кровь летит ему в лицо, расслабляет мышцы.       Откуда-то снизу доносится бас Рикарда: — Ты снова всё перепачкал! — Иди к чёрту, идиот.       Даррен залез на коня и вернулся к повозке. — Слышал бы тебя сейчас Оберье, — усмехнулся Рикард. — Мне, что, пугаться этого дурня? — Просто согласись, что он весьма… — Рикард подмигнул и покрутил пальцем у виска. — А это пугает, да? — Ерунда. У меня нет желания обсуждать другого солдата. — Да помолчите оба! — Люкка выплюнул спичку и чуть привстал. — Слышите?       Мужчины переглянулись. — Что? — тихо спросил Даррен. — Птицы кричат.       Даррен кивнул. Обернулся, бросая взор на дымящееся тело титана. Грозно сжав челюсть, достал клинок. — Разворачивай повозку и езжай быстрее. На девять часов от сюда будет Оберье. — Э, — скривился Рикард. — Ты, конечно, молодец. Решил в мамку поиграть, верно? Сейчас ускоримся и все свалим, делов-то.       Оглушительный птичий крик. Паника. Их потревожили. Что-то огромное идёт сюда быстро и прицельно. — Это аномальный, — шипит Даррен. — Валите уже, я прикрою! — Самоубийство твои ошибки не исправит, — тихо сказал Рикард. — Что ты блять знаешь?!       Они посмотрели друг на друга. Два года в одной точке строя. — Ничего. Прости.       Люкка встал, чтобы было удобнее управлять лошадьми и, тяжело дыша, погнал их. Теперь красота природы расстворилась, оставив лишь мускулистые ноги жеребцов и чёрные хвосты. Дальше, дальше. Птицы кричат прямо в ушах. Люкка не видит ничего вокруг, сосредоточенный на скорости.       Длинная рука титана отбрасывает повозку как пёрышко.

***

      Повозка треснула как яичная скорлупа и развалилась на груду старых серых досок. Убитые сильным ударом лошади лежали рядом: две тёмные фигуры с переломанными ногами и невозможно вывернутыми шеями.       Гретхен, чуть приподнявшись, смотрит на лошадей и в ужасе сглатывает горькую слюну. Тёмно-красная кровь вуалью закрывала ей глаза. Мир содрогался, а Гретхен, не сводя взора с мёртвых лошадей, только медленно качала окровавленной головой.       Рикард раскрыл глаза. Он лежал на земле. Вроде бы целый. Даже живой. Послышался звон стали, и Рикард, судорожно вздохнув, резко вскочил на ноги. Чуть кружится голова. Он опустил руку на корпус УПМ, проверяя, цело ли оно, — цело. Рикард сделал пару шагов и увидел, как огромный титан стоит чуть в стороне, качая руками как верёвками, а рядом с ним, то прыгая, то приземляясь, — Даррен. Какая-то несмешная игра.       Рикард стремительно пошёл туда, находу соображая, куда бить — колени или щиколотки, но остановился, будто врезавшись в невидимую стенку. С дуру ему почудилось, что разбитая повозка горит, а потом он понял: это всего лишь рыжие волосы. — Кто ты? — крикнул он, подходя.       Гретхен перевела на него взгляд, отвлекаясь от лошадей, — крепкий мужчина, каштановые волосы в пыли, на щеке кровь, — посмотрела и качнула головой. — А, — вдруг Рикард кивнул, — ты ж секретарь командора, но что ты тут… — он рассеянно почесал затылок. — Ладно, это — потом. Сейчас просто будь здесь, поняла?       Она кивнула, и Рикард невольно поразился её взору, — совершенно прозрачное стекло.

