Свято место.

      Траву здесь вначале примяли кругом, а затем и вовсе сожгли. Это было так давно, что ещё Эрвин Смит, молодой и без гвардии трупов за спиной, лично разгребал угли и золу. Место было хорошее — внутренний двор, но далеко от конюшни, и огонь не пугает животных, а ветер уносит дым прочь от жилых корпусов.       Кто придумал название — неизвестно. Факт затерялся в памяти солдат, как наспех записанный адресок, что навсегда исчез в каком-то кармане. Клянусь, я записал, а куда дел — не помню. Да и название совсем не подходило: какая Ночь, если костры разводили в то время, когда небо становится нежного перламутрово-ежевичного оттенка, а солнце опускается на лилово-розовую линию горизонта? Потом мест — круглых, удобных, сдобренных пеплом — стало больше. Решили жечь костры.       На сороковой день после вылазки солдаты выходили во двор, приносили дрова и хворост, брали немного тайком взятой из кухни еды.       Дежурные в столовой нарочито долго мыли посуду, размышляя, как забрать из погреба зелёные крепкие яблоки или подвешенное на крюке вяленое мясо, кухарка любезно позволяла солдатам думать, что она не замечает и словно бы случайно всегда удобно убегала замачивать крупу на завтра. Дрова забирали из сарая, убедив себя, что легче нарубить потом, чем сейчас.       Садились у костров. Вспоминали мёртвых, обсуждали, ели, пили. Паминали. Проверочное слово «память». В сумбурном ворохе разговоров о мёртвых не было ни драмы, ни слёз — скорее радостное осознание жизни. Эти люди тоже когда-то были с нами, говорили, ели, пили, — жили. Теперь их имена растирали на слоги, будто разбирая между друг другом, как фрукты из общей железной миски. Мяли память, словно в пальцах алычу. — Ты придёшь? — обратился ещё днём к Гретхен Жан, несущий в руках хворост. Спросил торопливо, даже не объясняя, будто говорил об очевидном, и ей пришлось цепануть его за край кофты.       И она пришла.       Тянула рукава чёрного с мелкими пуговицами на груди платья, вежливо улыбалась, когда ей передавали еду. В столовой дежурили Саша и Конни, оттого отважно похищенных продуктов было так много, что прокормиться можно на пару дней вперёд. — В моей деревне верят, что мёртвые живут на небе и смотрят от туда на нас, — начало разговора прошло мимо Гретхен, и речь Конни застигла врасплох.       Она прекратила хрустеть маленьким жёлтым яблоком и, слизав с губ сок, посмотрела на Спрингера. Парень сидел напротив неё, его лицо скрывал костёр, поэтому Гретхен видела только размашистые жесты и короткий ёжик волос. — С чего это вдру.? — начал было Жан, который сидел на корточках подле огня, но его резко перебила Саша: — Это тебе рассказывала мама? — Да нет, это вообще деревенская байка. У нас во время похорон даже жгли полынь, чтобы её горький аромат отгонял злых духов от человека, и его душа спокойно поднялась на небо. — Конни опустил голову и, широко распахнув глаза, уставился себе под ноги. — Наверное, надо было…       Голос его обречённо затухал, и фраза застыла на чуть отопыренных губах. — Прекрати, — громко сказал Жан, распрямляя спину. — О чём бы ты не думал — прекрати.       