Свято место.

      Труден был год 850-й, полон смерти был год. После нападения титанов на Трост люд помирал много и отчаянно, поговаривали даже, что в те страшные голодные года было чуточку проще. Дохли от холода, не найдя себе пристанища, дохли от жара, перебрав палёной водки, купленной с рук. И было бы так дальше, и множились бы гости августовской комнаты, но военные, пожав друг другу руки, усадили на трон молодую королеву. Но, если в мире живых тучи вроде как расступились, горести сгладились, точно сильной рукой провели по всем неровностям, в Комнате становилось хуже и хуже день ото дня.       Августа подметала пол шлейфом длинного серого платья, злилась. Мёртвых стало меньше — было бы чему радоваться. Но это ладно, всему своё время. Но проблема ведь всегда незрима для простого глаза, она, словно гнильцо в зубе: и так и сяк покрутить надо, чтобы увидеть. И Августа видела. Даже не желая.       Мертвецы, что раньше правильно и расторопно шагали в загробный мир, вдруг стали испуганно озираться по сторонам, таращиться пустые глазищами, спрашивать. Господи, спрашивать!       Один недавно появился в Комнате, весь мокрый, увешанный тиной, как ёлка гирляндой, встал у окна, глянул во тьму и спросил тихо: «почему я?» И что ей отвечать? Августа слышала эти вопросы там, у живых, а тут уже и говорить было не о чем. Терялась, как будто не он умер, а она, и ей теперь идти во тьму.       Нет, мёртвые не должны здесь раскрывать рты, и тем более хотеть вернуться. Жизнь губительна. Крик младенца — это крик ужаса. Да.       Августа кивала и гладила ладони. Человек должен принимать свою смерть и уходить во тьму покорно. И ведь даже это были уже не люди, а нéлюди. Существо всегда остаётся в той форме, в которой оно сгинуло. Существо может пересечь мир живых и мёртвых только раз. Существу позволено быть в Комнате лишь однажды во время перехода.       Потрясающие правила. Только не работают нихуя.       Августа никогда за свою вечность не сталкивалась с этим и реагировала так, как реагировала, если была бы обычной женщиной: она хотела своим же руками задушить виновника всех бед, и только безнадёжность этого процесса тормозила её. Виновник же сидел на каменных блоках в Комнате, что были расставлены как ступени, и, откинув голову, смотрел на балочный потолок. — Ведомо ли тебе, чем мёртвые отличаются от живых? — спросила Августа, приподнимая медную крышку с маленькой кастрюли, в воздух тут же ворвался ароматный дымок. Человек слегка пошевелил пальцами, будто стряхнул пылинки. — Мёртвые не замечают времени. Они живут вне его. — Очень интересно, — буркнул Густав. Потолок был куда выше, чем казалось, и в середине сходился куполом. — Но не уверен, что хочу это знать… и пробовать. — Время, — продолжила на выдохе Августа. — Существует только для живых. Здесь же и дальше — в мире мёртвых — его нет. — Она наклонила кастрюлю и вылила немного бульона в глубокую белую тарелку, чуть треснутую по краям. — Живые привязаны ко времени из-за страха смерти, а здесь этот страх уже бессмысленен, — замолчала и села рядом, сложив руки, словно покорная послушница в тихой обители. — Как мне на это реагировать? — уточнил Густав, проведя ложкой по золотистой жиже бульона. Подумалось, откуда она берёт продукты, уж вряд ли на базар бегает, да и где готовит. — Разве тебе нужны такие советы? — насмешливо спросила Августа и протянула костлявую руку, желая коснуться его щеки. — Место, в котором нет ни времени, ни смерти, это ли не предел твоих мечтаний? — Мои мечты, увы, куда шире, — распрямил плечи, сел удобнее.       Было очень странное чувство, вроде ничего особо и не болит, но движения выходили медленными, утомительно долгими, словно монотонное наблюдение за греющемся в кастрюле молоком. — Эта Комната…       Августа, не глядя, широким жестом руки указала на мрачное пространство посзади, будто гостииприимная хозяйка после задушевного разговора вывела в сад, посплетничать о плодовых. Только вместо деревьев, бросив взгляд туда, Густав увидел лишь заваленные каменные плиты, будто срубленные у корней, и горы сухих уродливых цветов. — …Не меняется без моей воли и не исчезает. Отсюда я могу видеть каждую жизнь и каждую смерть. Я даже могу выходить в ваш мир и жить там. Я ем вашу еду, пью вашу воду, радуюсь вашему солнцу. Иногда, — она перешла на шёпот и, опустив руку ему на грудь, будто припечатывая, сказала: — Даже сплю с живыми мужчинами. — А, — Густав быстро глянул на её ладонь и вздохнул. — Жаль, жаль, что я как бы уже всё. — Не строй из себя идиота, — процедила Августа, и её ладонь стала ужасно горячей. — Тебе ли не знать, что ты умереть не можешь?       