***

      Люкка чувствовал острую боль в руке. Когда титан отшвырнул повозку, Люкка ударился плечом. Но это мелочи. Он, игнорируя боль, широко улыбнулся, — почти оскал. Ему редко приходилось сражаться. Он боялся, но очень хотел.       Побежал по полю, истерично смеясь, готовый биться до конца и дальше. Молодая трава ложилась под его сапогами. Люкка увидел, как Даррен, отлетев, мелькнул за спиной титана. «Ещё немного, только меня подожди».       Желтоватые, как гной, глаза титана уставились на него. Мгновение. Люкка успевает только вытащить оружие, — как же болит плечо. Слишком долго смотрит в эту блестящую желтизну и никак не может шелохнуться. Он видит своё никчёмное отражение, уродство. — Я не могу… помогите…       Губы еле двигаются. Очень страшно смотреть на себя самого. Титан рывком хватает его, приподнимая от земли, — Люкка видит, наконец, красивое голубое небо и бесконечное поле, до края которого ему не добраться. Во рту солоно от крови. Он больше ничего не видит, кроме мясистого розового языка титана. Трещит, как бумага, его жизнь — трещат кости, трещат зубы титана, ударяясь друг о друга.       Сверху со смачными шлепками на землю упали раздробленные человеческие внутренности. Гретхен, широко распахнув глаза, смотрела в траву, на которой гибкой змеёй, возлежал кишечник. Она зажала рот ладонью и в панике отшатнулась куда-то в сторону. Доски тонко заскрипели. Гретхен на чистом адреналине смогла встать в полный рост и худо-бедно сойти со своего прежнего места. От резкого движения рана на голове закровила сильнее. — Не-е-ет! — закричал Рикард, хватая себя за волосы. — Да как же это… как же так?! Люкка!!!       Его трясло. Люкка был его хорошим другом, а теперь всё, что от него осталось, — кровавая масса. Лепёшка. И Рикард знал, что ему не следует страдать, потому что времени на драму просто нет. Это же разведка, это же… блять, горло сковывает безвучное рыдание. Он сделал пару коротких вдохов и посмотрел на Гретхен. — Меня зовут Рикард. Я беру на себя… — пауза. Язык заплетался, — эту ситуацию. Просто будь здесь, — сделал пару шагов и бросил через плечо: — У меня в повозке впервые был кто-то целый.       Гретхен, прижимая ладонь к ране на лбу, кивнула. Она будет сидеть и ждать, сколько нужно, выхода-то у неё всё равно нет.       Титан махнул рукой, будто прогоняя надоедливую муху, и зацепил пальцем трос. Даррен коротко вскрикнул. Его тащило в раскрытую пасть. Он никак не мог скинуть УПМ. Зажмурился. Послышался липкий омерзительный звук — булькующая слюна; и руку пронзила невыносимая боль.       Рикард едва успел. Взлетел, схватился за оружие и разрубил мощным ударом трос Даррена. Потом, резко спикировав, подхватил товарища у самой земли. Даррен был весь в крови. Глаза закрыты. Рикард, подняв его, с непривычной для себя прытью, побежал назад.       Гретхен смотрела на то, как Рикард, красный и потный, трясся от ужаса, но бежал, высоко вскидывая ноги. Опустил в паре метров от неё другого солдата. Поднял взгляд. Гретхен рефлекторно покачала головой. Что она сделает? Рикард вытер со лба капли пота и развернулся лицом к огромному титану. — У него сильная кровопотеря, — деловым тоном сообщил он. — Я должен задержать этого монстра… чёрт. Позаботься о моём друге.       Можно ли было вернуться назад и хоть что-то изменить? Гретхен, чувствуя тяжесть одиночества перед пугающим миром, желала только одного: отмотать стрелки и остановиться, не сделать что-то из той череды безумств, что привела её сюда. Но нельзя вернуться в прошлое — горькая правда.       