Свято место.

      Проходя под арочными сводами, украшенными тонким выпуклым орнаментом, Сидни, как впечатлительная деревенщина, невольно вскинул голову. Трудно представить место, более неподходящее для деловых встреч, чем выхоленный «Орех». Ресторан настолько изысканный и дерзкий в своём великолепии, что сюда приходили исключительно, чтобы потом хвастаться среди знакомых, будто удалось прикоснуться к настоящему чуду, вписать своё имя в коротенький список избранных господ, да и то немногие могли по достоинству оценить шарм этого места. По углам расставлены миниатюрные фонтаны — странные рыбы раскрывают каменные беззвучные рты. Хозяин ресторана трепетно следил за тем, чтобы вода в чашах всегда была нежно-голубого, как ангельская слеза, оттенка, а синие шторы из нежного плюша, что переливался сапфировой гладью, падающие водопадом с самого потолка, идеально чистыми.       Сидни, которому предстояло провести несколько часов в углу зала, у фонтана, искренне обрадовался, что воду запускали только вечером. Не хватало ещё захотеть в туалет во время собрания. Это был третий раз, когда Сидни посещает «Орех», и ощущения его явно не радовали. Он мялся в углу, скрытый косой тенью лестницы, голубая рубашка, чудно рифмовавшаяся с синей обивкой кресел, мялась в согнутых локтях.       Прошлая встреча шефа и хозяина ресторана, Виктора Штраллера, закончилась обсуждением Лины и абсурдным решением спонсировать вылазки Разведки. Да если и был человек, который мог конкурировать с Ву, то это — владелец этой помпезной роскоши. Ведь иногда качество побеждает количество, и одно шикарное место при нужной манипуляции может дать больше власти, чем десяток баров.       Но более всего Сидни смущала таинственная причина сбора: до него дошли слухи о довольно плохих новостях, и теперь сердце билось непривычно быстро. Сидни в очередной раз бросил взгляд на зал: чёрные — как он их видел — шторы, длинный деревянный стол, собранный из столов поменьше, и люди, опасные люди. Десять человек, достаточно богатых и влиятельных, чтобы «Орех» их не впечатлил. Большинство из них (возможно, все, но Сидни точно не знал) были замечены в криминале, но такого недосягаемого уровня, что никакая тюрьма им не грозила. Многие здесь были любимыми гостями в домах аристократов, а некоторые лица Сидни видел в окружении верхушки Полиции.       Подобные собрания ради конфиденциальности проводили не чаще раза в год, и сам факт, что это было уже — Сидни быстро подсчитал в уме — третье, определённо пугал. Прошлое случилось всего несколько месяцев назад, срочное и важное, оно было похоже на базар — тарелки и бокалы летали к самому потолку и грохались так часто, что дрессированая бесшумная прислуга никак не успевала заметать осколки, а от ора закладывало в ушах, но причина была настолько весомой, что никого не волновало собственное поведение, — у нас новый король, господа. Нет, хуже. Королева.       Сейчас же ничего важного не случилось (не будут же такие люди волноваться насчёт исчезновений девушек или тех отравлений), никто из членов этого общества не помер (хотя Сидни очень сомневался, что это бы кого-то тут тронуло). В общем, он, сколько бы не ломал голову, не мог найти адекватную причину для собрания.       Густав, сидящий на стуле перед ним, казалось, вообще не замечал других людей, что шёпотом обсуждали последние сделки, будто игроки, перебрасываясь свежими, точно молоко из-под коровы, новостями, и только равнодушно рассматривал глянцевую поверхность стола, в которой, как в луже, отразились головы гостей и чугунные люстры, похожие на огромных пауков. Пару раз Густав как-то странно двинул головой, и Сидни всерьёз испугался, что шеф просто засыпает. Но, когда безликие, в одинаковых белых ливреях официанты принесли тарелки с закуской и напитки, Густав быстро распрямился. Посмотрел вначале на тонко порезанный сыр — он заказывал на ферме, лучше и старше; затем на красно-коричневую наливку, и незаметно шевельнул пальцем, — только сверкнул камень ярким жёлтым, почти одуванчиковым светом. Но Сидни, выученный ловить каждый его жест, невольно напрягся и опустил руку на пояс, готовясь в любой момент достать револьвер, который сюда приносить было под страхом смерти запрещено. Но когда Сидни волновали такие глупости? — Кто-нибудь скажет, зачем мы здесь? — басом спросил мужчина с густой, будто махровой, седой бородой. Если Сидни верно помнил, он занимался продажей оружия в столице. — Виктор?..       Торговец оружием, упирая кулаки в стол, развернулся тучным корпусом и посмотрел на хозяина ресторана. Виктор Штраллер как раз взял в руку рюмку и застыл, белозубо улыбаясь, будто конферансье перед праздничной программой. — Боюсь, вопрос не ко мне, дорогой друг, я сам лишь гость. — Чушь, — отмахнулся лысый мужчина (проститутки, быстро вспомнил Сидни). — Приглашение было подписано твоей фамилией. — Так уж вышло, — раздался голос, похожий на тонкую птичью трель, и все разом повернули головы к дверям. По залу шла молодая дама, атласное платье сверкало на её фигуре, как лепестки тюльпана, и цвет был точно из песни — жёлтый, опасный, решительно дурной. — Женщина, вступая в брак, может подписывать корреспонденцию фамилией супруга. Господа, — она встала возле стола и широко улыбнулась, губы её при этом стали совсем тонкими и, будто стыдливо свернулись, оголяя бледно-розовые беззащитные дёсна. — Сюда вас пригласила я.       