Свято место.

      Пальцы перебирали ажурную поверхность кружева. От скуки Лина касалась руками узоров платья, ласкала ткани словно маленького молчаливого питомца.       За несколько дней здесь, на ферме, прелестное платье изрядно потрепалось, задеваемое сухими ветками винограда, а ленту со шляпы пришлось снять, чтобы она не мешалась вовремя стирки.       Лина была когда-то старшей сестрой в огромной семье и после смерти матери следила за чистотой и одеждой других детей. Но это было так давно, словно в чужой жизни, что, едва прикоснувшись к холодной мыльной воде, Лина застыла от омерзения. За время, проведённое в доме на холме, где всё делали слуги, она уже и отвыкла от какого-то труда. Было странно делать что-то, способное как-то ей повредить: иссушить нежную кожу ладоней, сморщить розовые кончики пальцев, оставить шлейф резкого запаха хозяйственного мыла. Здесь никто не думал о красоте, стирали самым простым бруском, тёрли до кровавых мозолей, а потом тягали тазы на задний двор, чтобы развесить вещи на взгдрагивающих от ветра верёвках. Не было ни лавандового масла, чтобы одежда после благоухала, ни медных кранов, из которых текла вода, ни, разумеется, умелых прачек с твёрдыми, как кремень, руками.       Сперва Лина всё делала механически, пребывая в несуществующем пространстве, и звуки долетали до неё, словно сквозь длинный коридор. Ходила за Розой, вроде и слушая, а вроде и нет, черпала ложкой похлёбку, жевала до влажной кашицы овощи, смотрела на то, как Джер разливает вино и предлагает попробовать, нахваливая новый урожай, ложилась, не раздеваясь, на кровать и лежала, так и не закрыв глаза. Дни тянулись бессмысленно и безропотно. Лина не мылась, не расчёсывала волосы, не говорила. Привыкшая подчиняться только одному человеку, без него она вдруг ощутила себя невероятно одинокой. В первую ночь, когда она лежала на кровати поверх покрывала, и смотрела бездумно в потолок, то вдруг в груди стало невыносимо больно, точно на неё положили огромный булыжник. Лина застонала, поворачиваясь на бок, и неожиданно поняла, что последние мгновения просто не дышала, забыв об этом важном процессе. Распахнув от удивления рот, она рефлекторно втянула воздух, и тут же закашлялась. Она села, свесив ноги с кровати, и прижала ладонь к груди, ощущая, как сильно стучит сердце. В тот миг, смотря расширенными глазами в темноту комнаты, Лина поняла, что больше не может существовать самостоятельно, и, лишённая его любви, она будто превратилась в раздавленную до хруста улитку.       Поэтому все следующие дни она позволяла жизни таскать себя за шиворот то по дому, то по рядам виноградников, то снова и снова по холмам. Жизнь приняла образ Розы и дико злилась, когда Лина, ослабев, вдруг где-то терялась или отставала. Тогда Роза, громко фыркнув, хватала её за рукав, и ткань трещала от боли, заменяя Лине голос. — Вот морока, — простонала Роза. — Дали мне помощницу. Слава Сине! Одна беда с тобой.       Лина качнулась, потому что Роза резко отпустила её рукав, а сил держаться ровно не было. Хотелось кушать, но Лина, кажется, недавно поела… или нет? Она склонила голову и посмотрела в пространство возле уха Розы. Точно, она ела похлёбку с чечевицей и ржаной хлеб. Ей понравилось? Ещё Джер угостил её странным лакомством: крошечным сухим виноградом коричневого цвета, оно было сморщенным снаружи и нежным, как варенье, внутри. Джер сказал, что иногда Роза печёт белые воздушные кексы и добавляет сухой виноград туда. Лина кивнула. Стоя напротив Розы, она пыталась вспомнить вкус этого десерта или хотя бы название, но в голове было пусто. Был ли смысл в еде, если у неё резко пропал вкус? Да и Лина всегда ела удивительно мало — видно, ещё с дества, как старшая, всегда боялась, что переест, кому-то не хватит, надо же было и делиться, в конце-то концов, а потом стоило сохранять кукольную хрупкость, которая так нравилась Густаву.       Так, нет. Только не надо про Густава.       Пожалуйста.       В общем, Лина интуитивно поняла, что еда не имеет теперь смысла. И, конечно, больше не надо следить за собой. Для кого ей быть чистой, свежей, красивой, если здесь только Джер и Роза? Лина не помнила мать, но помнила, как они наливали чан с водой и мылись там все вместе, маленькие тощие детки, а мама поливала их из кувшина. В борделе из-за какого-то тактического флирта и «отсóсу толстобрюхому полицаю», как говорили другие проститутки, вода была всегда, но в ванную формировались долгие очереди, и когда приходил черёд Лины, которая, как самая невостребованная девка, всегда плелась позади, всё уже было маслянным от чужих грязных тел, а ромашковое мыло заканчивалось. Были дни, когда хозяйка запрещала ей мыться, считая, что животный аромат молодой человеческой самки, спелая амбра, привлечёт клиентов. Лина до сих пор помнила, как от неё воняло кислым потом, как невыносимо чесалась кожа головы. И тогда, рыдая в своей комнатушке, прикованная цепью к стене, чувствуя резкий аромат мочи из ведра в углу, она пообещала себе найти способ жить лучше, стать красивой и прелестной, чтобы навсегда отмыть от себя эту мерзость.       Больше года она держала слово.       Вначале будто боясь, а потом всё увереннее, Лина принимала дары дома на холме. Она жила, словно каждый день быть праздником, получая всё, о чём прежде боялась даже загадывать. Платой за это благополучие была зависимость. Но, положа руку на сердце, Лина никак не могла взять в толк, почему эту плату считают большой? Разве не была она счастлива в доме на холме? Разве хоть раз в своей жизни была ли она счастлива настолько?..       В послеобеденное время, когда рабочие пошли обрабатывать лозу от паразитов, а Джер поехал в город по делам, Лина осталась сидеть на веранде, устроившись в кресле-качалке. Оно скрипело даже под её маленьким весом и опускалось с кряхтением больного старца. Закрыв глаза, чтобы горячее солнце не слепило, Лина едва не задремала, но загрохотали стулья и щёлкнула зажигалка. Вздрогнув, девушка распахнула глаза и, сонно щурясь, попыталась сквозь пелену яркого белого сияния, в котором медленно кружили золотистые блики, разглядеть тёмный силует. Женщина, но не Роза. Роза не курит. Женщина отодвинула стулья — абсолютно все, и села, закинув ногу на ногу. Очень худая, даже широкая одежда не скрывала её угловатого телосложения. Острые локти причудливо сочетались с вертикальными полосами на брюках и пиджаке, тонкий каблук, который она поставила ребром, — с длинными тощими пальцами, держашими мундштук. — Я могу позвать Розу, — тихо сказала Лина, приподнимаясь.       Женщина посмотрела вначале на зелёные кучерявые линии виноградников, а затем, выпустив дым, обернулась к ней. Лицо у женщины было серовато-бледное, а возле глаз лежали едва заметные морщинки. Она улыбнулась. — Нет, не надо никого звать. Я пришла к тебе.       Лина удивлённо посмотрела на гостью и молча встала, неловко одёргивая измятое платье. В местах, где было кружево, сияли прорванные пальцем дыры. — Подойди сюда, милая, — спокойно сказала женщина, будто была тут хозяйкой, и, улыбнувшись, затушила сигарету прям о столешницу. — Я проделала долгий путь, чтобы поболтать с тобой. — Кто вы такая? Откуда вы знали, что я здесь буду? — О, поверь, я знаю достаточно. Но нечего забивать твою милую голову всякой ерундой. Сейчас куда важнее поговорить о Густаве…       Это был как хлопок с размахом по спине. Лина вздрогнула, будто услышала рядом выстрел, и подошла к столу. Села, не сумев выстоять на ватных ногах. — Густав?! С ним что-то случилось? — Аха-ха-ха, полегче, Лина. Не шуми, пожалуйста, у меня в последнее время сильная мигрень. Понимаешь, я вся в делах: недавно вышла замуж, пока лишь вхожу в положение благородной дамы, — она тихо засмеялась, будто только что удачно пошутила, но, заметив хмурое лицо Лины, замерла. — Я, как и ты, сирота, и росла в довольно плохих условиях… если говорить честно, в ужасных. Поэтому ты должна понять, как много сил мне приходится вкладывать, чтобы обустроиться на новом месте. — Да, но Густав… — С ним пока всё хорошо. И ты умница, что так переживаешь за него. — Вы знакомы? — недоверчиво покосилась Лина. — Поверхностно. Но он интересный человек, да? — она провела ладонью по столу, будто смахивая соринки. — А что касается меня, то зови меня Элла, — сказав это, она опустила ладонь на спинку стула и постучала ноготками по дереву. — Я не понимаю, — прошептала Лина, смотря на пальцы женщины, которые были удивительно нежного белого цвета и украшенны тяжёлыми драгоценными кольцами. — Кто вы? Как вы меня нашли? — Я же сказала, — мягко произнесла Элла и протянула руку, чтобы коснуться щеки Лины, но девочка отошла в сторону. — Я — твой друг и готова тебе помочь. Поверь, мы на одной стороне. — Это вы сказали Розе, что Густав привезёт меня сюда? Но… откуда вы это знали? Он, — Лина нервно сглотнула и двинула шеей так, словно ей стало трудно дышать. — Рассказал вам о том, что собирается бросить меня здесь? — А так ли это важно? — облизнув ярко-накрашенные губы, Элла чуть вскинула голову, и Лина заметила, что один её глаз на оттенок темнее другого — почти коричневый, как пожухлая листва. — Может, из-за усталости и мигрени я говорю слишком сложно, а ты напряжена и не слышишь меня. Поверь, это нормально и, поговорив, мы сможем придти к пониманию. Ведь люди так и существуют, да? Вначале всё сложно и непонятно, а потом мы как-то находим общий язык. Я много болтаю? Ох, извини, — она примирительно улыбнулась. — В последнее время провожу время только с мужем и персоналом ресторана, особо и не поболтаешь. У, скажу тебе по секрету: я вышла замуж за удивительного зануду. Он вечно занят, всё считает свои ненаглядные денюшки, а со мной хотя бы словом перемолвился. Надутый баран! Ха! Так, извини, о чём мы говорили? Откуда я узнала, что ты будешь здесь? — Да. — Ты точно хочешь знать? Некоторые вещи порой такие тоскливые и скучные, что я сама засыпаю. Обещаю тебе, что как только я начну свой рассказ, ты тут же в нём разочаруешься. — Я — хороший слушатель, — уверенно сказала Лина. — Но хороший ли я рассказчик? Это ведь так сложно объяснить человеку что-то и не дать ему повод считать тебя сумесшедшей. Но есть ли смысл во всём этом, а? Что думаешь? Скажу я тебе то, что ты хочешь, и какой с этого прок? Ситуация никак не изменится.       