Стало тихо. Только веточки трещали в огне, и вторили им ветви зелёных деревьев вокруг. Конни еле слышно ругнулся и потёр указательным пальцем под носом.       Где-то в кронах запели мелкие, как еловые шишки, и такие же коричневые птицы. — В деревне Конни появились титаны, и один из них странно похож на его мать, — очень тихо сказал Армин, наклоняясь к Гретхен, его шёпот щекотно коснулся рыжих кудрей на шее.       Она нахмурила брови, поражённая этим фактом, слабо кивнула. Информация о титанах приходила к ней будто порциями, Гретхен выхватывала её, но даже работа с Эрвином не позволяла увидеть картину целиком, точно Альбур всё время приближалась, но одновременно с этим двигались и плотные тени, скрывающие правду. — Если люди уходят на небо, то почему они не падают сверху? — вдруг спросил Жан.       Эрен, даже не проглотив кусок мяса, застонал: — Эфо фтакой тупой вопрос… — Нет, знаешь, что? Я что-то не вижу никаких небесных домов, и мне интересно, где же там могут обитать души?       В костёр бросили ещё веток. Засверкали, поднявшись в воздух, оранжевые крошечные искры. — А мне нравится сказка о Комнате и свечах, — сказала Саша, палкой разгребая угли, где пряталась картошечка.       Дым повалил сильнее, и чтобы разглядеть друг друга приходилось щурить глаза. Закашлявшись, Эрен встал и приблизился к костру. — М, какая? — повернулся к Жану, будто щёлкнув взглядом. — Ты не видишь, что всё в дыму? — Умеешь разводить костёр лучше — давай. Я подожду. — Ты кричал, что мастер и вообще… — Всё же хочу услышать историю Саши, — звонко объявил Армин и примиряюще улыбнулся, надеясь, что это поможет успокоить ребят.       Саша опустила руки на бревно и, вздохнув, вытянула ноги вперёд. Покрутила стопами, будто разминая. — Есть комната… ну или пещера, я точно не помню, отец рассказывал мне, когда я была совсем мелкой. — Подняла голову к темнеющему небу. — В этой комнате горят свечи — и это человеческие жизни. Когда человек должен умереть, Смерть гасит свечу. А его душа проходит через эту Комнату и исчезает в другом мире. — В смысле? — моргнул Жан. — Некоторые считают, что, умирая, человек попадает в иной мир, — проговорил Армин, поднимаясь на ноги. Обошёл костёр, склонился вместе с Жаном над картошкой. — Нет, эта не готова. Может, надо было мельче брать? Так вот… я тоже немного слышал про это. Дедушка верил в уход души и в то, что некоторые души возвращаются в наш мир, но в другом облике. — Получается, те, кто умер, в некотором роде продолжают существовать? — уточнил Эрен, смотря на друга поверх огня. — Наверное. — А душа помнит своё прошлое? — спросил Жан. — Твоя — помнит, — хихикнул Эрен, отворачиваясь. — С чего это? — Да ты только посмотри на свою лошадиную морду, Жан. — А ну, заткнись, идиот! — На звезде, — выпалил Конни так громко, что все посмотрели на него. — Души могут жить на звёздах.       Он встал на бревно, довольный своим озарением, и скрестил руки на груди. Видок у него в этот момент был такой самоуверенный и напыщенный, что все засмеялись. — Очень удобно иметь аргумент, который хрен оспоришь или докажешь, — хмыкнул Жан. — Ну на самом деле, аргументы как раз и являются тем что доказывает… — Армин, прошу тебя! — фыркнул Жан. — Не начинай.