Он никак не мог понять, почему сейчас Комната была словно другой, тускнее и больше. Исчезли многие вещи, которые можно было назвать личными, а появились эти странные палки. Длинная плоская доска стояла вертикально, а к ней горизонтально ржавыми гвоздями крепилась доска поменьше. Эти палки словно вырастали из земли и кренились набок, вызывая неприятный холодок на затылке. — Зачем тебе мир живых, если всё, что нужно, может быть найдено здесь?       Густав знал, что такие две палки называют «крестами», и некоторые даже носят как украшения на шее, но он никогда не видел их настолько большими, и та грусть, что будто вылетала из их деревянных трещин, даже имела особый запах — спрессованная пыль, ладан, воск. — Ещё одно слово и я решу, что ты предлагаешь мне умереть в обмен на секс с тобой, — он усмехнулся, отвлекаясь от крестов, и упёрся взглядом в грудную клетку. — Я потерял голову, а не вкус. — Ты, — прошипела она, хватая его за воротник рубашки. — Глупый самоуверенный мальчишка. Я предлагаю тебе вечность вне страха смерти. Здесь! Со мной! — разжала пальцы и вдруг прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза. — И голову ты не потерял. Иначе проблем было бы намного больше.       От неё ничем не пахло — от человека должно чем-то пахнуть, это самая банальная вещь; да и женщиной она была пугающей, но от этой близости сердце начинало биться сильнее. Густав почувствовал, как глазное яблоко наливается чем-то горячим и липким, точно фрукт, опущенный в карамель. Боль была робкой, едва касалась его, быстро отступая, но Густав уже ощущал её ладони у своего лица. — Я не собираюсь оставаться здесь, — выдохнул, стараясь не смотреть на светлые короткие ресницы. — Там… — Пуля раздробила тебе мозг, Густав! — визгливо вскрикнула Августа. — Куски серого вещества были раскинуты по стене как прекрасный салют! — И что? — спросил он, хватая её за руки. Августа застыла, удивлённая вопросом, точно в самое ухо кто-то снова щекотно спросил «почему я?» — И хватит кричать, у меня правда болит голова. — О… — Августа слабо улыбнулась. — Болит, да? Милый мой, это — лишь эхо боли. Знаешь, что происходит там, среди живых? — она пододвинулась ближе и обвила его голову тонкими руками, точно змеями. — В этот раз повреждение было слишком сильным и ты не смог быстро придти в себя. И там были люди, много-много людей, Густав, — Августа прижалась губами к его всклокоченным кудрям. — Я не сумела забрать тебя полностью. Сейчас здесь только твой рассудок, я берегу его, как птица своё ненаглядное яйцо, но твоё тело до сих пор где-то там. — С пулей в голове? — тихо уточнил Густав, смотря на странный силуэт в углу комнаты, сокрытый тенью, словно кулисой. — Она вылетела. — А. Хоть что-то хорошее, — усмехнулся он, зажмуриваясь. Силуэт был большим и напоминал человеческий, только вот так долго не двигаться ни один человек не мог. — И что делать дальше? — Я же сказала, глупый, а ты ничего не слышишь, — она шептала, касаясь губами его волос. — Оставайся со мной.       Огонёк свечей дрогнул от слабого дуновения, и тень, покачнувшись, открыла серое одеяние силуэта — драпированные ткани, нежные и каменные одновременно. — Я не могу. Прекрати уже предлагать, зная мой ответ. — Нет-нет, — Августа быстро обошла его и встала напротив, загораживая силуэт. — Ты сопротивляешься, потому что не понимаешь, о, я вижу это детское нетерпение в твоих глазах. Наигрался и хочешь снова, чтобы было как раньше? Только ничего уже не будет, — она наклонилась и, опустив ладони ему на плечи, посмотрела в лицо. — Твои глаза с каждого нашего свидания всё темнее. Но я помню светлую голубизну взгляда ребёнка, за которым так долго наблюдаю. Можно сказать… — Августа усмехнулась, — я даже по-своему люблю тебя. И поэтому предлагаю остаться. Твои ребяческие помыслы так абсурдны в такой ситуации. — Кто там стоит? — вдруг спросил он, кивая на тень. — Это статуя? Зачем тебе статуя?       Её лицо дёрнулось, будто она хотела рассмеяться, но не смогла. Августа опустила ладони, царапнув длинными ногтями его одежду. — Мёртвое выходит наружу, и то, что принадлежит мёртвым, ниспадает сюда. — Я не понимаю. — Конечно, — она устало поглядела себе под ноги. — Ты не видишь то, что сам творишь. — Ты другая, — только и был его ответ после короткой паузы. — Ч-что? — медленно моргнула Августа. — В прошлый раз ты вела себя иначе, говорила… не так. — Густав задумчиво посмотрел на пол, цепляя взором коричневые лепестки засушенных цветов, а затем, кивнув, снова поднял на неё взгляд. — А, я понял. Ты пытаешься звучать как человек, не так ли? Я должен проникнуться твоими эмоциями и поверить в искренность переживаний? — Какая мне разница, человек, поверишь мне ты или нет? — прошептала она. — Твой мозг — это жижа на стене, кисель, если хочешь. Я предлагаю тебе великий дар — остаться здесь. Это и милость и услуга. — Зачем мне быть здесь? Тут невыносимо скучно.       