Склонив голову так, что белая прядка волос упала на щеку, Лина внимательно глянула на женщину. Несмотря на приветливую улыбку и милую болтливость, Элла вызывала очень тревожное чувство, будто вот-вот что-то должно случиться, практически сорваться. Лина интуитивно помнила такое поведение среди девочек в борделе, когда они жеманно улыбались клиентам, вели себя смешно и игриво, а через секунду больно тянули её за волосы из-за кривого взгляда. Конечно, Элла не была продажной девкой и вряд ли кинется на неё с кулаками, но Лина, как зашуганный котёнок, вжимала голову в плечи и смотрела из-под опущенных ресниц, боясь пропустить движение гостьи. — Пожалуйста, скажите. — Хм, слушай, Лина, ты должна войти в моё положение. Я ужасно не хочу, чтобы ты считала меня сумасшедшей или лгуньей. Мне будет сложно всё тебе рассказать, поэтому взамен я хочу кое-что получить. — А… хорошо. Я согласна.       Элла улыбнулась. Подняла голову, заглядывая Лине в глаза, и провела пальцами по ладони, словно сжимая кулак. Алый камень сверкнул в лучах солнца. — Думаю, мне, как старшей, надо начать первой. В общем, — Элла с шумом выдохнула. — Мы недавно чутка повздорили с Густавом, и, кажется, я повела себя весьма дерзко. О, не смотри на меня так злобно, милая, знала бы ты, как мне стыдно. Я места себе не нахожу. Так хочется вычеркнуть тот инцедент из своей, а главное — из его памяти. Понимаешь, — Элла наклонилась и заговорила тише, будто приглашала Лину принять участие в заговоре. — Я давно наблюдаю за Густавом, и испытываю к нему самые тёплые чувства. Наверное, из-за этого, и из-за своей природной неловкости я и сделала ту ужасную глупость. Он ничего тебе не рассказал? — Нет. — Фух, может, не всё так страшно?.. И он забыл? Было бы чудесно. Но, видно, я его тогда не слабо так разозлила, раз он привёз тебя сюда. — Я не понимаю связи. — Густав ведь очень дорожит тобой, верно? — положив руки перед собой, спросила Элла.       Лина не могла дать ответ. Сейчас — нет. Она вспомнила, как он оставил её на этом самом месте, и картина того ужасающего момента снова промелькнула перед глазами. Прежде Лина ни на миг не сомневалась в его чувствах, а теперь всё стало похоже на обман. Разве любовь не обещает вечность? И как тогда он смог покинуть её?       Но едва стоило подумать об этом, как стало до дрожи страшно, и Лина затрясла головой. Ведь любовь — это прежде всего вера. Кто позволил ей осуждать его деяния до тех пор, пока он сам ей всё не объяснит? И даже если этого не случится никогда, и он — господи, нет! — правда, её покинул, то уменьшает ли это её любовь? Это же не игра, вдруг подумала Лина, с шумом вздохнув, и вдруг стало очень ясно и хорошо. Ни слова его и ни действия его не могут переломить то, что чувствует она, потому что это её любовь и она существует вне зависимости от прочего. Лина уставилась на зелень холмов, на мягкие рванные облака и улыбнулась. — Об этом лучше спросить его. — Не думаю, что он бы оставил тебя в таком прекрасном месте, если бы не беспокоился, — чуть расстягивая гласные, молвила Элла.       Синие глаза Лина посмотрели на неё, не скрывая насмешки. — Разве здесь красиво? — Дивные места, — кивнула Элла. — Уверенна, на рассвете они ещё лучше. — Не замечаю, — резко ответила Лина, отворачиваясь. — Знаешь, — снова улыбнулась Элла, — мне кажется, что ты злишься на него, а это — зря. Уверенна, он бесконечно ценит тебя и любит! Иначе быть не может. Представь, — Элла расстегнула пиджак и откинулась на спинку деревянного стула. — Как много сплетен и шума он вытерпел, приведя тебя в свой дом, и ведь не отрёкся. Разве это не причина ему верить, м? — Лина подняла взгляд и увидела, что Элла смотрит на неё, не моргая. — Густав оберегал тебя от всего, это же очевидно. И вот, встретив человека, что показался ему врагом — меня, — Густав решил именно так оградить тебя от бед. В Тросте слишком опасно, а здесь — погляди-ка какая красота! — Простите, — усмехнулась Лина, — но, если Густав считает вас своим врагом, то зачем мне вас слушать? И почему после этих слов вы думаете, что я вам поверю? Это бред. — Ты умная девочка, — немного помолчав, кивнула Элла, — но не мудрая. Ты слишком веришь в то, что этот мужчина прав, но задача женщины всегда сомневаться в выводах. Мужчины слепы, они бывают слишком эмоциональны и торопливы в своих решениях. Да и ты посмотри на меня, — она провела пальцами вокруг своего лица. — Разве я могу быть противником Густава? Я — молодая жена, человек из другого города. Что мне ему сделать? Хах, он, наверное, слишком устал, вот и накрутил себе. К тому же, — Элла села на край стула, — разве я бы болтала тут с тобой, будь я правда его врагом? — Она достала из кармана брюк пачку сигарет и после крошечной паузы продолжила: — Да я бы пригласила тебя немного поболтать со мной. Можно прям здесь, на веранде. Роза принесла бы нам ромашковый чай, я слышала, кстати, что она отлично его делает. В какой-то момент ты бы отвернулась, а я бы подсыпала тебе стрихнин. Откуда я бы его взяла? Ну, мало ли… Что ты обо мне вообще знаешь? Я же молодая и богатая, у нас свои заморочки. Впрочем, какая разница? Ты бы уже лежала здесь, захлёбываясь в собственной блевотине. Что бы я чувствовала? Хм, думаю, что ничего. Ведь мне плевать на тебя. Ты милая и, наверное, добрая девочка, но мы по сути совершенно чужие друг другу люди. Твоя смерть была бы просто небольшим подарком от меня — ему. Наверное, я бы отрезала твои чудесные волосы, — Элла развернулась и протянула руку к Лине, но в какой-то момент резко сжала пальцы в кулак. — Или это слишком легко? Мало ли в мире белокурых девочек? Как думаешь, какую часть твоего тела он знает лучше всего? Глаза? Руки?.. Что бы он испытал, увидев в коробке твою голову? — Достаточно! — Да, ты права. Что-то я разошлась, хах. Но идею ты же поняла, верно? Будь я вашим врагом, то убила бы тебя без всей этой болтовни. Серьёзно, Лина, он ошибся. И я хочу вам помочь. Я, — Элла на мгновение замолчала, будто говорить ей было трудно, и Лина напряжённо шагнула к ней поближе. — Я знаю очень много, и никак не могу это объяснить. Но, пожалуйста, поверь, что я не желаю вам зла. Густав запутался, у него всё перемешалось. Он словно… не до конца понимает то, кем он является на самом деле. А я это вижу, и ты… я права? Я хочу помочь тебе. Разве ты не замечала за ним ничего странного? Как иногда он смотрит, точно… — Не человек, — стерильным от эмоций голосом выдохнула Лина. — Именно. Я знала, что ты поймёшь меня, — просияла Элла. — Поэтому, пожалуйста, расскажи мне кое-что. — Я всё же не вижу причин вам доверять. Простите. — Я помогу с чем угодно, — взмолилась Элла. — Знаю, как пусто и бессмысленно всё звучит, но это — правда! Мне было меньше, чем тебе, когда я узнала о Густаве. — Элла опустила голову на ладони и вздохнула. — В тот день мы с другом гуляли по лесу, что рядом с Марией… был рядом с Марией. И я вдруг увидела Густава. — Вы его встретили? — напряжённо уточнила Лина. — Что? — Вы встретили Густава в том лесу? — Д-да. Да. В некотором роде встретила. Я увидела его во тьме, словно вспышку красного пламени, и многие вещи мне стали понятны, будто он озарил мне путь. Ты, — Элла снова посмотрела на Лину, — понимаешь меня? — Да. — Ты знаешь это чувство, верно? — Да. — Тогда почему ты мне не веришь? — Я-я… — Я знаю, какую силу он в себе несёт и как гложет изнутри желание следовать за ним. И ты думаешь, что я могу причинить ему вред?! — Я не… — А может ты хочешь навредить ему, раз отказываешься от помощи? — Что?.. Нет, конечно, нет! — Тогда почему ты так отчаянно сопротивляешься? Я рассказала тебе всё, что могла, была честна, раскрылась перед тобой, а ты до сих пор не веришь мне. — Я… — Лина в панике смотрела то на растянутый в улыбке рот, то на сверкающие глаза, то на пальцы, что словно тёрли подушечками что-то невидимое, — вам верю. — Что ж, — Элла глубоко вздохнула, успокаиваясь. — Рада слышать. Ты приняла мудрое решение, милая. А теперь, пожалуйста, расскажи мне о его дочери. И мне нужны все подробности. Прям все-все, даже обстоятельства вашей беседы с Густавом. Почему и как он тебе это рассказал. Наверное, у вас тогда был отличный секс, верно?