***

      Леви сидел в излюбленном красном кресле, закинув ногу на ногу, когда в дверь бойко постучались, и только он открыл рот, как ручка, лязгнув, повернулась. — Так и знала, что ты здесь! — воскликнула Зоэ, переступая порог.       Не дождалась разрешения войти (понимала, что его не будет), ввалилась в кабинет, сияя как первые звёзды, что уже рассыпались по низу небосвода. — Сейчас ребята ушли на Ночь долгих костров, и в здании тихо как гробу, — она застыла и засмеялась, довольная иронией. — Ладненько, плохая шутка. А ты тут чем занят? — Пришла потрещать языком — уходи сразу. — Да я тихо посижу! — уверено заявила Ханджи, складывая руки на груди. — Ты меня даже не заметишь.       Леви недоверчиво хмыкнул и вновь опустил взгляд на документ, который изучал. Отчёты из кадетского, показания и сведения по некоторым сол… — Вообще, я пришла попить чай с тобой. Ты не против? — Против. — Хорошо. Заварка в шкафу, да?       Шелест бумаги. Леви не то чтобы не ответил, головы не поднял. Ханджи постояла несколько секунд, смотря на него откровенно сияющим взором, а затем, круто развернувшись на носочках, прошагала к длинному столу у стены.       Скрипнула дверца висячего шкафа, ещё одна, ещё. Мебель хлопала, как растерянный зритель в театре, не знающий, когда нужны аплодисменты, и когда уже чёртов антракт. — Мне просто скучно стало, представляешь, — Ханджи достала медную коробочку с заваркой, — закончила все дела и поняла, что осталось ещё очень много времени. Так, где у тебя сахар? — Скажи сразу, что не хочешь быть одна в такую ночь.       Звякнули выдвижные ящики. Ханджи, крутанув меж пальцев ложку, с усмешкой посмотрела в стену перед собой. — Хм, льстит ли тебе, что я выбрала твою компанию, а не весёлое общество на улице? — Нет. — Знала, что ты оценишь! Где сахар, Леви?       Кресло обречёно скрипнуло. — Я лучше сам. Ты же, криворукая, всё сейчас рассыплешь, — захлопнул ящик, чуть подтолкнул Ханджи от стола. — Не мельтеши под ногами. — Слушаюсь и повинуюсь.       Она засмеялась и лёгкой походкой обошла кабинет, взглядом изучая его. Всё идеально чисто и просто — как обычно, ничего лишнего, даже груда бумаг здесь выглядит организованно. — Что ты читал? — Отчёты из кадетского. — Которые пришли неделю назад?       Леви повернулся, держа в руке чайничек, похожий на небольшую круглую тыкву. — Что? — Пытаюсь найти хорошее оправдание, чтобы не посещать Ночь долгих костров.       Он умело проигнорировал. Заурчал уютно кипяток. Одна чашка, вторая, мельхиоровая ложечка, белая глина с синим воздушным узором, тяжёлый хрусталь сахарницы. — Я не искал оправдание, Очкастая, мне это не нужно. — Тогда почему ты не там? — сложила руки на груди и с вызовом посмотрела ему в глаза. — Я не захотел — как тебе такое?       Ханджи криво усмехнулась и это было практически поражением. — А Эрвин ушёл в гости к Доукам, — возвестила она, забирая чай. — О, горяченький!.. И рубашку напялил новенькую.       Сказано это было так торжественно и явно с каким-то очевидным посылом, что Леви не выдержал и внимательно посмотрел на Ханджи. — И что? — Вырядился он, — печально усмехнулась Зоэ. — Будто нам есть до этого дело.       