Густав посмотрел ей через плечо на парусом качающиеся на верёвках саваны. Всё в этой Комнате привлекало его взор и требовало внимания. Самое странное и непонятное место, что он только мог себе вообразить, будто, — какая ирония! — живое, оно менялось, дышало, вечно двигалось. И Густав мог бы лицезреть каждый кусочек Комнаты, что была всегда, хоть этого «всегда» для неё и не существует. Это, наверное, даже интересно, Августа совершенно права. Можно не думать больше панически о смерти, не утомлять себя житейскими делами, а просто вечность глядеть на то, как воздух натягивает белые ткани, и они мягко опадают, снова и снова, снова и снова. А за окнами бескрайняя тьма, внутри которой ширится красный дым, и целые миры существуют отдельно, никогда, согласно правилам, не соприкасаясь. Интересно это бы было и по-особенному — прям ему впору. Но, смотря на драпированую ткань статуи, чувствуя, как боль, позабавившись с затылком, перешла на глаз и теперь, будто жевала его, Густав поразительно ясно понял, что более всего хочет увидеть, как Кристина читает очередной глупый роман и, подцепив забавную строку, вдруг вскидывает голову и растроганно улыбается, уставившись в стенку: лицо её в такие моменты блаженно-прекрасное, губы растягиваются до еле заметной трещинки по середине, ресницы чуть дрожат, а глаза переливаются точно капли росы на солнце, и Кристина столь невероятно красивая, родная, тёплая, вся созданная из волшебства и абсолютной нежности, что он ошарашено говорит себе: это моя жена. Господи, жена. В горе и радости — туго и со скрипом, в болезни и здравии — вроде неплохо, пока смерть не разлучит нас — не разлучит. — Мне надо домой. — Ты хочешь вернуться? — грустно спросила Августа. — Там будет больно, Густав. — У всего своя плата, верно? — отозвался он, смотря поверх её головы

***

      Отправив посыльного на быстрой кобыле в Трост, чтобы передать сообщение Ханджи, Леви усадил Эрвина в карету Пиксиса, хлопнул ладонью по двери и развернулся, в который раз за вечер вздыхая. Было темно, и даже голубой свет кристаллов не спасал. Леви почесал указательным пальцем кончик носа. Ночь обещала быть до зевоты унылой.       Пару часов они потратили на то, чтобы рассказать полицейским о событиях вечера, и в итоге усталых испуганных гостей только начали выводить из замка. Леви, прислонившись спиной к чужому экипажу, глянул на Гретхен, которая сидела на бордюре, вытянув ноги. Хоть Эрвин и сказал Доуку, что револьвер был его и никаких претензий он не имеет, Гретхен опрашивали отдельно от остальных и куда больше времени. За эти два часа Леви так и не поговорил с ней.       Вначале был занят, решая более насущные дела, чем болтовня, потом искал карету для Эрвина. А ещё то и дело приходилось отмахиваться от Доука, что именем закона, протокола и прочей херни требовал, чтобы капрал тоже дал показания. Пришлось выдавить из себя пару строчек — настолько хаотичных и пустых, что Леви немного даже жалел полицая, которому придётся в этом разбираться. Но желания тратить время на бессмысленность у Леви не было: и без него есть толпа свидетелей, а если уж так понадобиться, то Доук знает, где его искать.       Когда тело Густава, накрытое простынью, вынесли из замка под испуганное перешёптывание, он попытался найти взглядом Гретхен, но она сидела у стены, нахохлившись, как воробей, и спрятав лицо в ладонях.       Понимая, что все экипажи сейчас заняты состоятельными гостями, а им придётся немного подождать, Леви вздохнул и приблизился к Гретхен. — Наш кучер съебался, — сказал он, останавливаясь напротив. — Думаю, пошёл поболтать с кем-то и до сих пор не вернулся.       Леви бы мог поехать верхом, но Гретхен так и не научилась ездить на лошади. Хотя, наблюдая за ней, чуть склонив на бок голову, Леви был готов признать, что она сейчас вряд ли была бы способна держаться в седле. — Проявишь хоть какую-то реакцию? — проведя ладонью по поверхности бордюра и убедившись, что она достаточно чистая, Леви сел. — Твоему папаше вышибло мозги.       Он неплохо знал её, и эта медлительность движений, лень, сквозящая в них, выглядела непривычно. — «Густав жив» — Человек не может выжить с таким ранением, — Леви упёрся ладонями в бордюр и посмотрел вверх на шпили замка. — У тебя стресс. — «Как скажешь».       