***

      Вопреки всем недавним событиям, Разведка двигалась в своём темпе и готовилась к очередной вылазке за Стену — масштабной и детально известной пока одному лишь командору. Дата уже маячила на календарном горизонте, но цифру никто назвать не мог, хотя по коридорам блуждали слухи, что управиться должны до конца лета. Нынче — двадцатое июня.       Эрвин, ещё не представив офицерам план операции, довершал нюансы: подтверждал договорённости с прочими военными структурами, сверял поступление финансирования с закупками, не спал в конце концов — добрый сон для командора явный намёк на усталость. Полиция должна была контролировать улицы города, чтобы не случилось никаких происшествий, — после недавнего хулиганства, связанного с их воротами, приходилось быть начеку. А Гарнизон обещал приготовить лифты для подъёма на Стену, но то ли, не зная точной даты, массово ленился, то ли Пиксис попросту забыл.       Через сутки после того, как кровь с ворот смыли, и Полиция получила все сведения, Эрвин явился к Доуку, чтобы под аромат крепкого чая и галдёжь за закрытыми дверьми обсудить происходящее, а Леви был отправлен к Пиксису, чтобы напомнить ему про грузовые лифты. Дела на три минуты. Пиксис вызывал у Леви умеренное уважение, погода не томила зноем, и ничего не предвещало в это утро беды. Кроме того, что Гретхен должна была идти с ним.       Эрвин, какого хрена?       Смит засмеялся и поправил рукой воротник. Бросил на Леви взгляд в отражении зеркала. — Это на случай, если понадобится подписать бумаги. — Не вижу логики. — Гретхен умеет подделывать мою подпись, — просто ответил Эрвин, отворачиваясь от зеркала. — И не строй такое лицо, Леви, из-за нового формата отчётности я так и второй руки лишусь, — он усмехнулся. — Ты, что, думаешь Пиксис Анку просто так таскает везде за собой? У нас и так дел по горло — запаришься бумажки подписывать.       Может, это было сплошное оправдание, Леви не знал, но послушаться пришлось.       От ворот Разведки до квартиры, где базировался командор Гарнизона, идти минут двадцать. Леви, засунув руки в карманы чёрного пиджака, ловко двигался по тротуару мимо медленно бредущих прохожих. Он даже не смотрел на Гретхен, которая семинила сзади, боясь упустить его силуэт из вида.       Пиксиса на месте не оказалось. Какой-то тщедушный солдатик, заикаясь, сказал, что все отбыли на праздник. Леви непонимающе сощурил глаза. Какая сегодня дата? Какой праздник? Солдатик промялил что-то про площадку на перекрёстке трёх улиц, и Леви со вздохом направился туда. Гретхен, даже не взглянув на солдатика, развернулась и побрела за ним. Очень хотелось скорее решить все дела и вернуться в штаб. Писать находу желания никакого не было, а по-настоящему молчать Гретхен не нравилось.       Она вглядывалась в его тёмную макушку, будто желая считать мысли, но получалось плохо. Или же капрал ни о чём не думал. Да вряд ли. Гретхен хорошо замечала его прищуренный взор и наклон головы. Его что-то терзало, и она не достаточно хорошо понимает его, чтобы говорить об этом точно. Накручивая локон на палец, Гретхен следила за идущим впереди мужчиной. О чём он может думать? О делах Разведки? О запасах продовольствия? О том, как сильнее поиздеваться над рядовыми солдатами?.. Она вздохнула. Смысл ломать голову?       Площадь на перекрёстке трёх улиц пальнула ей в лицо тяжёлым ароматом спирта и жаренного мяса. Гретхен отшатнулась и тут же врезалась спиной во что-то мягкое и гибкое. Обернулась, пытаясь схватиться руками за воздух, но кто-то оказался шустрее и, раздражённо цокнув, подхватил её за талию, пропихивая куда-то вперёд. Она морнула, теряясь среди вскидывающихся пёстрых тканей, бликов солнца, и многорукого длинного существа, что вилось вокруг, шумело разными голосами, скалилось белозубо. Чужие руки без стеснения обняли её за талию и потащили глубже и глубже, будто боялись, что существо захлопнется, подавившись своим цветастым многообразием. Гретхен испугано обернулась и правда: замелькали ряды юбок, сливаясь в один, пальцы сцепились в плотный замок, пряча прорехи в конструкции. И её наконец отпустили. Гретхен, ахнув, освободилась от чужих рук и, оказавшись на площади, смогла вдохнуть полной грудью.       Рядом стояла, поправляя сложную кучерявую причёску, молодая женщина. Увидев взгляд Гретхен, она улыбнулась, но ничего не сказала. Взмахнула головой, убеждаясь в крепкости причёски, и, будто бросаясь в прорубь, со вздохом понеслась в шумную толпу. — Идти прямо в хоровод из трёх колец — умно, ничего не скажешь, — хмыкнул рядом Леви, смотря на то, как круги танцующих то сходились — с весёлым прыжком, то расходились — со свистом. — Не пробовала смотреть под ноги? Говорят, помогает.       Гретхен с трудом смогла отвернуться от гипнотического потока хоровода и потянулась к блокноту в сумке, но не успела: к ним, разрывая первую цепочку и ломая хоровод до визуально-болезненной пустоты, подбежала Анка Рейнбергер. — Что тут происходит? — хмуро поинтересовался капрал таким тоном, словно девушка несла ему заранее готовый доклад. — Свадьба, — радостно сообщила Анка и протянула ему руку. — Пошлите с нами в хоровод?       Леви медленно моргнул и посмотрел на Анку таким взглядом, что она сразу поняла, что он проще ляжет под хоровод, чем примет в нём участие. — Где Пиксис? — сухо спросил Леви, не повышая голоса, хотя танцующие перешли на притоптывание и хлопки. — Внутренний круг, — крикнула Анка и указала пальцем в какое-то безумное человеческое мессиво, где среди тканей, множества розовых рук и раскрытых улыбчивых пастей мелькали вроде бы знакомые физиономии. — Хочешь пойдём туда? — Нет, — торопливо ответил Леви, чувствуя, как саднит в горле. — Я подожду тут. — Да мы только начали, — Анка наклонилась к нему, пытаясь перекричать толпу, но выходило плохо. — Ещё даже утку не принесли. — Какую утку? — спросил Леви, замечая, что Гретхен взволнованно прислушалась. — Ну утку. После хоровода отец невесты приносит утку, запирает её в клетке, а потом в конце свадьбы ей рубят голову, и вместе с телом хоронят подле Стены. Как откуп для святых. — Какая напрасная трата продукта, — поморщился капрал. — И нахрена святым безголовая утка?       Анка дёрнула плечами. — Традиция такая. Невеста в белом платье, букет цветов, хороводы… — Мёртвая утка, — торопливо закончил Леви. — Очень интересно, но плевать. Позови Пиксиса, у меня к нему срочное дело.       Она хотела что-то сказать, но тут хоровод снова пострадал, да так сильно, что сразу все три линии разорвались насквозь, и кто-то даже испугано ахнул. К ним вышел уже изрядно подвыпившись командор Гарнизона. — Капрал, — сказал он, щурясь от яркого света. — Пиксис, я тут по делу и… — Леви расстеряно наблюдал за тем, как командор обошёл его и, выхватив из рук Анки вовремя принесённую бутылку, припал к горловине. — Бухать сможете и позже. Мне срочно надо получить от вас подтверждение по грузовым лифтам. — Гретхен рядом покачнулась, и Леви добавил: — Там ещё какие-то бумаги стоит проверить. Не до пьянки сейчас.       Глава Гарнизона икнул, сглатывая алкоголь, потряс перед лицом бутылку, и посмотрел на Леви сонными глазами, будто только сейчас проснулся и застал капрала в своём доме. — Садись, — велел Пиксис вдруг совершенно трезвым командорским тоном. — Обойдусь. Я тут по делу. — А я на свадьбе друзей и не могу отвлечься на твоё дело, капрал. Поэтому говорю — сядь и подожди. — Пиксис, — холодно начал Леви, чувствуя, как внутри плавно закипает злость. — Ничего не случится, если ты подождёшь немного. Верно? — мужчина лучезарно улыбнулся, демострируя глубокие морщины в уголках глаз и, хлопнув в ладоши, плавно побрёл к хороводу, что тут же радостно поглотил его.       Леви посмотрел в то место, где мгновение назад был Пиксис, и, вскинув тонкую бровь, коротко выдохнул. Нет, это бесполезно. Все командоры упрямые, как бараны, а этот ещё и в стельку пьян. — Уверена, Януш и Сэнди будут очень рады, увидев вас на своей свадьбе, — проговорила Анка, поглядывая на капрала. — Януш? — нахмурился Леви. — Капитан Януш Зальбах? — Да! Он самый! — просияла Анка. — Окажите честь!       Леви задумчиво нахмурился. Сколько будет длиться это безумие? Часа два? Три? Можно постоять в стороне и попытаться ещё раз поймать Пиксиса. Это, наверное, разумнее, чем потом искать его снова, пьяного и сонного. Кивнув Анке, он шагнул к торцу дому, желая ближайшие пару часов подпирать стенку. Гретхен, которая не успела повторить в уме все его заключения, а только непонимающе пялилась то на хоровод, то, позволяя себе отдышаться, отворачивалась на стол с закусью, пошла за ним, но не успела. Анка ловко схватила её под руку. — Не, тебе не туда. Незамужние девушки должны сидеть с правой стороны стола. Пойдём.       Гретхен кивнула. Всё равно, где ждать Пиксиса и его бумаги. А тут и кормят вроде бесплатно и не надо никуда идти. Только от мыслей про утку, для которой готовилась жуткая судьба, в животе становилось нехорошо.       