Сидни кожей ощутил удивление и недовольство, застывшее в зале. Будто только что в воздух выстрелили хлопушкой, но конфетти, не упав, вдруг стали частью воздуха и маячили перед глазами. Прежде жён не допускали на такие собрания, а единственной женщиной, которой было позволено присутствие, была известная «мамка» Подземного города — Тильда Зельман, которая славилась такой жестокостью и хитростью, что проще было смириться с запахом её оглушающего парфюма (даже в самую дикую жару Зельман выливала на себя половину флакона) и с совершенно не смешными шутками, чем потом стыдливо лечить сифилис, подхваченный у мстительно подсунутой шлюхи. Одна мысль о том, что какая-то жена — ладно, главы этого места, ладно, богатая, но это вообще ничего не решает! — была инициатором встречи, вызвала раздражение у многих. Привыкшие к жёстокости и единоличной власти люди этого общества с трудом приняли даже королеву (нет, ну новую власть мы принять готовы, но это, господипрости, баба!), и, наверное, если бы не маячивший за её хрупким плечом военный силуэт, они бы сильнее возмущались.       Сидни снова бросил взгляд на Густава: шеф даже не посмотрел на вошедшую, будто происходящее его интересовало не больше, чем полёт неясно откуда появившейся мухи.       Но женщина, плавно обходя стол, вдруг остановилась, и Густаву пришлось поднять на неё взгляд. Узкий разрез глаз, вытянутое лицо, тонкие красные губы, длинная шея, угловатая фигура, коричневые волосы собраны в вялый пучок. Линии, углы, узлы. Женщина была странным сплетением прямого и острого: вертикальная кружевная линия на жёлтом атласном платье, тонкие каблуки, длинный нос, шпилька в волосах.       Страшная, в самом деле страшная, вся будто бы из линий и углов, с отвратительно жидкими волосиками. Сидни мысленно усмехнулся, подумав, что Виктору Штраллеру явно не повезло, и тут она подняла голову и посмотрела прямо на него. Он нервно сглотнул, такого не видел никогда прежде: глаза у женщины были разные. Сидни не мог определить цвет, сколько бы не пытался — нет, никак. — Вначале я должна поблагодарить вас за то, что пришли. — Вначале представься! — потребовал старик в сером костюме (старый, но великий вор. Сидни вспомнил только его прозвище, данное за ловкость: Ящер). — Имя!       Женщина любезно улыбнулась. Лицо у неё было такое, словно она только что выпила горькую таблетку, а воды никто не предложил. — Элла. Элла Штраллер. Две недели назад я вышла замуж за Виктора, и очень рада, что мой супруг позволил мне столь быстро влиться в его дела. — Слишком быстро, — никак не успокаивался старик Ящер. — Впервые вижу, чтобы муж так легко давал бабе… — Начнём с того, что я не баба, а дама, — резко перебила его Элла и посмотрела прямо в глаза, чуть склонив голову. Маленький пучок забавно дёрнулся. — Будем вежливы друг с другом, сэр. Мы же не хотим ещё потерь? — она широко улыбнулась и погладила ладонью ткань жёлтого платья.       Слишком узкого и пёстрого для дамы её сословия. А ещё непривычно было видеть столь короткий фасон рукава — ткань еле прикрывала плечи. Длинную шею украшали серебряные цепочки, на конце одной гипнотически качался овальный медальон.       Сидни не мог понять, что именно его так тревожит. Элла вела себя очень мило, много улыбалась и пока не сделала ничего вызывающего, а её отношения с мужем явно не должны волновать, и всё-таки… Быстрая походка, жестикуляция, то, как она двигала пальцами, будто тёрла что-то подушечками, мягкая, почти ласковая улыбка… — О каких потерях речь? — хохотнула «мамка» Тильда Зельман, которая явно по-женски изучила Эллу с ног до головы, и к собственному довольству решила, что госпожа Штраллер страшна как титанья морда. Но как же сучке повезло с партией, как же блять повезло. — Мы люди занятые, поэтому давай живее рассказывай, зачем собрала нас.       Снова улыбка на тонких губах. Длинные пальцы сложились в замок у лица. Усталый вздох. — Поймите, я не хотела отвлекать вас от важных дел, ибо прекрасно знаю, что вы люди деловые, но, — на мгновение закрыла глаза, будто морально готовясь к чему-то. Её пушистые ресницы задрожали. — Даже вы не можете игнорировать происходящее. Событие, которое случилось недавно, ужасно меня напугало.       Она замолчала с почти театральным выдохом, положив ладонь на впалую грудь, и посмотрела в пространство перед собой, позволяя людям хорошо проникнуться речью. — Бля, о чём она? — спросил торговец оружием, оглядываясь по сторонам. — Может, смерть банкира? — предположила Тильда Зельман, подцепив с тарелки огурец. — Он был хорошим клиентом. Господа, а передайте-ка соль. — Плевать на банкира, — махнул рукой мужчина с длинной бородой. — Разговор про очередную вылазку. Мои люди утверждают, что Эрвин Смит собрался вернуть Марию.       По залу пошли удивлённые вздохи, кто-то мрачно переглянулся с охраной. Новость про желание Разведки дойти до Марии и закрыть дыру часто звучала в обществе, но прежде, как любая чересчур амбициозная вещь, вызывала лишь смех. — Она про отравление Найла Доука, — спокойно выдохнул Густав и выпустил вилку из рук. Еда здесь до позорного безвкусная.       Тонкий визгливый смешок. Каблуки застучали по деревянному полу, словно играя ритм. Когда она прошла мимо, Сидни подумал, что не видел такой серой, унылой женщины прежде. Пресная как речная рыба. И такая же плоская. — Ужасно, что приходится снова говорить об этом, — тихо сказала Элла, подходя к Густаву. — Ох, поверьте, я с тяжестью на сердце затронула эту тему. — В самом деле? — он медленно поднял на неё расфокусированный взгляд. — А, — она вдруг остановилась, на бледном лице заиграл румянец. — Вы, конечно, думаете, что я получаю наслаждение, обсуждая сплетни? Ну да, да, — снова улыбка. — Молодая жена, первые недели брака… я, скучая по семье и друзьям, нашла развлечение в слухах? Не могу вас за это осуждать, — лёгкий смешок, голос чуть вибрирует, будто гонг уже отзвучал, но его эхо осталось. — Но раз мы тут собрались в такой дружной компании, и мой Виктор был так благосклонен, что позволил мне начать это собрание. — Элла подняла голову и бросила на мужа взгляд, светящийся такой нежностью, что некоторые присутствующие неловко кашлянули. — С моей стороны будет очень глупо упустить этот шанс, не так ли?       