Снова глянул на неё. Двигалась, будто хотела спать, не поворачивала к нему головы. Леви не мог понять, какая эмоция сейчас её терзает, но безумие явно выигрывало — считать, что можно выжить с такой раной, невероятно. — «тот человек, в которого я стреляла, в порядке?»       Ах, вот в чём дело. Леви кивнул, прочитав написанное. Ясно, откуда эта отрешённость в её глазах и скованность жестов. — Его повезли в тюрьму Стохеса. — Леви наклонился, поднял с земли маленький камушек. — Жить будет, но очень плохо. И ты сделала всё правильно, — покрутил камень в ладони. — Это была вынужденная мера, сама понимаешь. — «в моей жизни их становится всё больше и больше!» — бросила она, вспоминая отравление крупы, и тут же пожалела, потому что лицо словно обдало паром.       Гретхен скомкала бумажку и плотнее запахнула края бордового пиджака. — «а если бы я его убила?» — Ну, мы бы посидели с Полицией чуть дольше. — «нет, Леви, что если бы я правда убила человека?» — Не скажу, что это приятное чувство, — он глянул на серый камень на открытой его ладони, — и не буду банален, утверждая, что он заслужил смерти, поэтому не стоит тревожиться. Давай вспомни, почему ты нажала на курок? Ты хотела не убить его, ты хотела спасти Эрвина. Верно? — перевёл взгляд на Гретхен, ожидая хоть какого-то ответа, но она продолжала смотреть себе под ноги. — Я понимаю твоё желание оставить руки чистыми, но, если бы ты не выстрелила, то сейчас мы могли бы готовиться к похоронам. — «я понимаю. но не простила бы себе, если бы этот человек погиб. можешь считать это наивностью, но я не хочу, чтобы по моей вине кто-то умер» — Наивностью? — Леви бросил камень в сторону. — Гретхен, напрасные смерти мне претят. Думаешь, я получаю большое удовольствие, стреляя в людей? Даже титаны… — он замолчал, увидев, как она вздрогнула и повернула голову. — Неважно. — «убивать титанов стало тяжело, потому что это люди? ты это хотел сказать?»       Леви внимательно посмотрел в её светлые глаза, в которых отражались голубые кристаллы. — А, ты знаешь? — «Конечно. Я знаю почти всё», — очевидный факт для её рода деятельности, брошенный без надменности. — Эрвин — трепло, — выдохнул Леви, вытягивая ноги. — Я решил, что это спасение для них — когда я рублю им шеи. Их ад, наконец, закончен. Но одно дело, когда перед тобой жуткое чудовище, а совсем другое — жуткое чудовище, которое было таким же человеком, как я или ты.       Наступило её время смотреть на него, пытаясь по жесту или взгляду понять, что прячется за уверенно произнесённой репликой. И Леви, будто понимая, что его сейчас изучают точно Исследовательский отдел титана, склонил голову и засунул руки в карманы. — «помнишь, я говорила, что ты похож на человека, что убивает. сейчас у меня другое мнение» — И какое же? — посмотрел прямо в глаза, требуя ответ.       «ты похож на того, кто спасает, Леви». — «А вот не скажу. Не надо было меня обманывать».       Мгновение он, не моргая, смотрел на неё, а потом, будто с облегчением усмехнулся. — Когда ты поняла? — «Найл Доук подробно мне рассказал про этот револьвер во время опроса. Чтобы выстрелить, одного нажатия курка недостаточно» — Верно, — кивнул Леви. — «получается, револьвер Эрвина был готов к стрельбе. но зачем?» — Пораскинь мозгами, ты же умеешь. Только не подражай в этом папаше. — «Эрвин хотел чтобы я стреляла», — почти сразу написала она.       Гретхен на секунду отложила блокнот и уставилась на дорожку, ведущую к замку. Гравий в темноте выглядел глянцево-чёрным. Она побарабанила пальцами по бёдрам, снова и снова прокручивая вечер до приёма. Карета, Эрвин протягивает ей револьвер… Или это началось раньше? Когда она впервые узнала, что они идут на это мероприятие. Леви не нравится идея тащить с собой Гретхен, но Эрвин убедителен и капрал затыкается. Но был ещё странный взгляд и оборванный диалог… Гретхен зажмурилась и снова раскрыла блокнот. — «Вы знали, что Густав там будет. Эрвин хотел посмотреть насколько я ненормальная и решусь ли нападать прям в замке?»       Это абсолютно её ошибка. Почти роковая. Могла бы немного подумать раньше и сообразить, что такой богатый человек, как Густав, обязан присутствовать здесь. И поведение Эрвина с револьвером изначально выглядело подозрительно. Он будто дал ей керосин и спички и сказал, что давно хотел посмотреть на костёр. — Твоя зацикленность на Густаве напрягала, — спокойно произнёс Леви, — мы не могли доверять тебе и твоему здравомыслию. Эрвин заметил, что некоторые твои реплики в сторону отца вызвали у него подозрение.       