Даже немного зная жениха, Леви не испытывал никакого желания тратить время на праздник. Он ненавидел массовые мероприятия. Тем более весёлые. С танцами — о, ужас. С песнями — какой кошмар! А свадьба ведь только набирала обороты, и хоровод причудливым образом пух на глазах, увеличивал число звений. И Леви, смотря на него, чувствовал почти зубную боль — хоровод был чертовски не правильный. Нелогичный. Три круга. Три Стены. Водили до тех пор, пока не надоест, и смысла в этом не было никакого. Обычно останавливались, когда приезжали жених с невестой, или попросту вносили главное блюдо праздника. Обычно эти события происходили одновременно… не в том смысле, что новобрачные были главным блюдом, а в том, что родители так подгадывали с расписанием, так ловко выверяли время на готовку поросёнка, и подготовку невесты, что эти два важных события происходили тютелька в тютельку, радуя благодарно ждущую публику. Так делали на всех свадьбах сотню лет, но сейчас Леви, который традициями в принципе не интересовался, заметил одну деталь и скривился. Третий, внешний круг целый. Ебучая Мария. Он отвернулся так резко, словно правда увидел тот кошмарный надлом в Шиганшине перед своими глазами.       Смотря на хороводы, не обратил внимание на то, как к стене, ведомые рвотными позывами, подошли какие-то мужики. Благо сделали свои дела с другой стороны, но вернулись, вытирая влажные рты, и уставились на него. — К-капрал блять этот самый.       Леви даже головы не повернул. — М-м-м, великай воин, гляди-ка, и не посмотрит. Какая честь!       Вздохнул.       Был бы на лет десять моложе, врезал бы. А сейчас даже кулаки не сжимались. Да и зачем тратить эмоции на такое?       Леви скрестил руки на груди и зевнул, всматриваясь в очередной поворот хоровода. Многоногое существо преобрело какие-то хтонические размеры и теперь с трудом справлялось со своей махиной, изгибаясь и трескаясь на углах. — Бля, капрал, а позвольте?.. — рядом невыносимо дыхнуло горькой водкой и потом.       Леви вскинул руку, чтобы отодвинуть от себя это существо, которое под утро и не вспомнит, что было и кого видел, но не успел. — Не тратьте время на подобное быдло, капрал, — раздался сбоку уверенный голос, и Леви сразу же опустил руку, будто голос шёл прямо ему в голову. Вздрогнул. Повернулся. — А ну проваливай с глаз моих, пьянчуга хренов. На свадьбе всегда найдутся любители драк. Но не стоит портить себе и другим праздник, радуя их потребности.       Леви кивнул. Пьянь как-то пугающе быстро исчезла, будто правда провалилась. — Вы правы, — вопросительно глянул в её мутные, словно дымчатые глаза. — Астрид, если я не ошибаюсь? — Астрид, — улыбнулась старуха, поджав губы. — А теперь, будь добр, проводи меня к столу, а то ноги совсем не слушаются, а костыль я где-то забыла. — Я собирался уходить, — соврал Леви. — Рада, что хоть кто-то способен здесь ходить, — просияла Астрид и подошла к нему ближе, — но вот я уже давно не могу похвасться крепкими ногами. — В близи оказалось, что она, маленькая и сгорбленная, едва доставала до его плечей. — Моё место за столом вон там.       Деревянные столы смыкались буквой П, оставляя свободную площадку для танцующих. В одном углу вверхнего стола сидела одутловатая женщина в многослойном сине-фиолетовом платье и, поддерживая спадающие с пухлых плечей рукава, всё пыталась удержать вырывающуюся коричневую курицу. Птица дёргала крошечной головой, то и дело вскрикивала и наровила клюнуть женские руки, но все попытки освободиться были заранее проигрышными: женщина, стиснув зубы, держала крепко, да и ухитрялась как-то запихивать в себя огромное количество угощений, иногда роняя что-то прямо в распахнутый клюв птицы.       Леви мало понимал в свадьбах, но в общих чертах знал уклад: это — мать невесты. Курица в её руках — символ плодовитости. Просидев всю свадьбу с птицей в руках, женщина будто передавала дочери свои материнские силы и толкала к деторождению. Зажиточные семьи обычно отпускали курицу, считая, что питаться ритуальным зверем кощунство, остальные же с удовольствием уминали символ плодородия на следующий же день.       В другом углу сидела мать жениха — женщина почтенного возраста, облачённая в простые брюки и лёгкую хлопковую рубаху. По её осанке и взгляду, словно бы поверх голов, угадывалось иное происхождение — она только накануне прибыла из столицы. Перед ней стояла внушительная чаша, куда приходившие гости под пристальный взгляд женщины складывали подарки. Не дожидаясь, когда они отойдут, она вынимала подарок, рассматривала его, и издавала два звука на выбор: цокала или мычала. Пару раз подарок даже заслужил довольное «о-о-о-о!» и гость тут же получал одобрительные взгляды и перешёптывание.       Леви, который оказался здесь совершенно случайно, и был готов заплатить, чтобы уйти, несколько раз был награждён цепким взором матери жениха. А когда он потянулся к стоящему напротив графину с брусничным морсом, женщина резко опустила ладони на стол и вздохнула так шумно и глубоко, что Леви показалось, что стеклянная пробка графина покачнулась и вкрутилась сильнее.       Леви с интересом глянул на свою соседку. Астрид выглядела лет на семьдесят — семьдесят пять. Маленькая, как воробушек, с жиденькими собранными наверх седыми волосами и начёсанной прядкой, что падала на один глаз. Старушка куталась в синюю шерстянную шаль и постоянно крутила меж пальцев вытянутые пуговки на широком платье. Её смуглые руки были украшенны тонкими браслетами, а под платьем виднелась измятая голубая рубашка. Платок её сполз с головы и теперь сиротливо лежал на шее, чёрным цветом контрастируя с серебром волос. — Сколько вам лет, Астрид? — вдруг спросил капрал. — Такой взрослый, а не знаешь, что такое нельзя у женщины спрашивать, — вздохнула старушка. — Эх, посмотри-ка на него, даже не улыбнулся. Не повезёт дурочке, в тебя влюблённой. Что не скажет — а у тебя всегда это лицо. — Угу, — отмахнулся Леви. — Так что насчёт возраста? — Мне много. Больше, чем ты можешь представить. Но жизнь разве цифрами мериится? — Разве нет? — Конечно, нет! Жизнь — это череда разных дней, где ты был счастлив и был печален. Когда ты умрёшь, Смерть посчитает эти дни и скажет тебе, как ты жил. — Какая несусветная глупость. — Каждый верит в своё, — бросила старуха. — И даже если это не так, и ничто не ждёт нас там, скажи мне: что будешь вспоминать ты в момент смерти? — Я не понимаю ваш вопрос. — Хах. Ты спросил меня про возраст, вот я тебе и говорю. Человеческая жизнь не измеряется цифрами, а лишь счастливыми моментами. Потому что никто не захочет вспоминать свою печаль перед лицом смерти. — Она повернула к нему голову и, смотря в глаза, звонко произнесла: — Это же так просто, капрал Леви, когда титаны загонят вас в ловушку, и вам станет совсем уж плохо, то вы увидите не их мерзкие пасти, а добрые лица своих друзей.       Резко стало тихо.       Леви не сразу даже сообразил, что случилось, подумал, что слишком странная беседа выдалась и он впал в какое-то философское размышление. Но на деле просто хоровод наконец-то притормозил, скидывая с себя последние силы, и, покачиваясь, разошёлся на элементы, что через мгновения стали приобретать вполне себе людские черты. — А что увидите вы? — спросил Леви. — Увы, ничего. Моя память подводит меня. Я почти не помню свои счастливые дни. Вроде у меня были мужья и даже сын. Но они оставили меня очень давно, и моя голова… ох, моя голова забывает их лица. Боюсь, что когда умру, увижу только её.       После шума, хлопков, вскриков и прыжком хоровода наступивший покой казался неправильным. И голоса людей, отделённые от общего потока, звучали слишком резко и громко. Леви показалось, что он не расслышал. — Кого? — Что? — Вы сказали, что увидите только её, — терпеливо повторил Леви. — Кого её? — А-а-а, не помню, о ком говорила. Может, о матери своей? Хотя её лицо и подавно-то забыла.

***

      Мелко нарезанная капуста с морковью хрустела на зубах, оставляя сладковатый привкус. Гретхен лениво ковырялась вилкой в тарелке, периодически заглядываясь на своих соседок. С компанией удивительно повезло — одна девушка уминала за обе щёки и даже не думала заводить беседу, а другая игриво бросала взгляды кому-то из толпы танцоров, так часто моргая длинными ресницами, что Гретхен в какой-то миг серьёзно подумала о нервном тике. Еда, кстати, была хорошая. Уловив беседы рядом, Гретхен поняла, что не бедные люди женились.       Мысли о несчастной утке стали терзать её сильнее. Одно дело, когда есть нечего, когда животное — средство пропитания, а тут — что? Ритуал? Зарубить птицу, чтобы умаслить святых? Гретхен вдруг так разозлилась, что не заметила, как вилка со звоном рухнула на тарелку. Под удивлённые взгляды соседок Гретхен встала, отряхнула ладони и, нахмурив широкие брови, вышла изо стола.