Зоэ сквозь кружевной дым задумчиво поглядела на капрала. — Нет? — Эрвин — взрослый человек и сам несёт за себя ответственность. Хочет вспомнить прошлое и сделать какую-то глупость — дело его. — Брось, Леви, разве, как друзья, мы не должны?.. — В первую очередь мы его подчинённые, — резко оборвал её капрал. — Поведение Эрвина вне Разведки — не нашего ума дело. — Ты так не считаешь, — после паузы улыбнулась Ханджи. — Я достаточно здрав, чтобы разделять разум и чувства. — М-м-м? — Объясняю специально для тебя: пока поведение Эрвина, его мысли и чувства остаются вне дел Легиона, меня это не касается. — Эрвин ведь твой друг, — эмоционально парировала Ханджи, усаживаясь на подоконник.       Аспидно-серые глаза сощурились недовольно, а когда Зоэ едва не поставила горячую чашку на деревянную поверхность, Леви чуть не зашипел и тут же бросил в её сторону полотенце. — На, постели. Увижу круги от горячего — прибью. — Зануда, — тихо усмехнулась Ханджи, но полотенце добросовестно расстелила. — И всё же… Эрвин. Он самый умный человек из всех, кого я знаю, но иногда даже он может совершить глупость. Я не хочу, чтобы из-за нашей невнимательности он страдал. — Зоэ обхватила чашку двумя руками и вдохнула терпкий аромат чёрного чая. — Мы же друзья. — Поэтому я и доверяю ему, а не суечусь как нянька, когда он вдруг убегает из гнезда к старой любви. — Хах, ладно, я тебя поняла.       Хрустнули ставни, и Ханджи рывком потянула створку на себя, распахивая окно. В комнату по-хозяйски нетерпеливо вошёл согретый за солнечный день воздух и вкусно запахло костром. — Знаешь, — сказала Зоэ, прижимаясь лопатками к стеклу. — Я ведь уже три такие Ночи не выхожу к кострам. Не могу. Вроде Нанаба говорила, что костры нужны, чтобы вспомнить умерших и, чувствуя тепло, по-хорошему с ними проститься. — Она взяла чашку, сделала маленький глоток, закрыв глаза. От пара тут же запотели очки. — Но у меня не получается. Они не уходят. — Собралась устраивать душещипательные беседы здесь? — хмыкнул Леви. — Хах, похоже на то. — Ханджи посмотрела на тёмно-красную поверхность чая. — Ну ты уж извини. Мне нравился Оберье. Честно думала, если он выкинет из головы свою церковную муть, то возьму к себе в отряд. — О, всех ненормальных бы в одном месте держали. Удобно.       Зоэ, вскинув голову, засмеялась. — Да цены бы нам не было.       Глотнула горячий чай, облизнула губы. — Но парень умер, да. И я вряд ли смогу просто помахать ему ручкой после болтовни у костра. — Потому что они не уходят, — хрипло сказал Леви. — В этом ты права.

***

      Мошкара была сонная, ленивая, кружила надоедливо вокруг исключительно ради собственной проформы. Не докучала.       Гретхен сидела на бревне, — неудобно, конечно, задница то и дело скатывалась в какую-то ямку в коре. Рядом каменным изваянием устроилась Микаса, которая, если бы не Эрен, вообще бы сюда вряд ли пришла, и уж тем более не села рядом с Гретхен. Но Эрен хотел узнать, как капрал на вылазке спас Альбур. Так они и сидели: Гретхен писала про тот день сухо и равнодушно, будто вела криминальные хроники, а Микаса передавала Эрену. Иногда он отклонялся, минуя ровную, будто со спицей внутри, спину Аккерман, что-то уточнял. Значит, капрал сам обработал тебе рану? Кивок. И вытащил обломок? Кивок. А разве ты не должна была истечь кровью? Я не знаю. Ну, что он сделал, чтобы рана не кровила? Не помню.       Микаса повернулась, её чуть загорелое лицо в бликах костра казалось почти золотым. — Как это — не помнишь?       