Она, всё ещё улыбаясь, отвела взгляд от мужа и посмотрела на Густава. Ву, держа с ней зрительный контакт, медленно провёл пальцем по тонкому ободку хрустальной рюмки. От женщины пахло горячим воском, белыми лилиями и почему-то смолой — тяжело, гнетуще. — Можем ли мы избегать этой темы? — еле слышно спросила она, а затем в глупом экзальтированом жесте вскинула костлявые руки. — Почему мы делаем вид, словно покушение на Найла Доука нас не трогает? — Элла плавно пошла вокруг стола, проводя ладонью в кружевной перчатке по спинкам стульев. — Смерть Доука могла бы ударить по вашим делам. А, господин Хельбур, — она встала напротив бородатого мужчины в пенсне. — Прежде скажу, что рада встретить вас в добром здравии. До меня дошли слухи о вашей болезни, но рада, что это лишь слухи. Вы, как мне известно, занимаетесь игорным делом. В Сине такое запрещено, но благодаря сделке с Полицией, вы процветаете. Простите, я… — опустила взгляд, словно ища поддержки. В этот миг она вдруг предстала перед всеми воплощением простоты и скромности, — я не так уж хорошо понимаю ваши дела, но разве смерть Доука не нарушила бы ваш привычный уклад?       Хельбур, тронутый тем, что молодая женщина обратилась к нему, почесал кончик носа, а затем со вздохом ответил: — Не скажу, что Доук мне нравится, но если он склеит копыта, то Полицию ждёт большая реформа, а мне такое не нужно. — Согласна, — скривила алый рот Тильда. — Мои девочки знают, как работать с нужными кадрами из «единорогов», а если что-то сдвинуть, то… может, пришлось бы других девчат искать. — А с этим, что, сейчас трудно? — спросил Виктор Штраллер, и в зале громко засмеялись. — Вот! Вот о чём я говорю вам, — сведя бесцветные брови на переносице, воскликнула Элла. — Покушение, которое могло сыграть злую шутку со всеми нами, прошло, увы, незамеченным. И я просила у Розы, — она снова прижала руку к груди, и Сидни понял, что тот медальон — это изображение святой. — Дать мне сегодня мужества и сил, чтобы быть достаточно смелой для этого шага. И может, именно моё женское сердце подсказывает истину? Может, мой наивный взгляд и ведёт меня?.. — Может, пойдёшь в гадалки с таким набором? — тихо спросил Густав, но едва его голос прозвучал, как все разом умолкли, даже официанты, вносившие мясные блюда, неловко застыли у лестницы. — Я только говорю, что интуиция… — В моём доме провели обыск, — нетерпеливо сказал Густав, смотря себе на руки. Два крупных перстня на правой, обручальное — на левой. Элла так и стояла, как каменная рыба фонтана с открытым ртом. — Полиция ко мне вопросов не имеет. Если у кого-то из вас есть подозрения, — он медленно поднял взгляд, — с удовольствием выслушаю. Это пока бесплатно.       Все неловко улыбнулись. Собрания нельзя было назвать уютными, но сейчас, словно зал плавно летел в центр огромного чёрного вязкого, как мазут, марева. Даже и без того тёплый, летний воздух резко стал сухим и тяжёлым, будто перед долгой грозой. — А это, — Густав взял рюмку двумя пальцами, словно жука, — как глупо, госпожа Штраллер. Надеюсь, это результат вашего нервного потрясения после свадьбы. В ином случае, — резко повернул голову и посмотрел прямо на Виктора. — Я сломаю твоей жене руку. — Не смей так говорить! — Виктор встал так быстро, что стул, качнувшись, опрокинулся. Удар был столь громким, что Тильда Зельман мелодраматично схватилась за сердце. — Ву, — простонал старик-вор. — Иногда ты теряешь контроль. — Да? — моргнул Густав. — Впрочем, вы правы. Я бываю груб.       Сидни чувствовал пот на спине, капли, стекающие вдоль позвоночника. Он точно знал, что оружие приносить запрещено, и, даже если кто-то, как и он, взял пистолет втихую, то вряд ли будет рисковать. Стычка невозможна. Но это чужая территория. Потолки слишком высокие, много окон, и угроза могла затаиться где-то вверху. — Я считаю, что тебе, Ву, следует извиниться перед дамой, — громко сказал худощавый человек с седыми подкрученными усами. — Такие угрозы в этом обществе недопустимы. — Всегда был интересен свод правил для наших милых встреч, — Густав откинулся на спинку стула. — Предупреждать — нельзя, травить, видимо, можно. — Ты спятил, — фыркнул усач и еле слышно пролепетал: — Давно заметил это… — Травить?! — воскликнул Виктор, который, растеряв терпение и лоск, теперь уже не мог говорить тише. — Твою ж мать, Густав, это слишком даже для тебя. — В моей рюмке то же, чем отравили Доука, — флегматично выдохнул Густав. — Думала, я не замечу, что алкоголь не чист? — с насмешкой посмотрел на Эллу, женщина поглаживала ладони, словно тёрла меж ними маленькие шарики. — Я совершил ошибку раз, не увидев изменение в вине Доука, но такое больше не случится. — Это абсурд, — выпалила «мамка», закрывая глаза, голубые веки задрожали. — Я отказываюсь верить. — Госпожа Зельман права, — кивнул Хельбур, опуская ладони на стол. — Нужны доказательства. Нельзя бросаться подобными словами, Ву. — Вы можете выпить мой напиток, и если через десять минут вас скрючит от боли, значит, я