***

      Надо было зацепить уже Пиксиса и свалить отсюда. Леви хмуро провёл взглядом по лицам гостей, выискивая усатую физиономию, и случайно столкнулся с чёрными круглыми глазами. Ошибся, задержал взгляд и попался. Чёрные глаза вдруг резко сощурились и также резко снова округлились, становясь величиной с пятак. Леви качнул головой, криво усмехаясь, и продолжил поиски командора дальше, но не тут-то было. Обладательница чёрных глаз со стуком опустила на стол бокал и, кряхтя, поднялась на ноги. Искать Пиксиса больше не было смысла, потому что гости разом засуетились, мешая обзору, уставились на женщину. Она же, отряхнув цветастый сарафан и поправив толстую перекрученную косу, тягуче заголосила: — Ах как были на войне с тобой друг мой милый, как много видели с тобой, товарищ дорогой.       Леви устало качнул головой и всё же налил себе в бокал немного морса. — Как трудно было нам вдвоём, как много настрадались…       Напиток оказался слишком сладким, но всё же вкусным. Леви едва поставил бокал на стол, как сидевший рядом мужик взмахнул рукой и подхватил песню: — КАК ТРУДНО БЫЛО НАМ С ТОБОЙ, КАК МНОГО МЫ СТРАДАЛИ       И, вскачив в мест, многие гости запели: — НО НЫНЕ МЫ С ТОБОЙ ПРИШЛИ КО МНЕ ДОМОЙ, ТОВАРИЩ ДОРОГОЙ       Леви откинулся на спинку стула, пытаясь дышать ровно. Титаны, кровавые сражения — он мог выдержать практически всё, но его организм почему-то физически отторгал громкую бессвязную музыку. Из-за общего шума не сразу услышал, как кто-то подошёл почти вплотную и наклонился к нему. От удивления Леви раскрыл глаза и посмотрел вниз. Гретхен. Ясно, почему не среагировал. Допустил близко. — Чего тебе?       Она, сидя на корточках, подняла руку и показала ему знак пальцем, чтобы он приблизился. Может, из-за шума вокруг, может, из-за того, что песню вдруг решили повторить, Леви почувствовал странное облегчение от её присутствия рядом. — Если хочешь, садись здесь, — неожиданно для самого себя сказал он, но Астрид, даже не смотря на Грет, вздохнула. — Не положено. Дурная примета, когда не замужние рядом сидят. — Да какая разница, — серьёзно отмахнулся Леви и собрался уже двигать стул, но Гретхен мотнула головой и протянула ему записку. — «я сейчас отойду минут на 10, ладно? и вернусь» — Для чего? — очень хотелось свалить и самому, но интуиция говорила, что сейчас проще решить вопрос с Пиксисом, чем искать его потом. — «мне просто надо кое-что сделать» — Хорошо. Только вернись. — Это глупо, конечно, но страдать одному не очень-то и хотелось.       Гретхен внимательно посмотрела на него, будто пытаясь угадать, верно ли она поняла, а потом, кивнув, ушла.       Он тоже, честно, хотел уйти. Если бы не необходимость поговорить с Пиксисом, то давно бы свалил. Пару раз даже был готов уйти немедленно, решив, что может переждать, занимаясь другими делами и не тратя время, но что-то тормозило его.       Когда под развесёлые хлопки на площадку перед столами выкатили квадратную телегу, на которой стоял музыкант с подкрученными тонкими усиками, Леви подумал, что с него достаточно и с шумом отодвинул стул, чтобы встать. И этот момент так потрясающе совпал с первым аккордом инструмента, так здорово сочетался с настроем публики, что все тут же повскакивали и поспешили в центр площадки танцевать. Леви, смотря на то, как люди бросают свои места и идут в пляс, едва не цокнул языком, и сразу же услышал спокойный голос Астрид: — Променад или кадриль? — Что? — не сразу понял капрал. — Какой танец предпочитаете? — Я, что, похож на идиота? — Тогда сядьте. Уходить сейчас просто опасно для здоровья.       Леви бросил взгляд на лихорадочно танцующих пьяных людей, на то, как женщины подхватывали зазевавшихся кавалеров, как визгливо носилась по площадке детвора, собравшись в маленький, но крепкий хоровод. — Не думаю, что это меня пугает, — холодно бросил Леви.       И тут черноглазая женщина закричала своим басовитым голосом: — Девачки! Глядите, чтобы все мужики танцевали, а то не хорошо будет, если кто-то не отпляшет сегодня. Знак дурной!       Астрид, услышав это, усмехнулась и глянула на капрала. — Можешь, конечно, им угрожать, но вряд ли поможет. Я раз на свадьбе была, там этот был… как его? Шадис ваш. Он тоже всё бурчал, хмурился, а во время танцевальных набегов еле спасся. Тогда, правда, говорили, что если хоть один мужик не станцует, то у всех писька отсохнет. — Что? — тихо спросил Леви, удивлённо смотря на старуху. — Писька отсохнет, — повторила она таким тоном, словно это была абсолютная проверенная истина. — И Шадис повёлся? — уточнил Леви и всё же сел. — А кто его спрашивал? — махнула ладонью Астрид. — Но вообще тебе повезло. Это молодёжь женится, да и мама жениха столичная. Люди цивилизованные. Ничего такого быть не должно. Хотя… — Что хотя? — Да так, — задумчиво пожала плечами она. — Вспомнила старую традицию, избавляющую молодую семью от зла со стороны. Но сейчас это и не к месту будет, да и где они возьмут утиный помёт, десять кирпичей и жаренное сало, чтобы измазать каждого холостяка?       Высидев три танца и узнав, что не каждый солдат Гарнизона способен отплясывать польку-галоп, но зато дам это мало волновало, и некоторым приходилось танцевать с двумя девицами поочереди, Леви уже было почти отчаялся дождаться Пиксиса. Но вдруг к нему, протискиваясь сквозь громыхающие каблуками пары, подошёл незнакомый солдат. — Командор просил передать, — и вручил заляпанный коньяком пергамент. — А ещё, говорит, что про лифты и прочее помнит. Как только с этим решат — так сразу же.       Отдал честь и ретировался так ловко, что Леви даже не запомнил его лица. Ну теперь можно было сваливать. На площадку как раз, звеня колокольчиками, въехала телега с женихом и невестой. Оба сияли почти небесно-голубым светом, радостные и совсем молоденькие. Он — в парадной военной форме Гарнизона, она — в белом платье, опоясанном голубой лентой. Матери тут же бросили свои дела (курица счастливо гаркнула и затрепыхала крыльями) и поспешили расцеловать детей в щёки. Свадьба логично шла к своему итогу и теперь… — Благослови! Благослови! — запричитала толпа.       И Леви только развернулся корпусом, чтобы выйти изо стола, как заметил, что все смотрят в его сторону, а процессия, состоящая из брачующихся, всё ближе и ближе. — Благослови! Благослови! — шумели гости.       Жених улыбался, щурил глаза и вёл невесту под руку, периодически отвешивая поклоны публике. А девушка, не мигая, смотрела на то место, где сидел капрал, будто ожидая от него чего-то. И от этого многозначительного взгляда, от визгов ликующей толпы шло такое странное давление, будто на Леви с грохотом наваливалась шумная волна. Он даже застыл, смотря перед собой, словно решая, а не погонится ли за ним эта волна, если он свалит прямо сейчас. Пока раздумывал, жених с невестой подобрались вплотную, и шум стал ещё сильнее: — Благослави! Благослави!       Леви вдруг вспомнил слова Анки о том, как все будут счастливы, если он останется, и что… что… Нет. Да быть такого не может. Леви стиснул зубы и попытался резко встать, но Астрид опустила руку ему на плечо. — Некрасиво уходить в такой момент. — Меня это не волнует, — он быстро встал. — А это, что, твоя свадьба? — улыбнулась старуха. — Погоди чутка.       И тут мужик по соседству поднялся, будто бы неохотно, и прокашлившись, вскинул левую руку. Толпа вмиг заглохла, а жених с невестой пали на колени. Леви перевёл взгляд с Астрид вначале на них, оценив опущенные головы, затем на мужика, и тут же вернулся на стул. А мужик, набрав в грудь побольше воздуха, коротко изрёк: — Благословляю.       Жених вздрогнул, расправил плечи, будто его сразу сотня руку удерживала, встал, помог своей уже супруге подняться, развернул её, нелепо улыбающуюся от счастья, и крепко поцеловал. Она же так и стояла, свесив руки, на каком-то рефлексе удерживая букетик игольчатых астр. И толпа, благоговенно молчавшая, прорвалась на свист и улюлюкание, а Леви, поглядев на это, механически налил себе в бокал коньяк. — Место рядом с пастором, — задумчиво произнёс Леви. — Вы близкий друг семьи? — Кому-то друг, кому-то нет.       Новобрачных усадили за отдельный стол, заботливо украсили его синими цветочками, мать невесты даже накинула до доченьку белую шаль, чтобы не простыла, а то вечереет. Ветер дует. Леви, смотря на эту суету, даже не заметил, что совершенно успокоился и больше никуда его не тянет. Хотелось сидеть, пить коньяк, слушать, как меняется фоновый шум. А ещё он не сразу обратил внимание, что на правой стороне стола мелькнула рыжая макушка. — Она сильно изменилась, — сказала Астрид, накладывая себе в тарелку огуречный салат. — Мне кажется, ей нравится та жизнь, которую она сейчас ведёт.       Леви, логично решив, что нет смысла выпендриваться и тоже потянулся за едой. — Вы давно знакомы? — Ну… дай-ка подумать, — салатница вернулась на место, а Астрид, облизнув губы, откинулась на спинку стула. — Впервые я увидела её в тот самый день, когда Ванесса привела девочку в магазин. Жуткая была картина. Грета напоминала тощего дикого зверька. Хотя оно и не удивительно, учитывая, что её нашли на невольническом рынке. — Что? — Леви замер и удивлённо поглядел на старуху. — Гретхен была на Чёрном рынке? — А, — вздохнула Астрид. — Ты не знал? Какая незадача, что я проболталась. Но да, она была на Чёрном рынке. Вроде совсем немного, но такие вещи ведь не проходят бесследно. И, когда Ванесса нашла её, девочка была совершенно невозможной. Она не умела ни читать, ни писать, даже ела, как дикарка, то руками, то всё разбрызгивая. Благо, у Ванессы, да позаботится святая Сина о её покойной душе, нашлось терпение совладать с этим кошмаром. — Она мне никогда не рассказывала, — проговорил Леви, обращая взгляд на Гретхен. — А ты спрашивал? — ухмыльнулась старушка. — Но прошлое есть прошлое, пусть оно уже наконец забудется. Я хочу видеть её счастливой. Потому что, — Астрид внимательно посмотрела на Леви и уверенно сказала, возвращая его в тот первый день, когда он только вошёл в магазинчик трав на рынке: — Гретхен — очень хорошая девушка. — Да, — только и смог ответить он.       