Гретхен не ответила. Встала, позволяя блокноту просто мягко скатиться на землю. Она чувствовала себя лишней. Здесь, у костра, в этой компании, в этой жизни. Как бы не был мил Жан, пригласив её, как бы ни пытался Эрен «говорить» с ней, всё — пустое. Гретхен злилась даже не на память, что, словно кухарка, перебирая зерно, удаляет лишнее, и, конечно, ни на Микасу — девушка просто спросила, обычный человеческий интерес. Не было никакой вины. Все были абсолютно чисты, даже жизнь. Поэтому Гретхен и злилась. Нельзя было найти крайнего, спросить у него, почему он с ней так поступил. Хотя бы за что. Почему они все могли смеяться, кричать, рассказывать, обсуждать, говорить, господи, — говорить! — а она нет. Почему она вообще родилась и не умерла, как и должна была? Почему он допустил такое?       И бог ей ответит. Правда чуточку позже.       Не зная, какое безумие ей двигало, но, желая избавиться от терзаний, Гретхен упрямо шагнула вперёд, обошла корзину с фруктами. Саша удивлённо подняла голову, когда Гретхен вдруг — как это было неуважительно! — отодвинула ногой медный таз с картошкой. Встала напротив огня. Невысокий совсем, пламя похоже на кисточку художника, гибкое и словно мягкое.       Костёр стал обманчиво ручным. Бегали по углям красные, будто бы живые, переливы и вдруг резко поднимались, яркие, даже на вид горячие и опасные.       Гретхен вскинула руки и завязала волосы атласной лентой. От костра шёл невыносимый тревожный жар. Красный. Красный, да. [сууука]       Она наклонила голову, еле заметно улыбаясь. И тут Жан понял, что она собралась делать, раскрыл рот, но не успел. Гретхен, приподняв подол платья, разбежалась и прыгнула через костёр.       Кобальтово-синее небо, тяжёлое и будто бы бархатное. На его фоне чёрные кроны деревьев, выпуклые точно заплатки. Глиняные синие облака заката. Атласная лента, махнув словно бабочка крылом, упала на землю. Качнулись в дыму рыжие, как обманчивый флюорит, длинные волосы, будто были продолжением огня.       Ноги обдало жаром, но это мгновение было прекрасно.       Гретхен засмеялась грудным клокочущим звуком и опустилась на корточки. Тут же дёрнулась как в судороге, чувствуя, как же это было зря — ногу охватила острая боль. — Ты спятила, — резюмировал Жан.       Она поднялась на ноги, скривив лицо от боли, и посмотрела на него, замечая в его глазах настоящую тревогу.       Яд в крупе.       От этой мысли у неё внутри резко похолодело, а желудок сдавило от тяжести. Вот. Вот оно. Не немота провела черту меж нормальным и ею. Ведь даже лишённая голоса она как-то общалась. Не немота гнала её прочь от банальных человеческих связей.       Цель.       Солдаты учились, тренировались, ходили строем, убивали, умирали, но, если возвращались, то позволяли себе быть просто людьми.       Жарить овощи, запекать картошку пусть и сто раз пересоленную, травить деревенские байки, хохотать. На кусочек картошки, оторванный Сашей будто от сердца, смотрели как на что-то почти умильное и рассмеялись очень по-семейному.       Живые, родные друг другу, любящие. Их монстры, как она предполагала всегда, были за Стеной, и, слава Розе, смертны. А её личный монстр — категорически нет. Да и самое гадкое: он счёл нормальным не просто обитать где-то конкретно, а был везде. Даже в ней. В её крови.       Гретхен, чуть хромая, вернулась на бревно. Эрен как раз ушёл, чтобы сделать обход здания — обычный долг солдата, надо каждый час контролировать всё ли в порядке, никто ли из горожан не лезет через забор, желая проверить, а не держат ли они здесь подопытных. — У нас в деревне часто через костры прыгали, — задумчиво произнесла Саша, смотря на то, как пламя сжирает тонкий прутик. — А потом шли купаться.       Гретхен хотела спросить что-то, только взяла карандаш, как вернулся встревоженный Эрен.