Гретхен невольно хмыкнула, пытаясь быстро сообразить, где прокололась, но, учитывая, как много часов она проводила с Эрвином, шансов было слишком уж много. — «замечательная идея», — фыркнула она. — Иронично, но идея, правда, замечательная, — холодно согласился Леви, — учитывая, что в итоге твой выстрел почти спас Эрвина. — «как он?» — она только поняла, что до сих пор не спросила о состоянии Смита и, ожидая ответа, почувствовала, как в груди сердце опасливо сжимается от волнения. — Ну, немного правее и ты бы отстрелила Эрвину член. Хотя не знаю, когда в последний раз он им пользовался, так что для него и это не стало бы критичным. — «какая наглость с твоей стороны так утрировать», — вспыхнула Гретхен и не удержалась: легонько коснулась его руки.       Леви посмотрел на неё, сидящую рядом, и с некоторым облегчением заметил, что разговор шёл на пользу, Гретхен медленно, но приходила в себя. — В конечном итоге это моя вина, — сказал Леви, запуская пятерню в волосы. — Я снова был не там, где было нужно. — «за что ты себя винишь? ты был там, где этого требовал приказ»       Он печально усмехнулся. Поднял взгляд на чёрное, будто смоляное, небо. — Ирония моей жизни в том, что я всегда блять не там, где это правда нужно. — «ты не можешь быть везде»       Леви немного помолчал, а потом, чуть прищурившись, глянул на неё. — Чтобы я делал без этой твоей мудрости, хуй знает.       Заметил, как на секунду её глаза закрываются, словно пряча раздражение, а потом губы вздрогнули и растянулись в слабой улыбке. — «знаешь, когда я была в зале и смотрела на него, то вспомнила кое-что. У меня есть что-то вроде фантазии об идеальной семье. точнее о том, какой могла бы быть моя настоящая семья» — Даже не хочу это представлять. — «семья получается немного сумасшедшей, но мы любим друг друга»       Они немного помолчали. Громыхая, двор покинула полицейская карета. Гретхен, проводив её взглядом, задумчиво постучала карандашом по листу, думая, стоит ли рассказывать Леви остальное. — «там был ты. в моём воображении. ты пришёл к нам в гости. я говорила, что ты мой коллега, а родители, кажется, не верили и думали, что ты мне нравишься». — Погоди, — Леви приподнял руку, заставляя её прислушаться. — В бредовой фантазии, наспех слепленной твоим мозгом, твои родители считали, что у тебя ко мне есть чувства? То есть, это была игра рассудка? Я верно понял? — «нам обязательно это обсуждать?» — торопливо написала она правой рукой, а левой растрепала волосы, чтобы спрятать от него покрасневшее лицо. — Я всего лишь уточнил. Твои сумасшедшие фантазии меня не волнуют, — она кивнула. Леви покрутил стопой, рассматривая, не сильно ли испачкан ботинок, и продолжил: — Когда был мелким, любил фантазировать о хорошей сытой жизни. А у мамы был клиент один, так он вечно таскал мне всякую херню. Знаешь, я тупым был, и думал, что мама ему правда нравится, а теперь понимаю, что у этого гондона была семья, детям игрушки надоедали, вот он и приносил мне. Жалко было выкинуть. — Леви секунду помолчал, смотря на то, как гаснет желтоватый свет в окнах замка. — А однажды он притащил мне деревянный кораблик. Охуенный. Даже сейчас он бы стоил нормально так. Я пускал его по лужам и сточным водам. И один старик сказал, что наверху есть огромные реки и такие же огромные корабли, и можно свалить куда угодно. Мой кораблик заваливался набок и тонул в грязи, а я фантазировал, как мы с мамой будем плавать и греться на солнце. А тепло ведь всё болезни лечит — эту хрень я тоже от старика узнал. — Сглотнул, чувствуя сухость в горле. — А когда я пришёл домой, довольный своими тупыми мечтами, мама уже умерла. Меня, — пауза, Леви провёл языком по зубам, цокнул. — С ней не было, понимаешь? Мечты — это херня, не позволяй им сломать тебя.       Гретхен ничего не ответила. Она слушала его внимательно и никак не могла найти нужные слова, но разговор Леви о том, что он вечно не там, где надо, переплёлся с этой историей, и она, вздохнув, опустила голову ему на плечо. Можно было написать любую банальность, но Гретхен решила, что иногда касаться всё же нужнее. Леви шумно вздохнул и скосил взгляд на её макушку. Гретхен пахла горькими травами и горячим пчелиным воском. Рыжие волосы щекотали его щеку. — Так, — решительно произнёс Леви, торопливо осматривая глазами двор. — Надо найти уже кучера и валить домой. Ты только не засни здесь, я ж тебя тащить не стану, — он поднялся на ноги, и Гретхен, потеряв опору, покачнулась. — Брошу тут, так и знай. — «я ж замёрзну и умру» — Нет, — сказал Леви очень серьёзно. — Ты не умрёшь.