Потому что в этот самый момент обе соседки Гретхен встали и ушли, а она осталась, и ничто не мешало ему смотреть на неё, вообще ничто в целом мире, даже надоедливые вихри танцующих, даже бесячий шум, и неясно откуда взявшиеся лепестки цветов в воздухе, которыми забрасывали столик с женихом и невестой. Он вообще вдруг потерял всякую возможность отвлечься на прочее, потому что она смотрела куда-то в сторону очень довольная, улыбалась, поглощая весь свет вокруг, и прочая суета становилась непонятной и ненужной, даже мир гас, потому что она вырывала из него всю жизнь. — Если бы я могла, — сказала Астрид, неторопливо перемешивая пюре и варённую морковку, — то сделала бы всё, чтобы она была счастлива. Понимаешь, она для меня как внучка. У меня давно своей семьи нет — так уж сложилась жизнь, а эта девочка… я к ней сильно привязана. — Наверное, Гретхен с вами повезло, — серьёзно ответил Леви.       Астрид задумчиво поглядела на него, а затем, будто судорожно дёрнув ртом, вздохнула. — Ей со многими вещами повезло. Хорошо быть молодой и хорошенькой. Но в её истории невезение сильнее на чаше весов.       Уловив в её тихом голосе грусть, Леви замер, отодвинул от себя тарелку с рыбой, запечённой в масле и травах, скрестил руки на груди и посмотрел на Астрид. — Вы знаете про её отца. — Это вопрос? — лукаво усмехнулась она. — Нет. — Тогда мне не надо отвечать. — Астрид, — мрачно начал капрал, но старушка засмеялась. — Да, я знаю, ты правильно понял. Ванесса тоже знала и рассказала мне. И я не знаю, сколько людей ещё знает. Может каждый. Вдруг мы проспали тот день, а король вышел к публике и объявил? Мало ли какой глупостью он ещё занимался. В общем, я не знаю, сколько людей в курсе того, чья Грета дочь. Но мне лично прекрасно это известно. — Может, вы тогда знаете, какую цель она преследует? — спросил Леви, прямо смотря на старуху. — Известно, — кивнула Астрид. — Но тебе о ней никто не скажет. Представь одиночество маленькой девочки, — шёпотом произнесла она, хватая его за запястье. — Огромную бездну страха и одновременно пустоту. Представь, как вначале пустоту наполняют болью и животным ужасом, а затем запирают да так крепко, что становится нечем дышать. — Я не понимаю.       Астрид помолчала. Облизнула тонкие губы и, вскинув голову, посмотрела на капрала. — Если тебе однажды скажут, что ради убийства титанов надо принести жертву, как долго ты будешь думать? — Все титаны сгинут, если я пожертвую чем-то? — Кем-то.       Леви вспомнил, — хотя что уж тут? он и не забывал — всех павших. Их лица, горящие глаза, звуки голосов, что прорывались к нему словно из снов. Многие из них сгинули буквально ни за что в то время, когда они на вылазках не могли придвинуться ни к чему толковому. Пустые смерти, которые потом браво назовут «гибелью по имя человечества». И если бы он мог на это повлиять? Сделать так, что эта фраза перестанет быть просто клишированной репликой для речи командора? Отдать жертву, чтобы всё наконец закончилось? — Ни секунды. — Помни это, — улыбаясь, довольно произнесла Астрид. — Помни это очень хорошо. — Астрид, — Леви склонил голову, стараясь не упустить из вида ни единого её жеста. — Кто вы такая? — Твоя соседка на этой свадьбе, — ответила старушка. — Только решил познакомиться? — Я серьёзно. Вы разговариваете очень странно, — Леви пытался говорить так, чтобы не звучать как сумасшедший параноик, оттого выходило неторопливо. — Я бы мог списать это на мудрость возраста, но встречал много тупых людей в преклонном возрасте, что не могли отличить курицу от яйца. — Одно круглое, другая — пернатая.       Леви устало прикрыл глаза. Вздохнул. — Я не дурак и хорошо себя знаю. Обычно меня на праздниках удерживает либо приказ, либо… — он раскрыл глаза и посмотрел на темнеющее небо. — Нет, ничего кроме. А тут я отсидел два часа до и час после того, как получил всё, что было надо. И каждый раз, когда хотел свалить, меня тормозили вы, а я, как идиот, слушался. — Уважение к старикам — достоинство, — заметила Астрид, серые глаза Леви резко сузились, и она усмехнулась. — Ты будешь отвергать все мои слова до тех пор, пока не получишь тот ответ, на который расчитываешь. Но что мне тогда сказать тебе? Хочешь я погадаю тебе? — Я не любитель такого. — А это необычное гадание, — широко улыбнулась Астрид. — Я — старый, старый человек и знаю намного больше, чем вы. Может, выгляжу, как неродивая старуха, которая еле-еле ковыляет на своих двоих, но, заметь, счастье — что обе мои ноги целы в таком-то возрасте. Но… — она вздохнула и коснулась пальцами его руки. — Возраст позволяет мне глядеть на всё словно бы со стороны. Цыганки раскладывают пасьянцы или глядят в свои чашки, а я же просто много наблюдаю и вылавливаю из потока мыслей первое, что придёт на ум. Как только увидела тебя на этой свадьбе, начала думать о твоей судьбе, и аж голова заболела. Я, конечно, могла бы смолчать, но тогда совсем мозги треснут, понимаешь? — Ясно, — хмыкнул Леви. — Вам просто надо озвучить мысль. — Думай так. Думай, — она опустила взгляд и, с хрипом задержав дыхание, монотонно прошептала: — Придёт день и ты совершишь предательство, которое сам себе не сможешь простить.       Несколько секунд Леви молча смотрел на неё, а затем встал. Поправил брюки, задвинул стул. — Вы же не колдунья, — просто сказал он. — Зачем эти игры?       Астрид, откинув голову, пристально поглядела на него, будто раздумывая над словами, и сразу же кивнула. Почти довольно. — Не колдунья, а удержать-то тебя как-то смогла, поэтому однажды ты мои слова ещё припомнишь, мальчик.       От этого Леви странно дёрнулся. Даже не от слова — да мало ли как его нарекли? — от интонации её голоса, что вдруг стал лёгким и совсем юным, но при этом властным. Он посмотрел ещё раз на её сморщенное, как курага, лицо, понимая, что она совершенно права, и ему придётся припомнить этот разговор, жизнь просто не оставляла выбора. — Спасибо, что составил мне компанию, капрал, — сказала Астрид, смотря на стакан с морсом, в котором бултыхалась мелкая мошка, привлечённая подвесными фонарями. — Будто у меня был выбор, — бросил Леви, всё же искренее надеясь, что старуха развернётся к нему, засмеётся. Но она так не сделала, и всё стало окончательно ясно.       Гретхен ждала его в конце площадки. Руки сцеплены в замок, взгляд слишком уж довольный. Леви повертел головой, пытаясь разглядеть причину её радости, но ничего приметного не заметил. Бабы складировали еду в ящики и тазы, мужики разбирали столы на части, будто те были картонные. Детвора носилась вокруг, подражая взрослому хороводу. — Вовсе необязательно было меня ждать, — буркнул Леви, — или ты забыла, где штаб?       Гретхен качнулась с пятки на носок и обратно. Леви, проходя мимо, вскинул на неё взгляд. Нет, точно чем-то довольна. Даже смотрит по-другому — нет этого провокационного взгляда с прищуром. — Еду стырила что ли? — спросил Леви. — Очень зря. Быстро испортится, вонь будет стоять дикая.       Они пошли по улице на этот раз очень медленно. Леви хотел о многом распросить. За спиной с лёгким щелчком гасли огни, люди обнимались на прощание и поздравляли друг друга, праздник затухал, как свечи на свадебном пироге. — Напрасная трата денег и сил, — цокнул Леви, оборачиваясь. Как раз пригнали телегу, чтобы отвезти остатки продуктов. — Каким же кретином надо быть, чтобы на такое согласиться. Хотя жених с невестой ушли быстро. — Свернули за угол и от свадьбы остался лишь слабый отголосок. — Могли бы хоть денег собрать нормально с гостей, а так смысла вообще не вижу. Шумно и грязно. А сейчас родители, наверное, пошли утку закапывать. — «не пошли», — написала Гретхен.       Леви внимательно посмотрел на записку, а потом на неё. В глаза не смотрела. Отдала записку и, отведя руки за спину, пошла дальше. — А ну стой.       Прошла несколько метров, остановилась. Леви краешком сознания уже догадался, но всё же уточнил: — Почему? — «нечего закапывать» — Гретхен, — пауза, — что ты сделала с уткой?       Она повернулась и посмотрела на него удивлёнными глазами. — «а что лучше бы её убили и закопали?» — Я такого не говорил.       Посмотрели друг на друга, будто испытывая на прочность, и Леви показалось, что Гретхен, отстаивая право какой-то утки на существование, готова его загрызть. Странно, но ему понравилась решимость в её светло-голубых глазах и то, что она даже не пыталась объясниться. Да, ей двадцать три года и она только что украла ритуальную утку со свадьбы, и что? Леви усмехнулся. — Как ты это сделала?       Он ощутил спиной, как она выдохнула. И, даже не оборачиваясь, понял, что улыбнулась. — «там делов на пару секунд. пока все танцевали, достала клетку с уткой из-под лавки и всё» — А где птица сейчас?       Молчание.       Нехорошее такое молчание. Многозначительное.       Леви остановился. С неба упала крошечная прохладная капля дождя. — Гретхен, где утка? — «а Эрвин будет очень злиться?»       Первую секунду хотелось хорошо её поругать. Даже напрягся, чтобы развернуться и впиться в неё строгим взором, но в итоге он даже не пошевелился. Пусть Эрвин сам разбирается со своим секретарём — заслужил, да и… Леви поднял голову, чувствуя, как дождь становится всё сильнее и сильнее; утка была второстепенна. — Почему ты не рассказывала, что была на Чёрном рынке?       Наверное, ему не хватило такта. Надо было спросить позже, мягче, в другой обстановке, где хорошо видно её лицо, хотя даже сейчас в сумраке, он увидел, как резко она скривила рот. — «Астрид, да? У неё слишком длинный язык» — Она думала, что я знаю, поэтому и проболталась. — «Ты слишком наивен. Она знала, что я бы ни за что про это не рассказала. И так толкает меня к откровению».       