Она не солдат, и в этот момент могла лишь испуганно смотреть на монстра. От ужаса руки трясло как при старческом треморе. Что делать ей, торговке травами, когда несчастные юноши рядом сражаются со смертью, а она так слаба, что может только плакать?       Гретхен тряхнула головой, приказывая себе собраться. Хотела она того или нет, но она сейчас здесь, и путь обратно пока не придвидется. Она задержала дыхание. Под ладонями была жёсткая трава. Земля, ещё помнящая мороз, не охотно отзывалась ей, но Гретхен, закрыв глаза, сосредоточилась. Лёгкий, но довольно холодный ветер. Вздрагивают пряди рыжих волос. Пахнет кровью — солоно, горячим потом, сталью, рыхлой землёй. Мимо, едва не задевая её, проносится солдат и, сделав разворот, бежит в атаку. Пахнет жизнью. И смертью. Она чувствует запах собственной крови, и это сильнее прочего.       Гретхен, игнорируя слёзы, на четвереньках подползла к раненному солдату. Он рычал и, не соображая, пытался то ли повернуться, то ли двинуть плечом. Гретхен почти ласково коснулась его щеки и ощутила сильный жар. Она зачерпнула в ладонь немного земли и опустила руку ему на лицо, — иного способа охладить у неё не было. Человек протяжно застонал и ещё раз дёрнул левым плечом, и Гретхен, закусив губу, заплакала сильнее, потому что поняла: он хотел пошевелить рукой, но титан оставил ему только торчащие из плечевого сустава кости и ломти окровавленных мышц. Нельзя было ничего поделать. Несчастный умирал. Она видела это: кто-то скажет, что магия, дремучее колдовство, но это был лишь сухой профессионализм. Гретхен дрожащими руками раздвинула рубашку на его груди и увидела огромные фиолетовые кровопотёки. Разрыв органов. Сломанные рёбра. Кровь покинула свои берега. Грудь солдата почти не двигалась, дыхание его становилось всё слабее и слабее. Гретхен не могла бы его спасти даже внутри своего магазинчика, но сейчас она даже не думала об этом. Все её мысли были поглощены избавлением от мук, — Ванесса всегда говорила, что порой истинное спасение в окончании. Гретхен провела рукой по животу солдата, настойчиво выжидая реакции. Человек дрогнул. Плоть была прохладной и твёрдой. Дыхание слабым. Гретхен опустила голову, и её волосы упали на лицо солдата. Пару секунд сидела, смотря в полузакрытые глаза, и потом взяла его за уцелевшую руку, крепко сжав пальцы. Умри. С тебя достаточно. — Умер? — спросили рядом и Гретхен вздрогнула. Возле неё, вытирая со лица обильный пот, стоял Рикард.       Она не ответила. Он сам всё понял. — Если выживешь, — спокойно сказал, и Гретхен печально усмехнулась, потому что не верила. — То передай моей жене, что я её люблю. И, что мне жаль. — Он вскинул голову, в его голубых глазах сверкнули слёзы. — Я её очень любил, так и передай.       Гретхен знала, что погибнет здесь, но не смела отказать и кивнула ему.       Будто улыбаясь, титан раскрыл рот, и шагнул вперёд. Рикард, выпустив тросы, пролетел вокруг круглых колен. Прицелился. Всего одно движение и он подрубит ноги титана. Размах — такой резкий, что болит плечевой сустав. Титан, шатаясь, отклоняется и поддевает длинной рукой тонкий трос. Рикард, бессильно болтаясь, глядит на то, как запутавшись меж пальцев титана, трос превратился в паутину. Он движется выше и выше. Мимо дряблого живота, мимо кривой груди, мимо вытянутого подбородка, мимо своей жизни. Мимо, мимо.       Ну уж к чёрту.       Рикард, напрягая пресс, чуть подтягивается и обрезает трос. Титан, словно проходя по густой смоле, с трудом движет ногой и отшвыривает Рикарда в сторону. Глухой удар. Рикард хрипло кричит от боли и резко замолкает, теряя сознание.