прав. — Густав! — сердито крикнул Виктор и, краснея от гнева, начал крутить в пальцах похожую на лимонный леденец пуговицу пиджака. — Есть же границы… — Конечно, — Густав тоже встал и непринуждённо засунул руки в карманы брюк. — Как хороший хозяин, напиток должен опробовать ты. — Позёр, — скривился торговец оружием. — Прекрати этот цирк, Ву. Если твой дом — это пристанище греха, не надо видеть его везде. — Мой дом?.. — Да, да! Все говорят о том, что творится в доме на холме, и иногда у меня мурашки по коже от отвращения. Может, госпожа Штраллер права. И то, что произошло с Доуком, твоя вина. — Прошу вас, только без агрессии! — тонко ахнула Элла. — Ради святой Розы, ведите себя достойно. — Поразительно, — вздохнул Густав, наклоняя голову набок, посмотрел на женщину так, словно она впервые что-то сказала. — Как такая гадина, как ты, может быть столь религиозна? Впрочем, у вас сегодня какое-то обострение. — У вас? — вскинула выщипанные брови Зельман. — У сумасшедших.       Сидни снова посмотрел вверх, от белого солнечного света, что вился у потолка слепило глаза. Третий выступ справа. Чёрное око винтовки. По правилам нельзя приносить на собрания огнестрел. Никто не запрещал его здесь хранить.       Сверху, с такой почти учебной траектории, прострелить Густаву голову легче лёгкого, но Сидни не вчера родился и прекрасно знал, что так рисковать никто бы не стал. Прямое покушение на Густава, причём настолько дерзкое, что почти бесстрашное, могло прийти в голову только безумцу. Виктор Штраллер вряд ли был таким. Нет, человек с винтовкой — мера предосторожности. Очередной пункт охраны. Зря Сидни только щурил глаза, смотря на вверх.       Но, когда Густав ходил по залу, непринуждённо и легко, будто бы не провоцировал палача, становилось страшно. — Прекрати! — заорал Виктор, и Сидни, тяжко вздохнув, заметил, как напрягается охрана. — Ещё одно слово, и я… я… — Убьёшь меня? Как это ново, — грустно спросил Густав, посмотрев на Виктора из-под опущенных ресниц. — А, это уже пять слов. — И никто меня не остановит, чёрт возьми! — Это брак сделал тебя идиотом или ты всегда им был? В моей рюмке яд. И не надо быть гением, чтобы понять, кто… — Это шутка! — нервно воскликнула Элла, всплеснув бледными с прохладным голубым оттенком руками. — Просто шутка! Я не знаю, что на меня нашло… — она провела ладонью по щекам, смахивая слёзы. — Меня легко впечатлить, и ситуация с Доуком просто вывела из себя. Представляю, как вы теперь ко мне относитесь, но мне так жаль. — Быстрым шагом подошла к Густаву и, не скрывая слёз, схватила его за руку. — Мне очень жаль! О, я такая дура! — Святая Сина… — устало прохрипел старый вор, — женщины всё глупее и глупее. Разумеется, госпожа Зельман, вас это не касается.       Лицо Виктора на миг стало белее скатерти, что как раз сейчас крахмалили на кухне, чтобы вечером расстелить на столах. — Это правда, дорогая?       Элла, ахнув, в каком-то причудливом жесте протянула руки к мужу, и на её лице появилось выражение такого дикого отчаяния, что черты резко стали волнистыми и выпуклыми, словно театральная маска. — Да. Понятия не имею, что за морок нашёл на меня. Я явно была не в себе!       Виктор на мгновение закрыл глаза. Вздохнул, сел. Его плечи опустились под тяжестью позора.       Эта женщина, удивительно умная и смелая в своих чудных идеях, сразу показалась ему прекрасной партией для делового брака. Рождённая в семье аристократов и рано ставшая сиротой, она получила воспитание в доме своего дяди, почётного члена религиозных кругов, по нечётным — балагура и любителя выпить. Так они и познакомились, Виктор и дядя, сразу сошлись буквально во всём: в идеях, планах, вкусах, даже любимые книги были общие. В первую же встречу между вторым блюдом и десертом (ух, да помилуйте, я стока не съем! а что это у вас? неужели медовик?) решили объединить свои идеалы, построить единую крепкую дорогу в славное будущее. В общем, устроить брак между племяницей, которая уж больно в девках засиделась, и Виктором. За идею, конечно, выпили.       Смотря сейчас на жену, Виктор искренне пожалел, что тогда его не накрыло похмелье, и утром он, как честный мужчина, поехал свататься. — Предлагаю тебе уйти. Ты уже показала себя, Элла. — Но… — она закусила губу, — если бы мне только дали шанс искупить вину. — Довольно. Пожалуйста, уйди, — казалось, ему было стыдно смотреть на жену.       Элла, скрипя каблуками, подошла к мужу и обвила тонкими руками его шею, этот жест, полный нежности и ласки, показался Сидни отталкивающим: он мог поклясться, что руки Эллы скользили по шерстяной ткани пиджака точно змеи.       Внешне — никакая. Раскроет рот — беги и прячься. Но, как обнимет вот так, как прижмётся, будто в поисках тепла, сразу становится очень мягко на сердце, будто сливочное масло подогрели.       Виктор Штраллер подхватил её руку и пылко прижался губами к розовому холмику на ладони, на лице Эллы мелькнуло что-то, похожее на смущение, а на щеке появилась прелестная ямочка, на миг чуть оживив никудышное лицо.       