Свято место.

      Ранен!       Прошло четыре дня, а он так и не пришёл в сознание.       Мысли бились в голове Лины, как мухи об оконное стекло, и не найдя выхода, так и оставались минорно жужжать. Новак едва услышала эту страшную новость, обронила чашку с горячим молоком прям на ноги и не заметила. Ничего не взяла с собой, даже не попрощалась. Отряхнула с подола платья белые капельки и помчалась в карету, то и дело касаясь ладонью дрожащей груди, будто боялась, что это у неё сердце может перестать биться.       В карете она, не переставая, вскакивала, елозила, дёргала короткие занавески. Хотелось ехать быстрее или лучше бежать, чувствуя, как болят ноги и колотится сердце. Бить стопами по земле, превращая пятки в кровавое месиво.       Делать хоть что-то, господи.       Сидни не выдержал и отвесил Лине такой подзатыльник, что её на мгновение затошнило, а перед глазами замелькали цветные мошки, что пылали кроваво-алым и расходились кругами. — Не надо было тебе говорить, — он вздохнул, закрывая глаза. В сон клонило нещадно. — Узнала бы всё в Тросте, а я бы хоть отоспался. — Да как ты вообще думать о сне можешь? — ахнула Лина. — Когда он… когда его… — не справилась. Шмыгнула носом и отвернулась. — Очень даже могу, — отрезал Сидни. — У меня полное право на это «могу» есть. Знаешь, когда я в последний раз спал нормально? — он расстегнул синий пиджак, и Лина впервые заметила, как серьёзно одет Сидни. — В ночь перед тем чёртовым приёмом. А после так — херня: подремал в дороге и хватит. — Ты занимаешься его делами? — тихо спросила Лина, заглядывая в чёрные глаза с красными от недосыпа уголками. — Приходится.       Сидни не знал, какую эмоцию хотел вложить в этот ответ. Ему льстило, что Кристина доверяла мальчишке настолько. Но и конкретно запарила вся эта беготня и (тут Сидни вздыхал) тупые старики, которые видели в нём просто ребёнка, и не были готовы на такие условия. Сидни угрожал, тыкал пистолетом, пальцем, излюблено раскидывал ногами мебель в тавернах и всё это делал теперь с таким усталым лицом, что его было прежде всего жаль. Вчера пришёл собирать процент с одного крохотного бара, и сонный, усталый едва не рухнул прям там под аккопонимент дурацкого клавикорда. Жена хозяина даже принесла ему горячего супа, такого густого, что лаврушечка стояла в нём, будто посаженная, гордо вскинув тёмно-зелёный хвостик. Сидни ел суп, красный от стыда и злости, пока хозяин считал ему эти сранные проценты. Пододвинул купюры, подождал, пока жена принесёт кружку пива, и спросил, а правда ли… Сидни не дал даже закончить мысль. Поднял взгляд, скривил маслянные от супа губы. И хозяин кивнул, понял. На самом деле, все сразу понимали.       Один из присутствующих на приёме только попытался возмутиться. Что-то всё трещал про колдовство и, мол, невозможно такое. Сидни не выдержал и второй раз в жизни кулаками размозжил человеческое лицо в фарш. Его даже не пытались оттащить. Когда всякие звуки, кроме противного кровавого чавканья, исчезли, Сидни остановился, выдохнул и вышел. Он думал, что убил. Его догнал свой человек и, пытаясь успокоить, сказал, что нет. Сидни ничего не почувствовал.       Все дни превратились в один. Не было ни ночи, ни сна, ни солнца, ни рассвета. Закрытые занавески в карете, лампада в кабинете, свечи в кабаках.       