***

      Эван Оберье был человеком поэтической судьбы.       Всю свою жизнь Оберье провёл под сводами церкви, наслаждаясь многоголосыми песнопениями и мощными наставлениями пасторов. И с детства ему предрекали жизнь в чёрной сутане, полную служения и любви.       Но в шестнадцать лет Эван Оберье покинул пределы церкви и отправился в место противоположное, чтобы развеять для себя миф, что все солдаты — дикари и безбожники. Выносливый от природы, он обладал тонким умом и всегда, как и полагалось воспитанику церкви, приходил на помощь. В последние дни несомненно тяжкого обучения Оберье дал обет, что если он выживет в пяти вылазках, то вернётся в лоно церкви и станет пастором, как и желала его добрая матушка.       И вот, март, он, сев на коня, отправился на пятую, решающую вылазку, моля святых не оставлять его и позволить исполнить данный обет.       В шутку Ханджи как-то сказала ему, что, может, церковное прошлое Оберье — это даже неплохо, ведь многие, ударившись головой, вдруг хотели исповедаться.       Сейчас он, заметив сигнальную ракету, стремительно добрался до места схватки. Он был быстр и, веря в помощь святых, мало чего боялся. Поле, на котором Оберье оказался, вначале показалось ему заполненным цветущими маками, но увернувшись от титана, он понял: это всего лишь кровь.       Вскрикнув от острой боли, он упал на землю и от удара на мгновение перед глазами всё покрылось мутной пеленой. Оберье был по-настоящему напуган, никогда прежде смерть не подходила к нему столь близко, но даже в минуты страха он искренне верил в то, что это — последний рубеж и данный обет должен пройти проверку. В клинках, сжатых в потных ладоня, отражались пористые облака. Оберье, шатаясь, воткнул острие в землю, чтобы встать в полный рост.       И тогда он увидел её. На серых досках разрушенной повозки, окружённая следами жёсткой схватки, стояла девушка. Её светлые одежды были изодраны, а длинные волосы, освещённые солнцем, горели как пламя свечи. Ослабленный Оберье медленно вздохнул и протянул дрожающую руку, потому что в тот момент он узрел пред собой святую Розу, пришедшую за его душой, ибо других женщин здесь быть не могло.       Из раны на лбу текла кровь.       Гретхен, тяжело дыша, сделала шаг и тут же заныла, — тело всё ещё болело после удара. В метрах двадцати от неё стоял молодой мужчина. Он был измождён битвой и, еле удерживаясь на ногах, смотрел в её сторону. Мужчина дрожал, протягивая к ней руки, а по его румяному лицу текли крупные слёзы.       Титан, словно играющий кот, опустился на четвереньки и одним прыжком достиг несчастного. Гретхен, уже не понимая, что делает, рванула вперёд и тут же рухнула, поваливаясь на доски. Она вскинула голову, чувствуя, как лоб тут же сдавил обруч боли. Но не время для страданий. Всё её сознание было поглащенно другим. Мужчина не шевелился. Пасть титана открылась с противным скрежетом — будто медленно разорвали. Клацнули огромные зубы и брызнула бордовая кровь, прокрывая молодую зелень травы. Человек без головы упал, словно в молитве, на колени.       Гретхен подняла руку и потёрла рану, размазывая по всему лицу липкую кровь. Титан стоял рядом, чуть наклонив уродливую голову с горбатым носом, и рассматривал её. И словно бы время остановилось, потому что Гретхен вдруг поняла, что не смерть страшит её, а то, что многие её задумки так и останутся пустыми планами. Нет, она не боялась смерти. И в момент, когда Гретхен увидела своё бледное отражение в желтоватых глазах титана, она явственно поняла, что нет и не будет на земле больше страха, чем страх перед…       Она нервно сглотнула. Тело жалобно тряслось, а во рту пересохло. Гретхен упрямо наклонила голову вперёд. Титан её лишь убьёт. И как же это просто — умереть! Как много погибло до неё, и сколько будет после — миллионы. И ведь Гретхен уже несколько раз могла умереть, правда никогда до самого акта не доходило. Вечно что-то мешало.       Она вдруг увидела маленькую рыжую девочку в старой таверне, которую, встав в круг, жестого избивают люди, и человека, что тогда спас её… А потом Гретхен подумала про разных людей, которых знала и которых, быть может, любила: мрачный Желчь, заботливая Ванесса, старая Астрид, которая знает всё на свете, и в конце их лица расстворились в её памяти, потому что Гретхен, содрогнувшись, зарыдала.       Какими бы не были её мысли в эти секунды, она была до тряски напугана. Маленькая девочка, готовая сдохнуть, потому что её жизнь отвратительна. Но дело ведь всегда в другом… Гретхен не хотела умирать, она просто не хотела жить вот эту жизнь. Она так громко выла и плакала, что птицы, сорвавшись с веток, испуганно улетели прочь.       