Эта трогательная семейная сцена, которая стала актом примирения после другой сцены — удивительной и бурной, — вызвала странные, почти облегчённые смешки — эх, молодёжь, молодо-весело, но хернёй, господа, маетесь; Сидни уже был готов тоже выдохнуть, но Густав не собирался садиться: он так и стоял, держа руки в кармах и умильно смотря на супругов. — Странные дела творятся, не правда ли? — спросил он таким небрежным тоном, словно был один в зале и собирался говорить сам с собой. — Одни пытаются убить других на глазах у публики, словно мы не благородное общество, — стая ворон. А это всё кукурузное поле, только пугала не хватает. — Кто-то засмеялся, но Густав повернул голову, и смех превратился в сухой кашель. — Впрочем, некоторые из нас бы сошли за отличное чучело, не так ли? Я понимаю: давление, обстоятельства, ситуация, милая дама, которую я весьма великодушно называю милой, и заметьте: я так корректен, что почти вежлив. — Он качнул стул и отошёл от своего места, чтобы, как недавно Элла, неторопливо двинуться по залу. — О чём болтала эта женщина? Отравление… да, ужасная история, что чёрным пятном легла на меня, мой дом и репутацию. — Резко остановился. Поправил браслет на руке. Паузой никто не воспользовался. Даже для вздоха. — Вы и не представляете, как это напугало моих слуг. Признаюсь, я понятия не имею, к чему всё это идёт, я не знаю даже, чем закончится моя речь. Может, в конце я выстрелю себе в голову, а может — в вас. Вдруг зарежу кого-то из вас как свинью? Я же странный, верно, Виктор, ты это имел в виду? — Густав легко усмехнулся, но в зале стало так душно и жарко, что практически не продохнуть. — В одном моя вера крепка: никто не смеет винить меня в отравлении. Госпожа Зельман, — женщина едва не подпрыгнула на стуле и тут же покраснела, как школьница, чьё сочинение будут читать перед всем классом, — скажите мне, неужели вы готовы спокойно смотреть на то, как на меня, чёрт возьми, покушаются? Я, а не кто-то из них, помогал твоим девочкам на новом месте, я ставил охрану, я организовал их защиту. Другие девки дохли как мухи, твои же расцветают словно пионы в июне. А ты, — повернулся к Хельбуру, и Зельман, широко раскрыв глаза, с писком втянула в себя воздух. — Скажи мне, неужели мой алкоголь не радовал твоих гостей в игорных домах? Не я ли помог тебе сохранить дело, когда военные прессовали? — Густав не ждал ответа, он просто, не моргая, смотрел в лица людей, и его глаза казались огромными чёрными зеркалами, от которых сложно отвернуться. — Я чувствую приторный запах вашего страха, господа, и скажу, что удовольствие не из приятных. Но мне нравится всё, что связано с вашей человеческой сутью. Только это показывает мне, как вы… в своих дорогих костюмах, с этой охраной, сытые и богатые, всё ещё остаётесь лишь людьми. — Снова замер. Поднял голову к искусно оформленному потолку, будто любуясь золотистыми узорами, игрой света в хрустале люстр. Все ждали, тревожно смотря на него. Густав резко опустил голову, и (Элла ахнула восторженно) — на лицо пал крупный медный, почти алый, локон. Лёгким жестом руки Густав откинул его назад, но эта секунда показалась такой воздушной и прекрасной, что на лицах женщин возникло что-то, похожее на счастье. — Низко переходить на личности, когда мы в твоём в ресторане, поэтому… начну с похвалы: Виктор, отличное место. Я оставил бы самые приятные отзывы, если бы в моей рюмке не было яда. Как ты до этого докатился? — снова пауза, крошечный антракт, где зрителям дозволено только моргать. — Хотя что бы вы не ответили, это будет такая ерунда. Нет, серьёзно, я пытаюсь блять понять, что с вами, с каждым из вас, не так? Потому что у меня возникает больше ответов, чем вопросов. — Замолчал. Потёр пальцами щеку и, повернувшись к Сидни, что стоял бледный и мокрый, как будущий инфарктник, уточнил: — Надо говорить наоборот, да? А, неважно. Вы могли бы подумать… о, я вижу это в ваших глазах, в испуганных глазах: вам понравился этот тупой слух о моём якобы ранении. — Густав ослабил узел чёрного галстука. — Ваши глаза устремляются на шрам на моей шее, и вы гадаете, кто с ним так? что же блять случилось? правдивы ли слухи, разговоры в тавернах? Был ли день, когда вы, теряясь по углам, не обсуждали это? Но, господа, я здесь, можно смотреть на меня, чёрт возьми, сколько угодно. Думаете, как бы вы ко мне относились, если бы я был слабее? мягче? Вас же устраивает моя поддержка, но пугает влияние, поэтому вы своими маленькими скучными мозгами радостно размышляете, что я слаб, потому что случилось нечто, способное меня серьёзно ранить. Возбуждение, которое вы испытываете, почти эротическое, не так ли? — Густав на мгновение задержал взгляд на Элле, её мутные глаза, похожие на илистое дно реки, тут же закрылись, будто что-то пряча. — И теперь, объединившись, вы решили, что сможете меня добить… и не надо отворачиваться! Не надо прятать взгляд, не надо имитировать блять недоумение. Настолько хорошо знаю каждого из вас, что даже, закрыв глаза, могу сказать, какое на ваших постных лицах отвратительное выражение. — Он замолчал, вернулся к своему месту за столом. — Честно говоря, давно не говорил длинные речи, у меня уже заболела спина стоять. Серьёзно, как эти позера-командоры выдерживают свои публичные выступления? А то я аж забыл, к чему же блять я вёл. В общем, что мы будем делать в конце концов? Ведь, как ни крути, вы все заслуживаете смерти, мрази ёбанные. Кстати, госпожа Штраллер, не надо так на меня смотреть при живом пока муже.       «Нам пизда», — почти счастливо подумал Сидни и, стараясь не убить шефа первым, приготовился к предстоящей бойне.       Избежать конфликта можно было только в одном случае — если Густав заткнётся и сядет уже на место. — Твоя речь… — тихо, будто голос поднимался из глубокой ямы, начал лысый мужчина в коричневом сюртуке. — Она звучит как объявление войны, Густав. Ты отдаёшь себе отчёт?       