***

      Чирикали мелкие птицы, голоса их звучали весело и гладко, будто воду переливали из одного хрустального бокала в другой.       Но шумели, конечно, жутко. Нет, не птицы, — ребята. Сами думали, что тихие, старались никого не злить, но кричали, спорили, хохотали. Хрустели ветки, щёлкал огонь, жаром поглощая всё, что его коснётся, и на этом фоне освещённые уютным янтарно-жёлтым светом солдаты волшебным образом потеряли свои лица, оставив лишь звонкие уже вполне взрослые голоса.       Леви поморщился. Глянул на крупные часы с выпуклыми круглым циферблатом: стрелка вот-вот дойдёт до полуночи. Подъём в шесть. Если они завтра не хотят получить оплеуху за сонливость на построении, то лучше уже идти спать, а то в прошлый раз он конкретно заебался находить солдат, блаженно дремавшими на посту.       Светлая голова Армина мелькнула, а затем скрылась в тени. Ханджи встала на цыпочки и наклонилась, пытаясь как-то разглядеть, что же там происходит. — Поверить не могу! — воскликнула она, повернув голову. — Он рисует схему построения. — Серьёзно? — Угу. Ну ты представляешь, а? — Зоэ едва не прыгала, распираемая восторгом. — Наверное, определил по словам других и по сигнальным ракетам. Потрясающе, конечно. Не думаю, что смогла бы так… то есть, тут столько факторов… А ты смог бы? — Это не моя задача.       Ханджи широко зевнула. Да-а, надо спа-а-ать. И, хмурясь, тоже посмотрела на часы, прикидывая, сколько времени останется на сон, если она ещё немножечко посидит, ещё одну чашечку чая выпьет…       И Эрвина всё нет. Вот уж кто засиделся. Ханджи знала, что Доуки были его старыми приятелями, и редко когда удавалось пообщаться с ними без лишней военной суеты, но этот его загадочный вид, эта голубая рубашка, невозможно красивая, конечно, этот странный взгляд там в больнице, когда он наконец понял про титанов… Ханджи провела прохладной ладонью по лбу. Нет, Леви прав и надо отбросить все тревоги. Эрвин прекрасно всё контролирует и знает, что делает, нет смысла переживать за него. — Я не могу понять, это воробьи что ли чирикают? — потёрла глаза, спросила, наверное, у самой себя.       А потом Грет прыгнула.       Леви даже не смотрел в окно. Они только начали обсуждать качество новых клинков, в общем, сущую ерунду, он злился, что партия пришла бракованная, надо либо самим точить, либо возвращать на завод, а это столько мороки, столько времени… Как раз взял со стола документы, связанные с поставкой, отдал их Ханджи и случайно глянул в окно.       А там внизу она прыгает. Ненормальная. Он, что, зря с её ногой мучился?       Это было мгновение. Лёгкая воздушная секунда, но время, тяжёлое из-за дыма, вдруг замедлилось, зависнув в воздухе. Алые лепестки огня, мягкий мерцающий свет костра. А потом — прохладный взмах чёрного платья, шелест юбок, и пламя, будто ахнув, встрепенулось. Вспыхнуло в воздухе чем-то горячим, огненным. Рыжим. И легко опало, точно затухнув.       Леви стоял, смотрел в окно, чувствовал едва заметный ветерок на щеках, видел, как бродят внизу солдаты, снова о чём-то спорят, но мгновение вновь и вновь, как замкнутое, повторялось в его памяти.       Вечерняя темнота, золотистый круг живого света, и она, господи, она.       Дело даже не в этих длинных кудрявых волосах, (ну подумаешь — рыжие?). В трескучем ужасном смехе, в тёплых руках, в том, что Леви помнил, какой она была горячей, когда умерала там в лесу, и как отражалось пламя очага в её глазах. Он вдруг понял, что огонь теперь шёл в строгой ассоциации с ней, и это было почти жестоко. Она будто плавно забирала что-то очень важное и даже не пыталась этого скрыть.       Леви крепче сжал зубы, легко повёл головой, словно сбрасывая с себя что-то. Но не вышло. Снова подумал о ней.       Отвёл глаза от окна, чтобы продолжить так странно прерваный диалог, и увидел, как карие глаза Зоэ чуть расширились и смотрела она с каким-то пугающим любопытством. Захотелось тут же отойти от неё, уж слишком хищным был этот взор. — Что это за взгляд? — А что за взгляд у тебя? — насмешливо парировала Ханджи. — Обычный, — дёрнул плечом Леви.       Ханджи кивнула, усмехаясь, посмотрела во двор и снова кивнула, будто решила для себя важное. — Там что-то происходит, — вдруг сказал Леви, ставя чашку на подоконник. — Пошли.