Рыдала, содрагаясь всем телом, чувствуя дикую головную боль и такое жуткое сердцебиение, что казалось, грудь сейчас расколется на части.       Прижав руки к груди, Гретхен вдруг поняла, что верно, смерть не страшит её, куда страшнее жизнь, в которой нет ничего, кроме горести.       Титан, протянув руку, словно забавляясь, схватил Гретхен за туловище, больно сжимая её длинными пальцами. Затрещали сдавленные рёбра, Гретхен кашлянула и изо рта пошла густая красная кровь. В последний раз найдя силы, Гретхен раскрыла глаза и посмотрела на хвойные треуголки елей. Испытала благое смирение, потому что в теле не осталось ничего, кроме нестерпимой боли, которой самое время закончиться, а мысли, как и бывало часто в минуты опасности, устремились в одну точку. …Облачённая в тёмно-зелёное, как хвоя, платье, расшитое серебрянными нитями, Кристина Ву чинно размешивала чай с молоком в чашке из тонкого фарфора, когда звенящий голос, будто бы подул ей в самое ухо, вызывая мурашки, и отчаянно воскликнул: «мама!», и Кристина, судорожно замерев, в ужасе закричала и затрясла головой, словно зов тот происходит из далёкого, только ей знакого мира, — знакомого с тех самых пор, как в этом доме она двадцать три года назад родила своего драгоценного ребёнка…       Рикард бежал по полю, до крови закусив нижнюю губу. Он держался на лютой человеческой химии. Тело отрицало боль, ведомое лишь одним желанием: убей! убей!       Рикард прекрасно понимал своё плачевное состояние. Часто наблюдал такое у других. Может, он и не добежит. Выдохнул, и изо рта потекла кровь.       Полный косо-поперечный перелом 7-9 рёбер слева. Разрыв межрёберных мышц между седьмым и восьмым. Кровоизлияние в жировую клетчатку правой… Он мёртв. Курица носится без головы. Рикард взлетает, даже не думая про тросы. Автоматика. Безумие. Он рубит по титану, — удивительно, но клинками, и в шею! — выдыхает. Падает. Что-то булькает и словно с треском ломается там, у него внутри. Гематома. Кровоизлияние в брюшную полость. Смерть.       Бесшумный крик. Гретхен выпадает из рук титана и несётся вниз всего миг. Титан, окружённый горячим паром, валится рядом. Страх резко сменяется ужасной болью: Гретхен насаживается бедром на острую деревяшку, торчащую штырём, как картина на гвоздь. Левую ногу разрывает почти образцово: острие пронзает мышцы и выходит с другой стороны. Кожа сползает, открывая тёплое живое мясо. Булькает, стекая, кровь. Гретхен задыхается и стонет, содрагаясь всем телом. Она машет рукой над раной, будто пытаясь её прикрыть. Густая рубиновая кровь.       Чудом Гретхен сохраняет рефлексы и отрывает край рубашки, прежде чем об этом подумать. Надо остановить кровь. Завязать жгут. Она не видит, что делает, — горькие слёзы застилают глаза. Кровь льётся так быстро, что сердце начинает стучать в разы сильнее, Гретхен упрямо кусает губы. Надо успокоиться. Нога стремительно немеет. Сглотнув, Гретхен подставляет ладони под рану. Кровь стекает в них как в блюдца. Гретхен вскидывает голову и смотрит на то, как плавится белое солнце.       Рикард больше не стонал. Теперь ни стонов, ни птиц, только лёгкий ветер и хриплое дыхание. Гретхен хотела позвать его, но не могла. Никогда, конечно, не могла, чего уж врать. Но лишь сейчас она испытала мучительное отвращение к своему изъяну. Не позвать, не поговорить, не успокоить.       Она бесшумно рассмеялась и грудь обхватила ужасная боль, — но к чёрту её. Гретхен приподнялась, невольно обнимая себя за плечи, и попыталась сдвинуться с места. Обрубок доски, торчавший из её бёдра, вызывал столь острую боль, что конечность просто онемела. Перетерпеть. Несколько сломанных рёбер, повреждённая нога, рана на голове — перетерпеть. Ванесса терпела несколько лет ужасной болезни, что съедала её заживо, а тут просто боль. Не могла позволить Рикарду умирать в одиночестве, но и добраться до него — тоже не могла. Танталовы муки. Она, шатаясь, села кое-как, упираясь рукой. Нога сильно кровила и её словно разрезала изнутри тупая боль.       Всё, что говорят о Легионе, Гретхен увидела перед своими глазами: покорёженные человеческие тела и одно из них — её, кровавые лоскуты, агония, смерть. Гретхен качнула головой, сокрушённая силой этого жестокого мира, прежде неведомого ей. Люди пошли за смертью и получили её, мучительную и печальную. Щурясь от острой боли, Гретхен никак не могла снова нормально мыслить, будто мир перестал быть настоящим и всё стало таким иронично ничтожным.       Только словно падая в распахнутое лоно безумия, с удивительной решимостью приняла своё выживание как явный благословенный знак: ни смерти ей нет, ни покоя, пока не исполнена цель. Содрогаясь от боли и ужаса перед собственным осознанием, Гретхен истошно засмеялась. Именно такой её и нашёл Леви.