Зал погряз в такой тишине, что Сидни услышал отчётливое биение сердца. Он уже в бог знает какой раз посмотрел вверх, — чёрное дуло чуть наклонилось, будто принюхиваясь, — затем глянул на крепкого телохранителя, что стоял рядом, — мужчина, словно бы незаметно, откинул назад полы длинного жилета. Быстрый взгляд по залу, цепляющий детали: раз, два… нет, у пятерых здесь точно есть оружие, трое, включая самого Сидни, готовы его достать. Густав отошёл далеко, и Сидни физически не успеет закрыть его от пуль, а пистолет у здоровяка рядом намекал на то, что Сидни стоит больше думать о целостности своего тела. — Я, что, ненормальный, объявлять вам войну? — уже не скрывая агрессии, спросил Густав. — Вас — девять, а я — один. В конце концов, я же не садист и обрекать вас на такой позор не намерен.       Уже четверо.       Четыре человека в комнате готовы стрелять. И винтовка. Патрон превратит голову в дроблённое мясо.       Сидни чувствовал, как пальцы спонтанно теребят пояс, будто случайно соскальзывая на револьвер.       Достать.       Сесть на корточки.       Прострелить охране напротив ноги.       Перевернуться.       Из позиции снизу выстрелить в здоровяка рядом.       ….       Блять, винтовка.       Сидни мог сколько угодно прокручивать в голове возможный сценарий, но в итоге он оставался убит. Был шанс немного изменить расклад — выстрелить в снайпера у потолка, но позиция совершенно не та. От досады зубы Сидни скрипели как колёса старой повозки. — Ты перешёл все границы, — заметила Зельман. Щёлкнула застёжка блестящей сумочки, в руках женщины возник мундштук. — Твои обвинения ужасны, Густав. И вообще просто неприлично обвинять людей в заговоре — Госпожа Зельман, при всём уважении, — быстро проговорил Густав и наклонился к ней, предлагая зажигалку, — вы — хозяйка борделя, слово «неприлично» из ваших уст звучит как одобрение. — Это была просто шутка, — простонала Элла, — клянусь, я не думала, что всё зайдёт так далеко. — Девочка сглупила, — зазвучал баритон старого вора, и все повернули головы. — На твоём месте, Виктор, я бы хорошенько её поколотил. И не стоит пускать на собрания жён — у всех должно быть своё место. Что касается тебя, Ву, — Ящер устало погладил седые бакенбарды и, облизнув губы, посмотрел на Густава. — Я знаю твою злость, мальчик, но, поверь, никто из нас не знал о яде. И мы все молчали, потому что подобное не укладывается в голове. — Старик грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Клянусь, если бы это сделал кто-то из слуг, то я бы лично придушил его, но наказать жену может только муж. То, что ты делал для нас все эти годы, очень ценно, ты уж, прости, что я назвал тебя «мальчиком», — он с трудом встал, опираясь на трость. — Мне уже семьдесят девять лет, а ты всё такой же дикий и колючий, ха-ха.       Сидни знал, что в молодости шеф часто пересекался с Ящером, вроде как известный вор пару раз брал Густава на дело. И добродушный тон человека, которого все здесь уважали, разрядил обстановку.       «Может, не всё так плохо», — решил Сидни и даже улыбнулся.       Это облегчение явно чувствовали все, потому что Сидни заметил, как расслабили плечи охранники, как скрылось дуло винтовки. Зельман даже обронила какую-то шутку, но она осталась незамеченной, как и укроп в её зубах. — Я вспомнил, — радостно сообщил Густав, хлопая по столу обеими руками. — Вспомнил, чем хотел закончить свою речь. — Ну нет, — простонал Сидни, единственный из всех, уже чувствующий запах крови. Это было даже не чутьё — к чему оно, если монохромный мир вдруг словно пошёл слоями, и воздух вокруг Густава стал красным и густым?       Он подошёл к торговцу оружием. Мужчина жевал копчёную свинину, и зелень петрушки болталась на сальных губах. — Шутки шутками, — тихо произнёс Густав, закрывая на миг глаза, — но не надо говорить плохое о моём доме. — Хорошо, — ответил за товарища Ящер. — Он больше не будет. Конечно, дома — это личное и… — Мы же не дети, — сказал Густав. — Уже поздно давать такие клятвы.       Все чего-то ждали.       Будто бы даже с удивлением.       Хищные души предвкушали.       Только Сидни обречённо полез за револьвером. Ну, значит от судьбы не уйти и надо пострелять.       Торговец оружием глотнул, проталкивая в пищевод непрожёванные куски свинины, и обернулся. — За правду извиняться желания нет! Твой дом, как и твоя семейка, — дрянные! Блядский позор…       Сидни зажмурился, ибо красный свет стал болезненно ярким, колючим. Нестерпимо живым. — Ясно, — с закрытыми глазами проще понять, что это не Густав, не тот, кто шутит или так мило убирает волосы с лица, не человек.       Сверкнула в воздухе сталь, — секунда, — мужик только визгнул, (право, съеденный поросёнок на забое был тише), и по столу потекла бордовая ещё горячая кровь.       Когда Сидни раскрыл глаза, то увидел рукоять ножа, торчащую из шеи. Густав убил клинком, что с давних времён носил в рукаве. Убил, как и, шутя, предрекал в своей речи.       Черед секунду тишины все резко вскочили с мест, охрана достала оружие. Но — Сидни удивлённо посмотрел на человека, что работал на убитого, — тот даже не шевелился. Догадка вызвала нервную судорогу лицевых мышц: Густав купил этого человека. Сделал свой излюбленный жест — передал деньги ранее, или ещё проще: запугал. Убийство было решено давно, просто был нужен момент. Подобное, конечно, было на руку, но в зале, как минимум двое, всё же хотели и могли застрелить Густава.       Когда шеф с булькающим звуков вытащил нож и протёр его о волосы трупа, рядом щёлкнул предохранитель. Один из охранников стоял, сцепив зубы, и держал пистолет в вытянутых руках. Он ждал приказ Виктора, но это было дело пары секунд. — Не советую, — сказал Густав, проходя мимо пистолета, будто это щенок на привязи. — Мой помощник тоже умеет стрелять, а он почти слепой и невротик. Я бы не рисковал.       «Слепой невротик» чуть не закатил глаза. Очень удобно быть бессмертным, а Сидни таким даром обделён.       Надо всё это прекращать. — Ты убил одного из нас, — громко сказал усач. — Какая муха тебя укусила сегодня, Ву?! — Не знаю, не знаю, — мелодично ответил Густав. — Может, ядом надышался. Может… как там было? «Может, мой наивный взгляд и ведёт меня?» Виктор, твоя дама — явный поэт, береги такую.       Элла Штраллер шумно вздохнула и на секунду прекратила тереть ладони. Склонив голову, внимательно посмотрела на Густава, и с наслаждением зажмурилась. Сидни, наблюдавший за ней, сглотнул вязкую слюну: сомнений не было — женщине нравилось происходящее.       Стрелять никто уже не хотел (Сидни, который верил, что это не страх перед бойней, а холодный прагматизм — без двух пистолетов шансы становились примерно равны, а Истэр славился меткой стрельбой), человек с винтовкой застыл в ожидании приказа, но напряжение, сквозящее в воздухе, было таким сильным, что становилось ясно: им не дадут уйти.       Для людей этого круга смерть не была чем-то особенным, а убийство торговца оружием — вопрос времени, поэтому атмосфера в зале не сильно переменилась, только из-за жары воздух сразу насытился сладковатым запахом.       Непосредственно перед разложением труп человека пахнет скошенной травой. И немного — свежей рыбой. Гексанал, парфюмерный индол и триметиламин.       Сидни не знал всю эту химию, но был уверен, что сдыхать ему рано. Глубоко вздохнув, он сказал: — Собрание сегодня какое-то долгое. Может, домой уже… — сглотнул, чувствуя на себе взгляды, — пойдём… все мы.       Голос оказался, конечно, ужасным. Тихим и писклявым, как у девочки. Густав замер и очень медленно повернулся к нему. Это был даже не упрёк. Не грозный взгляд хозяина, чья слуга вдруг сотворила недопустимое. Сидни так и не понял, что было в этом взоре, но Густав стоял, прижав голову к плечу, и смотрел на него практически целую невыносимо долгую вечность в оглушительной тишине, и парень, чувствуя, как сжимается от страха сердце, осознал, что боится ни винтовки, ни этого преступного сборища, ни приторной улыбки Эллы Штраллер, ни боли и ни смерти: он до обморочного головокружения боится этого взгляда. — Ты не можешь просто так уйти, Густав! — закричал Виктор, будто очнувшись. — Это было… — Он уйдёт, — спокойно сказал старый Ящер, с грустью смотря себе под ноги. — И убери уже снайпера. Честное слово, вот, что действительно не уважительно к нам — так плохо прятать стрелка! — Сидни! — позвал, словно собаку, и парень сорвался с места, побежал за Густавом, обходя лужи крови, радостный, что всё кончилось, и они оба живы.       Они вышли на улицу, и Сидни не успел даже глотнуть июльского парного воздуха, как Густав, развернувшись, ударил его кулаком. Закружились перед глазами великолепные, косматые ели и пористые облака. От неожиданности Сидни рухнул на колени и крепко зажмурился, будто маленький ребёнок, который верит, что мир так исчезает, но не вышло: то, что Густав склонился над ним, он чувствовал даже в темноте. — Ещё раз так сделаешь — прибью.       Кивнул. Попытался открыть глаза — не вышло, только вздрогнул, когда Густав, вздохнув, опустился рядом. — Нет, я вру. Тебя, — Густав уткнулся лбом в плечо Сидни, и от этого жеста мир будто бы поплыл, — я никогда не убью. Никого из вас троих.       Сидели так несколько минут, усталые и немного восхищённые представлением, где только что побывали.       Двери ресторана хлопнули, затрещал под тростью крупный гравий. — Как всегда устраиваешь представление, — сказал Ящер, останавливаясь возле них. Его охранник затерялся где-то в стороне, как и положено, мрачный и абсолютно незаметный.       Густав посмотрел на трость из красного дерева, на белую сверкающую рукоять и, закинув голову назад, весело произнёс: — Вы всё богаче и богаче, скоро буду вынужден брать с вас плату. — Тебя могли убить, — грустно сказал старик, — в следующий раз я не стану помогать. — Не могли, — тихо молвил Густав, и Сидни услышал странную тоску в его голосе.       Это было непонятно, чуждо и так разилось с привычным шефом, что Сидни стало невыносимо щекотно в груди, и он торопливо растягнул рубашку.       Нет, это просто нервное.       Были очень сложные два часа. Они ходили над пропастью без страховки и спаслись. И нет ничего особенного в этой тоске, в том, что взгляд Густава всё ещё будто не здесь, а ищет что-то там, в бесконечном нигде, куда только бессмертному есть путь.       Ни яд этой суки, ни винтовка снайпера, ни тайно взятые пистолеты — ничто бы не убило его. Сидни до этого мига был уверен, что это — идеальный расклад, лучший из желаемых вариантов, но, может, он ошибался? Только самому нихуя не ясно тогда или сейчас. Больше двух лет тёрся рядом, как домашний зверёк, заглядывал в глаза, изучал, слушал, но так и не понял, так и не разгадал. — Они боятся тебя, — продолжил Ящер. — Но страх заставляет делать глупости. За себя ты, похоже, не боишься, но у тебя ведь есть семья.       От мысли, что с Кристиной может что-то случиться, в груди стало больно. Он со всем справится, всё переживёт, только не это, только не это.       