Дождь был мелким, прятаться не было смысла. Они ускорили шаг и зашли под небольшую арку, за которой открывался проход на нужную улицу. — «некоторые вещи сложно передать словами, верно? как ты представляешь, я должна была это написать? Да, мама нашла меня на Чёрном рынке. А до этого я была в борделе, а ещё раньше — среди бродячих артистов. но сейчас это кажется выдумкой»       Гретхен писала быстро, останавливаясь под навесами, а Леви терпеливо ждал её. Оба прекрасно знали, что можно дойти до Штаба и поговорить там, но понимание того, что либо сейчас либо никогда казалось сильнее. — Я… — «совсем не сочетается со мной сейчас не так ли?» — она писала так быстро, что успевала его перебить. Ужасно злило. — Я вовсе не то хотел сказать. — «в моём детстве случилось многое. И о большей части я забыла. иногда вспоминаю какие-то обрывки, но они словно и не со мной были. Вижу как со стороны. Даже думаю не «я», а «эта девочка»»       Гретхен остановилась и, закатив рукав рубашки, показала ему небольшой шрам на сгибе локтя. Они встали в проулке, где воняло кошачьей мочой и тухлой едой из мусорки, но полог прятал их от моросящих капель. — «это две девицы из труппы побили ту девочку за то, что она пялилась на них» — И как часто тебя били? — «Меня — никогда», — отрезала Гретхен. — А это? — «всё, что было с той девочкой, которая ничего не умела, а только слушала, как другие её ругают за немоту, осталось в прошлом. В тот день, когда Ванесса нашла меня на Чёрном рынке, всё стало другим. Я больше не позволю никому обижать меня.»       Она отвела взгляд от блокнота и посмотрела на Леви тяжело и яростно, будто предупреждая о самых ужасных последствиях. — Как ты попала к артистам? — «не знаю. вроде как меня украли» — У родителей? — спросил и тут же понял, как жалко звучал в её истории этот вопрос. — «нет, у человека, что меня воспитывал». — А как ты попала к нему? — «не знаю» — А…       Он замолчал. Гретхен явно разозлилась, потому что, едва не толкнув его, подошла к кирпичной стене и стала писать ещё быстрее. — «я не знаю ничего, Леви. Сказала же, что мало что помню. Меня швыряло из одной истории в другую. А потом я решила, что с меня достаточно и просто сбежала». — Откуда? — «из борделя. но меня не трогали, я знаю, о чём ты подумал» — Я даже не успел.       Леви подошёл к ней сзади и стал смотреть на её записи со спины. От Гретхен пахло зелёными яблоками и тягучими медовыми сотами, Леви крепче сомкнул губы. — «и не думай. но про бордель я ничего рассказать не могу. я будто не существовала в то время. в памяти совсем ничего нет». — Но ты сбежала? — «да» — И попала на Чёрный рынок?       Он внимательно смотрел на то, как легко бежит её карандаш, как она нервно дёргает правым плечом, когда пишет. Пышные рукава нежно-голубой блузы чуть сползли вниз, оголяя светлую кожу. Гретхен не заметила этого или не захотела, продолжая дальше писать, а Леви… Леви заметил. — «не сразу. Пару месяцев как-то пряталась. Но я была совсем не приспособлена к жизни и меня поймали. Торгаш хотел продать меня какому-нибудь извращуге, но меня нашла Ванесса. И я стала настоящей». — Что это значит?       Она убрала волосы на одну сторону, чтобы кудри не мешали. В бликах серебристой молнии её кожа отдавала мистической голубизной, а треск карандаша по бумаге, заглушаемый стуком дождя, показался Леви умиротворяющим. Он не знал, что заставляло его оставаться здесь, ведь диалог можно продолжить и вне улицы, но всё же стоял на месте, наблюдая за тем, как она пишет, как двигается её рука, как сползает ткань, оголяя плечо. — «сложно объяснить. Но когда ты можешь писать и читать, у тебя есть фамилия, и не надо бояться — значит ты настоящий». — Помнишь, как попала в бордель? — «Это уже напоминает допрос»       Леви отошёл в сторону. Она права. С них достаточно. — Ну можешь не отвечать. — «А тебе не интересно?» — даже в надписи он слышит отзвук её жуткого смеха. — Прекрати. — «это очень странное воспоминание. Помню, что мы были в таверне. Артисты сильно напились и кто-то меня ударил. Я не знаю, что было дальше, потому что помню только как дрожал свет вокруг и ещё было ужасно больно. И страшно. Знаешь, когда я увидела титана, я даже немного вспомнила этот страх. наверное, тогда я тоже была готова умереть от ужаса и боли, и надеялась, что всё это прекратится. Это было так невыносимо, что мой разум решил всё забыть, понимаешь? Но кое-что мне всё же он оставил. Помню как там появился человек и всё вдруг прекратилось. Я не знаю, как это объяснить, но этот человек смог остановить мою боль».       Дождь плавно убавил темп, и они, не сговариваясь, решили идти дальше. Вышли из проулка, и мир дунул на них лёгким ветерком, подмешивая крошечные капли. Леви поморщился. — Может, это был трактирщик? — «нет».       Несколько метров шли в тишине. У Леви будто закончился лимит общения, а Гретхен вдруг ощутила, что стало прохладно. Когда показался шпиль башни штаба, оба молча ускорили шаг, уже представляя, как отчитаются перед Эрвином, и этот день наконец закончит… — «твоя очередь»       Леви уставился в протянутую бумажку. — Для чего? — «расскажи о своей семье» — Ничего интересного. — «позволь мне настаять на взаимном откровении» — Отца я никогда не знал, — поморщившись, неохотно начал Леви, — мама была проституткой, дядя — убийцей и ублюдком, а Микаса — кажется, моя дальняя родственница. — «Ты не пытался наладить с ней отношения?» — Что ты предалаешь делать? Сидеть по вечерам, обнявшись, и составлять фамильное древо? — «Ну она умная и сильная. Вроде любой бы хотел иметь себе такого родственника» — Интересно мыслишь, — хмыкнул Леви. — Но я никогда не заботился о такой вещи как семья. Долгое время я даже понятия не имел, что мой дядя — это мой дядя, а фамилия — Аккерман. Меня вполне устраивала та биография, где я просто сын шлюхи. Не смотри так, Гретхен, я не осуждаю её и в моих словах нет ничего плохого. Я любил свою мать. — «А что насчёт отца?» — Уверен, это был кто-то из её клиентов. — «наверное, она его очень любила» — Не знал, что ты такая романтичная. — «это ты дурак. думаешь, проститука не могла избавиться от ребёнка? Да зачем ей при её образе жизни вообще был нужен приплод от какого-то мужика? Сомневаюсь, что ты чудесным появлением облегчил её участь. Очевидно, она была влюблена в твоего отца, но они не могли быть вместе, и она сохранила его ребёнку жизнь» — Ты книги писать не пробовала? — «семейные истории — это вообще мой конёк» — Ну с твоей семьёй мало что сравнится.       Не заметили, как дошли до ворот. Дежуривший солдат кинулся было проверить документы, но, увидев капрала, тут же осёкся и отдал честь. За что немедленно получил колким взглядом — проверять надо каждого, ну и что, что ты знаешь меня? каждого значит каждого. Солдат закивал, не зная, что ему делать: требовать документы — поздно, пропускать так — неловко. Но благо Леви не был настроен на дрессировку молодого состава и, просто махнув рукой, зашёл внутрь. Во дворе было тихо, хоть откуда-то со стороны доносился топот. — Бегают, — фыркнул Леви. — Какие молодцы. Сейчас весь штаб в грязи будет. Хоть бы раз головой подумали.       Гретхен усмехнулась в кулак, и Леви посмотрел на неё почти так же строго, как и мгновение назад на солдата, только она даже и не заметила вроде. — Чего весёлого, Альбур? — «бурчишь как старуха» — В самом деле? — он склонил голову набок. — Какая жалость, что меня мало волнует твоё суждение на этот счёт. Вали к Эрвину, пока он не прирезал твою утку. Отличное будет завершение дня. А я проверю, как там детишки.       Она улыбнулась, хотя по вздрагивающим плечам и блестящим глазам, было видно, что смех прорывался наружу, как сок из треснутого томата. Развернулась и пошла к двери, обхватив себя руками — правда, стало очень прохладно. — Гретхен.       Остановилась. Леви чувствовал себя придурком, будто трижды отплясал на свадьбе, но вопрос стоило задать. — Ты пыталась найти с отцом контакт? Густав определённо мразь, но ты — его дочь. Почему ты не…       Леви не думал, что она, будучи гражданской, может физически так быстро двигаться. Он даже не закочнил фразу, как она развернулась и подлетела к нему так резко, что её рыжие волосы мелькнули в воздухе. Пару секунд стояла напротив него, тяжело дыша, взгляд опустила на землю. Леви хотел что-то сказать, но ему показалось, что он слышит звучное биение её сердца и хрип дыхания. Потом Гретхен достала из сумки блокнот и быстро написала, не смотря на капрала, — он по твёрдому нажиму грифеля понял, как сильно она злится. — «если бы я могла вырвать из себя всю его кровь, то сделала бы это немедля. ты даже не представляешь, как сильно я презираю этого человека, и меня даже сейчас трясёт от ярости. я ненавижу его. ненавижу. и должна» — Должна — что? Гретхен? — «неважно. Однажды ты поймёшь».       И возможно даже простишь меня.       Она посмотрела на него и, расслабляясь, улыбнулась, будто тема от неё отступила. Но Леви прекрасно видел этот её разворот, ту ярость, с которой она подошла к нему, и понимал, что такие вещи не отпускают в принципе никогда. Но это ведь было не его дело. Семья Гретхен маячила в истории совсем близко, но пока никак не мешала самому Леви, поэтому он и не видел смысла лезть в чужие дела.       Тем временем Гретхен перелистнула страницу и написала: — «вообще я думала, что ты сразу уйдёшь. почему остался сидеть?» — Тоже так думал, — честно сказал Леви. — Но решил, что проще дождаться Пиксиса там, да и беседа с Астрид показалась занимательной. — «о чём говорили?» — О многом. — Он поднял взгляд. — И о тебе. — «А, я думала она привязала тебя к столу и не отпускала»       Леви усмехнулся. — Нет, всего лишь сказала, что может отсохнуть член. — «Жестоко» — А что говорят на женской стороне? — искренне полюбопытствовал Леви. — Тоже какое-то физическое расстройство обещают? — «Да. Бабки твердят: уйдёшь до конца свадьбы — у мужика писька отсохнет» — Ну это, наверное, касается тех, кто имеет пару. Тебе-то не о чем было волноваться, — холодно заметил Леви.       Гретхен медленно моргнула и Леви услышал её глубокий вздох. Оторвала листок бумаги, написала на нём и вручила ему, зевая. День был каким-то долгим и слишком богатым на эмоции. Надо спать. Зайти к Эрвину и пойти спать. Гретхен махнула рукой, разворачиваясь, а Леви, глядя на неё, развернул записку. — «как ты с такими умственными способностями дослужил до офицера?»