***

— Минут десять назад в центре выпустили ракету и больше информации не было, — задумчиво произнёс Армин.       Он говорил тихо, но Эрвин, услышав его слова, кивнул. — Там повозка для раненых и кое-какая провизия. Надо убедиться в том, что всё порядке.       Сильные ноги лошади взбивали землю, как молоты. Эрвин упрямо глядел вперёд, — сквозь кружева зелёных крон. — Кажется, рядовая Аккерман едет ближе к центру. Бери её, Арлерт, и проверь позицию. — Есть, сэ… — Глупости, — холодно произнёс Леви. — Если титан прошёл в середину строя, то там уже все мертвы. — Ракета была одна, — резонно заметил Армин. — Это аномальный, — кивнул Эрвин. — Надо проверить. — Я поеду, — без удовольствия сказал Леви и, поймав внимательный взгляд Эрвина, спокойно пояснил: — Мы ушли далеко, нужна хорошая скорость, чтобы вернуться назад, а потом догнать остальных. — Хорошо. Будь осторожен. — Нет причин волноваться за меня.       Леви развернул коня. Голубые глаза Смита под густыми бровями напряжёно сверкнули. — Ну чего? — Если там, правда, что-то случилось и ты не сможешь догнать строй, то действуй по своему усмотрению.       Секунду Леви, не моргая, пристально смотрит на друга. — Терпеть не могу, когда ты так говоришь, Эрвин.

***

      Он видит в траве обезглавленный труп. Чуть тормозит коня, пытаясь рассмотреть тело, — невысокое, в тонкой белой рубахе, которая ныне стала вовек багряной от крови. Ветер треплет воротник и раскрывает взору костлявую грудную клетку, на которой мирно покоится образок с тремя святыми. Леви как-то издевательски заметил, что этот шнурок похож на линию отрыва головы. Они тогда обсуждали побрякушки солдат, что мешает на вылазках, что нет. Он знал этого парня. Тяжело втянул в себя холодный воздух и спрыгнул с коня. Подошёл к трупу и резким движение срезал нашивку. Оберье всегда казался чуть странным [ебанутым, честно говоря], но товарищ был толковый. И прекрасный солдат. Леви запихнул нашивку в карман и вернулся в седло. Одна из вещей, за что он уважал святошу Оберье, — тот был отличным наездником и в случае угрозы легко сбегал от титана. А сейчас не смог. Значит, там случилось, правда что-то ужасное. Леви крепче сжал поводья.       Проехал немного. Вначале даже не увидел, — учуял. Стойкий запах погибели. Приторная сладость. Учуяв запах смерти один раз, его уже не забываешь. Гнетущая тишина склепа. Леви поджимает губы и мрачно глядит вперёд. Конь, чувствуя напряжение всадника, сбавляет темп. Благородная торжественность поступи. Процессия. Копыто наступает во что-то и звучит противное хлюпанье. Леви смотрит вниз, брезгливо дёргая уголком рта, — внутренности. Бордовая, словно лаковая, печень, раздавленные тугие почки. Человечьи потроха.       Солнце неприятно слепит глаза. Капрал щурится, пытаясь рассмотреть поле. Здесь безобразно тихо. И впереди, словно вырываясь из цельной картины, происходит жизнь.       Леви видит остатки разрушенной повозки. Кровь на траве. Он не смотрит на плотный дым вокруг убитого титана, — к чёрту его, это уже не проблема; смотрит на то, как сильно по полю раскидало людей и части повозки. Дурной крупье раздавал карты слишком быстро, — вот и рассыпались. Леви, сам того не желая, вспоминает людей, что должны были быть здесь. Славные ребята. У Люкки тонкий смех, но такой громкий, что во всём штабе было слышно. Очень задорный был, и это не смотря на уродливый шрам и ту безумую попытку повеситься после первой вылазки. Как же Петра тогда кричала на него и всё неловко пыталась обнять красного от стыда и слёз. А, про Петру не надо. Не сейчас. Вы же замечали, как чудесно созвучны «веселиться» и «виселица»? Леви замечал.       