Ящер сделал несколько шагов, охранник спешно шёл за ним, готовый укрыть от всего, умереть, в конце концов. — И не бей парня, — сказал старик, смотря на пунцовый синяк на лице Сидни. — Он о тебе искренне переживает. — Знаю. — Ох, — морщинистое лицо исказилось из-за улыбки. — Надоело о делах. Хочу уже выйти на пенсию, растить внуков. Ты же видел моих сорванцов? — Да. — Семья — это очень важно, Густав, — продолжил свою старческую проповедь Ящер. — Жаль, Кенни этого не понял. — Услышав имя старого знакомого, Густав еле заметно дёрнул плечом. — Он же помер, да? Ты знал? — До меня дошли разговоры. — Печально это, — старик крепче сжал трость. — Сильный был человек, только зря с Полицией связался. — Он на миг задумался, будто что-то вспоминая, а потом спросил: — А у него не было детей? — Увы, ни у Кенни, ни у меня детей нет, — ответил быстро, но хитрая память всё же полыхнула в мыслях Сидни чем-то оранжевым. — Жаль. А что случилось с тем мальчиком, которого Кенни вечно таскал за собой? Тоже помер? — Жив, — усмехнулся Густав. — Даже слишком. — Ну это хорошо, хорошо, — засмеялся старик.       Не прощаясь, пошёл к раскрытой карете, только гравий хрустел, будто скорлупа ореха, под ботинками. — Ебать, — выдохнул Сидни, доставая сигареты дрожащей рукой. — Это было нервно. — Немного, — дёрнул плечом Густав. — Эта дура серьёзно хотела вас отравить прям там? Её не смущали люди вокруг? Ненормальная, хах. — Ты молод и слеп, — сказал Густав, а затем быстро поправился. — Я не про твои глаза, извини. Я про то, что очевидные вещи до тебя доходят слишком уж плохо.       Они поднялись. Сидни, зажав в губах сигарету, с удивлением глянул на шефа. — Э? — Элла Штраллер ведёт себя как нервная дура, но травить меня она и не думала. — Выходит, это правда шутка? — Нет, — Густав протянул руку и коснулся светлых волос Сидни, от этого странного почти ласкового жеста парень вздрогнул. Слишком много спонтанной ласки было за эти считанные мгновения, будто бы судьба дарила прозапас. — В рюмке был яд, вероятно, она узнала, чем травили Доука у кого-то из полицейских или врачей… неважно. И Элла очень хотела посмотреть, что произойдёт. Не уверен, знал ли Виктор про шалость жены, но желал он совсем другого. Отреагировал как-то слишком бурно, наверное, хотел, чтобы мы устроили там настоящий конфликт. — Густав улыбнулся. — Или я слишком хорошего о тебе мнения?       Сидни не смог сдержать довольной ухмылки. — Я смог пронести револьвер. — Что ж, похоже, Виктор прав насчёт тебя. Он всерьёз рассчитывал, что ситуация дойдёт до того, что ты достанешь оружие. — Нас поймают на открытом нарушении запрета на огнестрельное… — Сидни кивнул своим мыслям. — Ясно. — Очень глупо, — поджал губы Густав. — Виктор, правда, тупеет.       Неторопливо пошли по дороге. Улица, серая и узкая, на солнце сияла как рыбья чешуя. Через заборы некоторых домов богатыми гроздьями вываливалась душистая сирень, цветущая крупным фиолетовым, будто бы восковым. — Но я всё же не понимаю, шеф, — Сидни сорвал цветок, потёр в пальцах крошечный полупрозрачный лепесток. Вспомнил жест Эллы Штраллер и содрогнулся почти от омерзения. — Если Виктор ждал от нас агрессии, то чего ждала Элла? Вашей смерти? — Скорее наоборот. — В смысле? — Слёзы Эллы были настоящими. Её очень расстроил конец представления. — Было нестерпимо жарко, Густав снял тёмно-зелёный сюртук. — Сидни, она хотела посмотреть либо то, как я пью яд, либо, как кто-то, не выдержав, стреляет в меня. Уверен, не ты один такой хитрый. — Ну-у, значит, она хотела вашей смерти, — упрямо произнёс Сидни, сжимая пальцы в кулак. — Какая же дрянь.       Свернули на улицу, что вела к холму. На углу полукругом пестрила аккуратная клумба: крохотные махровые астры и роскошные цветущие лилии. Густав иронично подумал, что можно, как в бедной юности, нарвать букет Кристине, но лилии были очень болючего цвета, — оранжевого. — Я же сказал, — устало напомнил Густав. — Она не хотела видеть мою смерть. — Он закручивал рукава и вдруг замер на мгновение, будто убеждаясь в верности своих мыслей. — Элле было нужно посмотреть на то, как я не умираю.       Серое небо в больных глазах Сидни вдруг качнулось, словно пойдя волной, и он ощутил знакомую тревогу в груди. Красный дым, смешиваясь с табачным, пролетел у самого лица. — Блять, Сидни, она знает. Она откуда-то знает.

***

      Официантка ресторана «Орех», которой было поручено привести главный зал в порядок, безнадёжно опаздывала и, торопливо шагая по мягкому синему ковру, не замечала ничего вокруг. Поэтому, распахнув двухстворчатые двери, смущённо застыла на месте. — Простите, госпожа Штраллер, я думала, здесь никого.       Стоявшая возле стола Элла медленно подняла голову и прямо посмотрела на девушку, в её глазах было что-то, напоминающее туман над рекой, и лишь через пару мгновений, будто осознав, что не одна, Элла улыбнулась. — Ах, дорогая, ничего страшного. Я просто немного задержалась.       Официантка робко закрыла дверь и прошла в зал. За время работы в ресторане она привыкла к самой разной, порой весьма необычной публике, поэтому присутствие жены владельца заведения ни капли не волновало её. Быстро собрав со стола в таз использованную посуду, девушка уже хотела перейти к полировке, как вдруг услышала скрипучий стук тонких каблуков.       Прохладная рука опустилась ей на плечо. Пришлось невольно отодвинуться, глупо сжимая в руке тряпку. — Я должна попробовать, — мягко сказала Элла, и на губах заиграла почти блаженная улыбка, которая совсем не подходила её худому лицу.       Глаза официантки расширились, а внутри что-то странно дёрнулось, будто сцена, последующая дальше, трогала самые постыдные и глубокие страхи: Элла Штраллер наклонилась, позволив коротким прядкам выпасть из причёски, и ярко-розовым широким языком лизнула стол в том самом месте, где сидел Густав.