Сидни был слишком молод, чтобы выдержать столько нагрузки, но сдаться не мог. На третий день, чувствуя, что скоро просто свалится, решительно пошёл к госпоже, просить о помиловании — всего несколько часов нормального сна разрешите, пожалуйста. Но остановился у распахнутой двери. Внутри было темно, как в склепе, только вздрагивал жёлтенький огонёк керосиновой лампы, и звучал спокойный голос Кристины, читавшей книгу вслух. Ему. И его вышибленному мозгу. Сидни зажмурился и понял, что сон ему нахрен не нужен. Он может вообще больше никогда не спать, если потребуется. — Лина, — сказал он, лениво разлепляя сухие губы. — Усвой сразу пару вещей.       Голос у него был усталый, а тон как у совсем взрослого человека. Лина сразу же крепче сжала колени и упёрлась в них ладонями. — Тебя не было с нами чуть больше недели, но изменилось слишком много. Будь к этому готова. — Двумя пальцами отодвинул занавеску. Уже виднелся Трост. — Что бы тебе не сказала Кристина, слушайся её. Узнаю, что ты чем-то её разозлила, — Сидни скользнул взглядом по её розовому лицу и спустился на пальцы. — Я сломаю тебе нос и обе руки.       Лина ойкнула и крепче стиснула колени. После недолгой жизни на ферме она приобрела лёгкий загар, а волосы словно стали ещё светлее. Роза отдала ей своё старое детское платье, и в сером наряде, что едва доходило до колен, Лина смотрелась ещё моложе. Сидни усмехнулся. Всё-таки он даже скучал по её блестящим синим глазам и чуть приоткрытому рту — верному признаку, что Лина вот-вот расплачется, потому что «придурок Истэр» её обидел. И впервые, возращая Лину, Сидни не чувствовал, как все его мышцы сводит от раздражения. — Не бойся, — хмыкнул он и, протянув руку, ущипнул её за нос. — Я рад тебя видеть.

***

      Эрвин чувствовал себя отлично.       Эрвин не жаловался на боль в ноге.       Эрвин желал немедленно вернуться к текущей работе.       Но пошёл он, конечно, куда подальше со своими запросами. Ненормальный. Доктор Штерн и Ханджи очень хорошо делали вид, что не слышат комментарии больного («да какой я вам больной?! Вы себя хоть слышите?!») и прописали ему строжайший постельный режим. Ханджи была обычно именно тем человеком, что, наплевав на здоровье, рвалась вперёд и вообще ненавидела сидеть на месте, но у Эрвина и так до сих пор не восстановился организм после потери руки, а тут ещё и нога. Самым здравым вердиктом было заставить его хорошенько отлежаться, а потом уже дать волю решать самому. Но командор есть командор, и Эрвин, с честью выдержав четыре дня, отодвинул все лекарства, молча переоделся в привычную форму и вернулся в кабинет. Доктор Штерн только успел сунуть ему какую-то мазь в баночке и посмотреть, не моргая, так, как могут только опытные врачи — ну товарищ, если у тебя нога завтра отвалится, ты с жалобами ко мне не приходи.       Не успел Эрвин обустроиться в кабинете среди новой корреспонденции и старых дел, как дверь раскрылась. — Ханджи, я напрягаю голову, а не ногу, можешь не волноваться. — Я не Ханджи, — через секунду проинформировал капрал. — Но спасибо за сведения.       Он закрыл дверь и, пройдя по кабинету, остановился по середине круглого ковра. — Не смог нормально поваляться без своих бумажек? — Я-то смог, а вот они без меня — нет, — улыбнулся Эрвин, но Леви сразу заметил, что лицо его оставалось серьёзным. — Ладно, садись. Есть ли какие-то новости? — Новости? — Леви чуть склонил голову. — Не строй святую невинность, Эрвин, уверен, ты следил за каждой несчастной мышью, что проскочила мимо штаба за эти четыре дня. Сомневаюсь, что кто-то бы заставил тебя валяться без дела. — Капрал всё же сделал ещё несколько шагов и опустил руки на спинку стула. — Колись, какие прекрасные идеи посетили твою голову в этот раз. — М-м-м, — Эрвин постучал пальцами по столу. — Как Грет?       