***

— «Сплю с живыми»? — фыркнула Астрид и плюнула белой густой слюной себе под ноги. — Ты снова маишься дурью, а мне расхлёбывай.       Августа водила длинным острым ногтем по песку, вычерчивая замысловатые узоры. — Ах, не будь такой злой, Астрид. Разве я виновата, что люди сложные и никогда не знаешь, что им сказать? — Надо чаще с ними общаться, — бросила старуха и хлопнула по столу так, что вздрогнули огоньки свечей. — Вот хоть раз проживи нормальный срок и станет легче.       Огонь всё ещё мерцал, и Августе пришлось посмотреть на него, чтобы успокоить. — Не интересует. И, будь добра, не зли мои свечи. — Может, и поумнела бы. — Астрид упрямо сложила руки на груди.- И ничего не станется с твоими свечами. — Сейчас странное время, — пожала плечами женщина. — Уж никогда не знаешь, что случится.       Астрид вздохнула и, подперев рукой морщинистую щёку, заметила: — Так переспала бы с ним, может, полегчало бы.       Одна из свечей закряхтела, точно больная, и Астрид на мгновение зажмурилась. Когда раскрыла глаза, Августа смотрела на неё спокойно, опустив раскрытые вверх ладони на стол. — Ты забываешься, старая. — Кто знает. Предположим, что я сыта всем этим по горло. — Никогда не видела тебя такой злой. — А вдруг я правда устала? — Астрид подняла руки, чтобы поправить хиленький седой пучок. — Я вообще слишком старая для всего этого. — Вытащила шпильку, покрутила её меж пальцев. — Ты хоть раз думала о моём возрасте, а? — Серебристые волосы были мягкими и никак не укладывались в причёску. — У меня тело старухи, Августа, и с этим бывает тяжело совладать. У меня спина болит, когда холодает, и глаза ни черта уже не видят. — Шпилька вначале чуть приподнялась, а потом, будто в поклоне, проткнула примятые пряди. — А приходится исправлять то, что ты натворила кучу лет назад. — Я нечаянно. — А знаешь, как у нас, у людей, говорится? «За нечаянно бьют отчаянно». — У нас? У людей? — умильно отозвалась Августа. — И давно ты… — Всю жизнь, — гордо бросила Астрид, смотря женщине прямо в глаза, хоть это было и сложно, — и ни о чём не жалею. Я — человек и мне не страшно это говорить. — Ты уже не человек, — мягко улыбнулась Августа. — Себе-то хоть не лги. — Слишком много нелюдей развелось, — тихо сказала Астрид. — Ты не заметила? И на этом фоне даже мне хочется просто человеком остаться. — Это невозможно, — испуганно проговорила Августа, вскакивая с места. — Это абсурд. — Да знаю, — поджала губы старуха. — Но к чёрту меня. Ты лучше следи за своим языком, Августа. Иногда, наблюдая за тобой, я вспоминаю, как сильно ты далека от людей, и похожа на неопытного малыша, у которого слишком уж сильные игрушки. — Астрид тоже встала и невольно закряхтела, разгибая больную спину. — Так часто совершаешь глупости, что меня уже совсем не удивляет странность этого мира. — Я всего лишь… — Ты заигрываешь с концом света, пожалуйста, не забывай.

***

      Он брёл по глухому сосновому лесу, где деревья росли так близко, что их ветви переплетались друг с другом. Ноги вязли в глинянной почве, а едко пахнущие иглы царапали лицо. Над головой кричали птицы, но рассмотреть их было невозможно — едва вскинешь голову, как тут же всё идёт кругом, а островатые верхушки сосен, кажется, утыкаются в сизое небо.       Руки в дырявых перчатках жгло от мороза, а изо рта шёл прозрачный пар. Окровавленные пальцы царапнули покрытую мхом кору, и человек выдохнул — ещё совсем немного осталось. Подошва снова заскользила, и он едва устоял, вцепившись в колючую ветку.       Он отряхнулся, переведя дух, и глянул вверх, хоть и знал прекрасно напрасность идеи. Небо всё такое же молочно-серое, вязкое, и чёрные птицы на нём, точно мухи на побеленном потолке. Сколько он здесь? Как давно идёт? Он шмыгнул носом, засовывая покрасневшие от холода руки в карман пальто. В голове сплошной шум. От долгой ходьбы сводило колени. Есть отчего-то не хотелось, но он был готов поклясться, что не ел несколько дней. Черпнул пригорошню снега и лизнул, чувствуя, как немеет язык. Но и пить он тоже не хотел, а делал это, просто зная, что нужно.       