Он медленно моргнул, отрекаясь от ненужных мыслей. Не время и не место. Чуть поднялся в седле, расправив плечи, и наконец увидел. Господи, увидел.       В жизни Леви удивлялся всего несколько раз. А в последнее время настолько абстрагировался от эмоций, что даже забыл, как это: когда что-то его действительно удивляет. Но это чувство длится всего мгновение, уступая место более привычному — гневу. Какого блять чёрта. — Что ты тут делаешь? — рычит Леви, приближаясь к ней.       Она сидит на досках и смотрит остекленевшим взглядом куда-то в бесконечную даль. Одежда изодрана, рубашка сползла, оголив плечо и часть груди. Лицо всё измазано в тёмно-рубиновой крови. Почти блаженное выражение смирения, так не идущее ей. Принятие и истеричный смех. Хмурая юная богородица.       Тело содрогается то ли от ужаса, то ли от смеха, — Леви не знает, что лучше. Он, не тормозя коня, прыгает вниз. Гретхен его словно не замечает. — По всем правилам я имею полное право застрелить тебя прямо здесь. Как думаешь, пуля внушит тебе, что не стоит лезть, куда не надо?       Она дёргается и вдруг, качнув головой, обращает взгляд к нему. Голубые глаза широко раскрываются. Она видит его и резко понимает, что Леви — возможно — настоящий. Гретхен с трудом поднимает руку, тянется к нему, но никак не может достать. Впрочем, как и всегда. — Не смотри так на меня. Твою ж мать, что в твоей бестолковой голове происходит?       Он шагнул и доски жалобно заскрипели под его весом. Гретхен, даже не бледная, а серая от страха и боли, бессильно посмотрела на него мокрыми глазами. — Ты нужна Эрвину, поэтому придётся тащить тебя. Снова одни проблемы от твоей персоны.       Леви со вздохом наклонился и осторожно приподнял её, стараясь не потревожить раны. Кровь противно булькала и медленно капала на доски. Гретхен дрожала так сильно, что её тело словно вибрировало, и Леви с трудом удерживал её. Он хотел приказать ей остановиться, но, посмотрев в её лицо, увидел вуаль хтонического кошмара, настолько большого и глубокого, что, сжав зубы, пошёл быстее.       Гретхен умирала. И если он не позаботится о её ранах, то этот процесс будет совершённым, — она умрёт.       По правде говоря, голова не болит. Ничто уже не болит. Гретхен просто чувствует себя погружённой в ледяное вязкое болото. Нет ни боли, ни головы, ни ноги. Леви тоже, разумеется, нет. Он же бы прибил её, если бы увидел здесь. И, когда Леви осторожно поднимает её на руки, Гретхен вздрагивает и пытается отмахнуться. Ногу пронзает пламя боли. — Успокойся, — требует Леви, стараясь особо не трясти её голову. — Довольно, Гретхен.       Леви нахмурился и, крепко удерживая Гретхен, забрался на коня. Надо немедленно найти тёмное укрытие.       Действуй по своему усмотрению, верно, Эрвин?       Леви здесь нет. Он где-то далеко и никак не думает о ней. Руки его вовсе не испачканы её кровью. Нет. Гретхен смотрит на то, как пушистые облака плывут по небу, как мир очень быстро движется мимо неё. Она куда-то едет, и крепкие руки удерживают её, не давая пошевелиться.       «Я умру», — подумала Гретхен.       И засмеялась.