***

      Странная игра света: из кабинета небо казалось светлым, почти серым, а деревья во дворе — чёрными, даже на вид тяжёлыми, неживыми. Но стоило только спуститься, как всё причудливо менялось в свете огня. Деревья вдруг ожили, затрясли полупрозрачными гладкими листьями, и засияли словно бы изнутри, небо же обрело тёмный сливовый цвет.       Подошли другие солдаты, стали спрашивать, спорить. В шквале их голосов суть терялась, как прозрачная медуза в неспокойной воде, и Леви вначале с шумом втянул воздух — горячий, копчёный, — а затем остановился рядом, будто деликатно позволяя галдеть дальше. Армин, заметив капрала, кашлянул, весь подобрался, точно в собственном теле резко стало неуютно. А голоса продолжали виться вокруг, плавно затухая, как брошенный мячик, что по инерции ещё отскакивал от стен. — Что за суматоха? — спросила Ханджи, подходя к костру. — Эрен? — Что-то случилось у ворот, — взволнованно выпалил он. — В твоё дежурство? — холодно осведомился Леви, и Эрен нервно сглотнул. — Что ж, пойдём посмотрим.       Узкая дорожка вдоль стены здания была неуютной и пыльной. Леви шёл, стараясь не замечать сухую траву, какой-то бумажный сор, бычки — блять, выпорю, честно, выпорю, — но взгляд против воли резюмировал, как же здесь было плохо. Рассматривать происходящее под ногами было куда проще, чем пытаться разгадать раньше времени, что там случилось. Дело очевидно напрасное, и тратить силы на угадывание Леви не желал. Ясно, что там очередная проблема. Он еле заметно скривил рот. Очередная проблема — это было так же неуютно и пыльно, как и эти ужасные дорожки.       До ворот — совсем немного, надо только обойти корпус. Но шли почему-то медленно, будто толкая ногами воду. И было очень темно. После костра глаза никак не желали привыкать к настоящей ночи.       Ханджи шагала первая, первая и увидела. Ахнула даже с небольшим восторгом, поспешно достала фонарь и осветила вначале пыльную землю, а затем и массивные железные ворота. — Я же сказал, — выдохнул Эрен, точно сам не верил, что это ему не привиделось. — Что за?.. — прошептал Жан, подходя ближе. — Да как это возможно? Изнутри!       Леви кивнул, — он тоже об этом сразу подумал. Это было внутри территории. Он обвёл взглядом удивлённые лица солдат, отметил, что Армин и Саша странно переглянулись, и горло Блаус нервно дёрнулось. Ладно, надо разобраться. — Ты, — не указал, лишь кивнул слабо головой, но Конни тут же встал смирно. — Знаешь, где живёт Найл Доук? — заметив удивлённый взгляд круглых глаз, нетерпеливо продолжил: — Здание Полиции, слева коричневый дом. Второй этаж. Найди Эрвина и, — Леви задумался, внимательно смотря себе под ноги. Нужно ли вмешивать «единорогов»? — Так, скажи Эрвину, что дело срочное, но об этой херне расскажи, как только вы выйдите. Пусть он сам решает, что делать. Понял? Иди быстро. — Развернулся. Взгляд быстро просматривал лица солдат, будто листал. — Вы, двое, — Саша и Армин снова переглянулись. — Заговорщики дерьмовые. По вашим лицам сразу видно, что вас прям-таки распирает что-то рассказать. Послушаем. Идите в кабинет Эрвина. — Поднял голову. — Аккерман, оставайся сторожить это… творчество, остальные — живо тушить костры и по комнатам.       Посмотрел в сторону — она, хромая, дошла последняя, и лицо её никакое потрясение не выражало. Гретхен стояла, прижав обе ладони к груди, и смотрела на ворота с невыносимо спокойным, даже облегчённым лицом, будто только что увидела ожидаемый ответ. Леви уже видел такое выражение — когда нашёл её там на поляне в разрушенной повозке. Это было умиротворение, ужасное и дикое. Он резко отвернулся, потому что смотреть на неё сейчас было непривычно тяжело. И Леви, глубоко вздохнув, снова обратил взор на ворота, а на них, как на доске — выведено аккуратно тёмно-бордовой кровью:

дороти доурт дороти доурт дороти доурт