Он снова посмотрел вверх, раскинув руки. Что я здесь делаю? Снова пошёл. Слишком уж холодно было стоять. В школе учили, мох показывает на север, он по нему и шёл, но вот снова спросил себя, а зачем мне на север, и замер. Куда мне надо идти? Прижал ладонь к груди, и даже в этой морозной тиши леса сердце билось так тяжело, будто сходило с ума, запертое в костянной клетке. Он хотел утихомирить стук, пробрался пальцами под пальто и зажмурился. «Бух-бух-бух», — отдавало в ушах. И надо снова двигаться. Слишком здесь холодно.       Потом он заметил перед самым носом чудесный белячьий хвост. Мелькнул рыжий и скрылся повыше. Он поднял голову и увидел, как пролетела белка меж веток, шустрая и весёлая. Даже завидно стало, как ей легко и совсем нехолодно.       Сколько бы не шёл, лес всё не менялся. Даже подумал, что, может, кругами ходит, но приглядевшись, понял, что места всё же другие. Вон пень, которого раньше точно не замечал, вон нора меж сосен, вон кто-то потерял платок, а кто-то повесил на веточку. Белый, хлопковый с синей пташкой в уголке. Он потянул руку, чтобы рассмотреть получше, как вспыхнул перед глазами лазурный свет, и поскакала вверх по стволу маленькая сиалия.       Нет, лес жил и менялся, будто с каждым новым шагом доверчиво распахиваясь перед ним. Даже снега здесь уже было меньше, только кое-где попадались на глаза белые островки. Но смешанные с чёрной землёй, они уже напоминали дырявую простынь, что наспех покрывала громоздкую железную кровать. Он поморщился от того, как не по душе ему пришёлся этот образ, но в голове только и видел, как снег периной опускается на кроватные прутья, а сверху будто таявший сугроб ложится ватное одеяло. И пахнет вокруг очень кисло, как в долго запертой комнате, где находится что-то гнилое, испорченное. Он поджал губы и, вздохнув, пошёл дальше.       Лес был всё ещё хмур к нему, и ветки задевали плечи. В один миг даже показалось, словно услышал вдали шум из деревни, даже рассмотрел тоненький шпиль церкви, но на радостях ускорил шаг и тут же понял, как жестоко ошибался. Церковь медленно удалялась от него, расстаивая в густом тумане, а шум разом заглох, а после раздался какой-то неприятный стук, будто хлопнули по дереву. И стало очень тихо.       Он коснулся виска, пытаясь сосредоточиться, но голова отозвалась острой болью. Поморщился. И в глазах защипало, вначале чуть-чуть, а потом, будто войдя во вкус, неприятное ощущение усилилось. Он кинулся к снегу и, зачерпнув его, стал прикладывать к глазам, но становилось всё хуже и хуже, и теперь уже голова лопалась на части. Он задышал тяжело, повалился набок, точно подстреленный и уткнулся лбом в сугроб. Боль лизнула глаз, и пошла дальше, окрылённая свободой. Вцепилась в голову и стала её крутить, точно гончар. И он лежал, вдыхая снег и думал, почему снег пахнет мылом и лавандой, и почему стало совсем не холодно, даже наоборот — жарко. Боль пульсировала в голове, то гладила по волосам, то жадно тянула их, и по лбу тёк пот, смешанный с бордовой кровью. Он посмотрел на снег, который стал нежно-розовым, как поросёнок, и попытался встать. Дёрнул ногой, упираясь в вязкую почву, махнул рукой, помогая себе, но не вышло даже сдвинуться. Так и остался лежать в снегу. Рука дёрнула воротник, ослабевая его, и он почувствовал, какой влажной и горячей была шея. Застонал.       Небо, возникшее перед глазами, опять было тоскливым. Даже птицы не оживляли его. Только показалось, что вверху гуляет ветер и качает сосны. А потом на него упала капля, и он вытер её со лба, подумав, как странно, что зима и идёт дождь. Так и лежал, пока капли падали ему на лицо, а кровь и пот стекали в сугроб.       И не ясно сколько времени прошло, но дождь прекратился, и рядом что-то шелохнулось, будто живое, он вздрогнул и двинул рукой наощупь — ветка. Странная, конечно. Зима, а на ней листва вся в зелени. Крепко сжал красными от крови и холода пальцами, и ветка затряслась. Исчезла.       А он остался.