***

      Странная улыбка была у Эллы Штраллер.       Будто кто-то ладонями натягивал уголки её губ, оставляя нетронутым остальное лицо. Можно было предположить, что эта улыбка — результат долгой чинной тренировки, инструмент вежливости, но Элла родилась в строгой семье бедных аристократов и её скорее учили скромности и нравственности, чем умению очаровывать собеседника.       Вглядываясь в лицо Эллы, Лина чувствовала себя маленьким комаром, что, сломав хрупкое крыло, пытается всё же подняться. Нельзя было назвать Эллу красивой (Лина больше года жила в доме с самой прекрасной женщиной из всех, и понятие красоты для неё обломалось под корень), нельзя было и сказать, что она обаятельна. Наоборот: острые черты лица, приторная улыбка и омерзительная привычка тереть пальцы сводили с ума и отталкивали. Но под пристальным взглядом её глаз было очень неловко делать какие-то телодвижения. Элла смотрела внимательно, продолжая механически улыбаться, и всё её тело казалось напряжено для выпада. — Я… — Лина нервно облизнула верхнюю губу, — не могу. Простите. Густав доверяет мне, я не могу его подвести.       Элла на секунду закрыла глаза. Лине кажется, что пальцы Эллы вздрогнули, словно намериваясь собраться в кулак, но это лишь иллюзия, Элла по-прежнему спокойна. Когда она открыла глаза, губы сразу же расплылись в вежливой улыбке — Хистория как раз учила такие, пытаясь соблюдать дворцовый этикет. — Что ж, видимо ты не понимаешь всего положения. Может… — Нет, — резко перебивает Лина, чувствуя, что продолжения беседы просто не вынесет. Ей хочется пойти в комнату и лечь. Идеально — умереть, но жизнь не добра к ней. Разговор высосал из неё все силы, которых и прежде было мало. — Думаю, с меня хватит, госпожа… — она посмотрела на Эллу, пытаясь вспомнить, называла ли та фамилию, но не получив ответ, лишь устало дёрнула уголками губ. — Я провожу вас.       Элла встала, отодвинув стул, медленно застегнула пиджак. Камни в её перстнях сверкали при каждом движении, а лицо сохраняло благостную улыбку, будто Элла только что пообщалась со своим духовником. — Как жаль, что я ошиблась, — сухо произнесла она. — Мне казалось, что ты умнее. — Все ошибаются, — дёрнула плечом Лина. — Но ошибки некоторых фатальны, — предостерегающе заметила Элла, подбирая со стола пачку сигарет. — Надеюсь, твоя глупость не отразится на твоём будущем, — она усмехнулась и, подняв воротник пиджака, добавила: — Или на нём.       Лина моргнула, ощущая, как начинает тяжелеть на сердце. Намёк попал точно в цель, но Элле необязательно об этом знать. Стоит просто выдержать и сохранить лицо. Лина скользнула пальцами по столу и, чувствуя дрожь в коленях, сказала: — Вам, правда, пора уходить.       Какое неведомое и прекрасное чувство, оказывается, — право выставлять гостей вон! Впрочем, это не её дом, но пока никого из хозяев нет рядом, она чувствовала за собой право так распоряжаться. Элла кивнула. — На случай, если ты передумаешь, — она запустила руку в карман брюк и выудила от туда сложенную надвое бумажку. — Это поможет тебе меня отыскать. Как ни крути, однажды ты поймёшь, что я на твой стороне, Лина. — Положите это на стол, — небрежно бросила Лина.       Она чувствовала, как устала, как ноги, дрожа, сгибались в коленях. Слишком много мыслей о правильности выбора, диалог, который с трудом поддавался её контролю. И, что бы не говорила Элла, сама Лина не понимала, на какой она стороне, и есть ли у неё вообще эта сторона. Какая разница кто её поддерживает, если Лина будто потеряла нить, что вела её по жизни? Если Элла имела в виду, что готова помочь ей вернуться в дом на холме, то это безумие. Ведь только он может решить этот вопрос и никто не смеет влиять на его мысли. Неужели эта улыбчивая дура думает, что сумеет надавить на него? Лина усмехнулась. — Что тебя веселит? — спросила Элла, вскидывая голову и смотря на девочку сверху вниз. — Ваше самомнение, — честно ответила Лина.       Внезапно стало очень всё равно. Солнце, прорезающее лучами ажурные виноградники, достигло веранды. Лина, щурясь, посмотрела в самое белое пекло и от яркого света и острой боли из глаз хлынули слёзы. Она сморгнула их, даже не пытаясь вытереть щёки, и на манер Эллы улыбнулась, просто расстянув губы. Смешно сказать, как всего час назад она жалась мелким зверьком, пугливо взирая на незнакомку, как роптала и требовала правды. Но получила в итоге только одно — банальное откровение собственной ничтожности. Элла может говорить что угодно, да пусть, как и вещала, отравит её, — какая блять разница, если во всём этом нет никакого смысла? Лина здесь, на этой унылой ферме, а он там, и никакое сговоры, козни, заветы не смогут соединить эти точки, пока он сам того не возжелает. Лина не была умна или эрудирована, да и отменной интуицией похвастаться не могла, но одно знала точно — у него в сознании сверкают и парят странные огни и пламя их так велико и горячо, что обжигает всякого, кто посмеет его коснуться. Так уж сложилось, что Лине посчастливилось побыть с ним немного, а теперь ничто в мире, кроме воли его, не могло бы вернуть ей эту радость.       Элла больше не произнесла ни слова. Она обладала потрясающим талантом бесконечно болтать, переходя с темы на тему, но ещё легче затыкалась, когда не видела лазейки. Впрочем, уходила с фермы она, гордо вскинув голову и чувствуя, как счастливо вздрагивает сердце, почти в ритм с ударами каблуков по дорожке, — мелкая дура могла сколько угодно прятать правду, Элла всё равно найдёт, где её искать. Она, не оборачиваясь, легко взмахнула рукой, чувствуя на затылке взгляд Лины Новак, и рассмеялась, как будто взгляд её щекотал.       Лина подождала, пока карета Эллы скроется вдали, и, погасив фонарик на веранде, зашла в дом. От мыслей болела голова, а ноги еле-еле двигались. Странное чувство каменного тела для девчонки её возраста, но Лина ничего не могла поделать с тем, что ей плохо. Она не помнила, как давно ела или пила, но это было и неважно. Прижавшись боком к прохладной каменной кладке, она хотела кликнуть Розу, но, открыв рот, сразу же передумала. Роза примчится злая, как старая сторожевая собака, накричит на Лину и всё же поведёт её в комнату, поможет умыться и уложит спать. В этих резких механических движениях не будет ничего человеческого, а Роза лишь исполняла бы приказ заботиться о Лине. Как прекрасно и жестоко запереть её здесь в окружении такой любви без права на выбор.       Больно.       Очень больно.       Лина сглотнула вязкую слюну и неторопливо пошла по узкому коридору, что больше напоминал тёмный ход в пещеру. Дом был причудливой конструкции: от веранды он переходил в крошечный зал, а затем рассекался на множество коридоров, что шли словно по наклонной, в конце каждого была лестница в подземные хранилища. Лина кое-как запомнила один путь, по которому не бродили рабочие с фермы, и старалась ходить по нему. Зал, переход из главного коридора в коридор-пещеру, две двери мимо, распахнутый кабинет Джера, в котором виднелись корешки книг и блик закрытого окна, узкая дверь ванной комнаты, лестница, Лина остановилась, опустив пальцы на ручку крайней двери.       Ошиблась.       Вместо односпальной кровати увидела деревянную стремянку и несколько заполненных полок. Надо было звать Розу, самой ей не найти комнату. Лина досадливо цокнула и, развернувшись, едва не споткнулась о маленькую табуретку, стоящую у самой двери. Подол платья всё же зацепился о торчащий гвоздь, и Лина пару секунд молча смотрела на то, как из некогда обожаемого наряда, как хрящи из тела, вырываются целые куски. Ничего не почувствовала.       Наклонилась и одним рывком отодрала платье от табуретки. Надо зашить, хотя зачем тратить нитки на мусор? Лучше попросить Розу дать ей что-то. Хоть тряпку. Лина, ослабив плечи, усмехнулась.       Надо вернуться в зал и позвать Розу, это же так просто, всего один вскрик. Но Лина так устала просто блуждать по дому, её голова трескалась от размышлений, напрасной болтовни, от простых мыслей, и перед глазами всё мелькало лицо Эллы, разломанное будто изнутри ласковой улыбкой.       Лина зажмурилась от острой головной боли, что подбиралась к ней весь вечер и наконец, облизнувшись, вцепилась в загривок. Комната сократилась, как мышца при сердцебиении, и пошла волной. Лина покачнулась, ощущая, как виски сдавливает от мигрени. Её замутило. Зачем она вообще тратила время на разговор с Эллой? Чтобы видеть её приторное лицо перед закрытыми глазами?       Комната насыщалась ярким белым светом, точно солнце, на которое Лина так неосторожно взглянула, пухла, становясь всё больше и больше, а потом начинала вращаться, как ложка, которой Роза замешивает тесто для выпечки белого кекса, или это в голове у Лины всё кружилось, не понятно, только она пыталась как-то поймать торопливо уплывающие полки, чтобы удержаться, но лишь напрасно перебирала руками.       Бряк. Бряк.       Под ноги падали стеклянные банки, которые она случайно столкнула. Лина морщилась, стараясь не смотреть — какой же яркий, невыносимо яркий свет. И как же сильно болит голова. Надо успокоиться и дойти до коридора, здесь быть просто невозможно. А-а-а.       Лина оттолкнула табуретку — прочь, прочь с дороги, — и, не глядя, пошла к двери. Руки, цепляясь за полки, удерживали её, помогая не рухнуть. Когда Лина нашла силы раскрыть глаза и посмотреть на дверь, которая всегда издевательски была рядом, левая рука задела маленький пузырёк.       Хрустнуло стекло, и комната снова вспыхнула стерильным белым светом. Лина ахнула от неожиданности, когда ладонь глубоко резануло осколком. Мигрень тут же отступила, будто тоже испугавшись, и вдруг стало очень-очень тихо.       Только слышны удары капель крови о пол.       Но больше не было больно.       Спасибо, спасибо господи, больше не было больно.