***

      Кристина снова выбежала из комнаты, потирая розовое запястье, на этот раз вся в слезах. Не успел Сидни ей что-то сказать, как дошла до окна и, шмыгнув носом, уставилась на солнечный сад. Только-только зацвели первые розы, и алыми бутонами тянулись к каменной стенке дома. — Может… — только начал, она развернулась и посмотрела влажными глазами так гневно и печально, что Сидни осёкся. — Я уже сделала всё, что могла! — воскликнула, прижимая ладони к губам. — Я даже пастора приводила. К нему! И ничего, — опустила голову, судорожно выдыхая. — Кровь не перестаёт идти, Сидни, я уже всё испробовала. А он то дрожал от холода, то теперь страдает от жара. — У вас есть неболтливый пастор, может, найдётся и врач? — осторожно произнёс Сидни, смотря женщине в глаза. — Если бы был… — она качнула головой, отворачиваясь от роз. — Наш семейный доктор его уже осмотрел, сказал, что тут ничем не поможешь, случай, мол, уникальный, — Кристина горько усмехнулась. — А что делать мне? Я должна просто смотреть на его страдания? — она снова шмыгнула носом и сделала шаг навстречу Сидни, он тут же сообразил и раскрыл объятия. — Ему очень повезло с тобой, — прошептала, утыкаясь ему в плечо. — Я не знаю, как справилась бы без тебя. — Вы очень сильная женщина, — сказал Сидни, пытаясь погладить её спину, но неловко ткнул ладонью в воротник из белячьего хвоста. — И вы со всем справитесь. Пожалуйста, не плачьте. — А если он… — она замолчала, отодвинулась и сосредоточенно посмотрела в лицо парня. — Если он умрёт? — Мы оба знаем, что это невозможно. — Да-да, — Кристина закивала, поправляя причёску. — Ты, конечно, прав. Что это я? — она усмехнулась, но Сидни видел, что по её щекам снова потекли слёзы. — Но долго ли он будет так страдать? Может, лучше бы он был смертен? Я не знаю, как долго вынесу… — она поморщилась и обхватила себя за плечи. — Святая Роза, Сидни, пуля! Пуля в голове! А где же был ты? Как ты мог… — она пошатнулась, но вовремя ухватилась пальцами за спинку стула. — Я же просила тебя присмотреть за ним. — Госпожа, — начал Сидни, краснея, — я готов искупить вину. Поверьте, готов исполнить любой ваш приказ. — Я просто не понимаю, как можно не уследить за одним человеком, Сидни. — Это случилось внезапно, госпожа. Даже стража дворца не сразу заметила того психа, — ответил он, вспоминая, как, услышав шум, прорывался в замок, доказывая на каждом посту, что никак объяснить не может, но беда случилась именно с его господином. [Иначе откуда этот пульсирующий красным дым в небе?] — Это ведь происходит во второй раз, — тихо заметила она. — Я правда считаю тебя частью семьи, но… — вдруг её лицо скривилось от гнева, а губы задрожали. — Почему он снова умирает, Сидни? Почему я должна видеть всё это?! Разве не ты получаешь деньги за то, что следишь за ним? Хочет идти куда-то один — что за цаца? Запрети ему! Скажи, что я приказала. Пусть ругается со мной! Я готова терпеть это каждый день тысячу лет, только бы… — она раскрыла рот, жадно хватая воздух и замолчала.       Сидни, тяжело вздохнув, подошёл и резко прижал её голову к своей груди. — Я даю слово, что больше такого не будет. Пожалуйста, Кристина, успокойтесь. Я… Чёрт, я… — он гладил её по мягким волосам, вдыхал тонкий запах пудровых духов, и не знал, как сказать, что она ему дороже матери, и он умрёт, если это её успокоит.       Кристина кивнула, механически провела ладонью по его плечу и отошла. — Прости. Я схожу с ума и срываюсь. Накричала на несчастного пастора, теперь вот на тебя. А, кроме тебя, у меня и нет никого. — Вы хотите скрывать случившееся? — уточнил Сидни. — Как долго? — Пока он не придёт в норму и сам не раздаст распоряжения. — Кристина присела на стул. — Нам следует быть осторожнее. Сколько человек видело, как в него попала пуля? — Около сорока, но там было темно. Да и гости были бухие. — Хорошо, — задумчиво кивнула Кристина. — Ты же с этим разберёшься?       Сидни почесал шею, пару раз по-кроличьи дёрнул кончиком носа. — Взять деньги и заплатить, чтобы никто ничего не видел? — Да. А если откажутся, надави.       Парень удивлённо вскинул бровь. — Вы имеете в виду?.. — Делай, как делал бы он, — холодно отозвалась Кристина. — У нас нет времени на сантименты. Бери деньги и людей, ходи по гостям и свидетелям, требуй, чтобы они молчали. — Там было много министров и аристократов. Это опасно. — Думаешь, это опаснее, чем раскрытие правды? — воскликнула Кристина. — У нас достаточно денег, и более того, — она провела тыльной стороной ладони на глади атласного синего платья, — наша репутация позволяет нам оказывать некое давление практически на всех. — А как же Разведка? — поинтересовался Сидни, наливая из хрустального графина воду. — Я поговорю с Эрвином, — кивнула Кристина, — но позже. Он мужчина умный и не будет зря болтать языком. Наша главная проблема — это Густав, — она с грустью посмотрела на закрытую дверь. — Я не знаю, что делать. Мне кажется, у меня просто не хватит сил присматривать за ним в одиночку. А служанки уж слишком нерасторопны и болтливы. — Нет, Кристина, — выдохнул Сидни, протягивая ей стакан с водой. — Вы прекрасно знаете, что делать. Как бы вы не бежали от этого, сами понимаете, что другого выхода нет. И я верю в то, что вы не ошибётесь в своих решениях. — Ты наглый… — она посмотрела на него, поджав губы, — наглый подлиза. Вот ты кто, — поставила стакан на столик, ударив им по лакированной поверхности. — Ладно, святые с тобой. Верни в дом эту дрянь.