Леви, не ждавший такого вопроса, на мгновение растерялся. — Обычно, — дёрнул плечом. — Злится. — Это хорошо, — кивнул Смит. — Злость — это полезно. — И погода замечательная, — монотонно продолжил Леви, смотря другу в глаза. — Но к воскресению обещали грозы. — Чудно. До выходных надо хорошо потренироваться в лесу. — На какую ещё идиотскую тему ты хочешь поговорить? — Тебя Грет покусала? — вскинул широкую бровь Смит. — Чего это ты такой злой? — Никто меня не кусал, — фыркнул Леви, раздражённо моргнув. — Это ты вначале соглашаешься торчать в лазарете, куда Штерн не пускает никого, даже святого духа, а потом возвращаешься к делам и выглядишь так, будто словил там просвящение. — А святым духом ты часом не себя назвал? — улыбнулся Эрвин. — Оставь иронию для других, — Леви наконец сел. — Чем тебя так озарило на больничном?       Эрвин вновь постучал пальцами по столешнице, на этот раз энергичнее. Опять вскинул руку, Леви думал, что снова забарабанит, но нет — здоровая рука застыла в воздухе. — Помнишь, мальчика, что упросил Доука отправить тело сразу семье, а не в морг? Обычно такие вопросы даже не поднимаются. Убитого всегда везут в полицейский морг, чтобы провести экспертизу для расследования. Но, думаю… — Эрвин сделал паузу, качнул головой. — Нет, уверен, Ву давно давал на лапу полицейской верхушке, и спорить Доуку было просто не выгодно. Я тогда ещё подумал, что у мальчишки истерика, а Найл, у которого ребёнок чуть младше, лишь проникся симпатией. И я бы даже наплевал на всё это. Ну какая разница куда везут труп? Хотя, — Смит снова замолчал. Облизнул губы и задумчиво посмотрел на мягкий кончик пера. — Мне было жаль Кристину. Наверное, это большой шок, когда твоего мужа привозят мёртвым после королевского приёма. — Уголки его рта слабо дрогнули. — Впрочем, не суть. Я пребывал в этой достаточно грустной иллюзии всё время. На лазарет согласился по двум причинам: с Ханджи, ты сам знаешь, сложно спорить, и мне хотелось немного побыть наедине со своими мыслями. Интересное занятие, я тебе скажу. А потом солдат, который докладывал мне о почте, сказал, что утром доставили передачку и такую, что я не выдержал и немедленно решил выписаться. — А? — удивлённо посмотрел Леви. — Что-то из Полиции по поводу того чокнутого? — Лучше, — довольно кивнул Эрвин. — Оглядись-ка.       Леви вздохнул и, сцепив руки на груди, повернулся вначале налево: забитый доверху шкаф, стул, стоящий без дела; затем направо: небольшой коричневый диван, перекинутая через подушки голубая рубашка, ящик, который уже раздувался от бумажек. — Ничего нового не вижу. Как всегда — свинарник. — А я ведь нашёл его в Подземном городе среди нечистот… — вздохнул Эрвин. — Тебе снова давали морфий? — Один раз, — легко ответил Эрвин. — Но меня радует другое, — он поддался чуть вперёд, и его голубые глаза сверкнули. — Я нашёл кое-что интересное и это не даёт мне покоя, Леви. — Что? — спросил капрал, всё ещё бегая взглядом по кабинету. Под диваном лежали какие-то бумажки, а в углу стоял огромный букет цветов. — Опиум? — Иногда ты так ужасен, что я хочу тебя, как рядового солдата, отправить в карцер, — бросил Эрвин совершенно серьёзно. — Видишь цветы? — Угу. — От Густава. — Угу. Погоди, — Леви быстро сообразил и резко повернулся к Смиту. — Что? — Утром прислали.       Леви закрыл глаза. Может, ничего, путающего рассудок, Эрвину и не давали, но мало ли, как боль влияла на мозг. — Густав мёртв. — Хочешь прочитаю записку? — рука Эрвина нырнула в верхний ящик стола. — «Дорогой Эрвин! Благодарю вас за помощь и поддержку. Надеемся, что рана уже затянулась, и ваше здоровье в полном порядке. Искренне верим в ваше умение хранить секреты. Густав и Кристина Ву». — «Дорогой»? — уточнил Леви таким голосом, словно Эрвин ему только что перечитал самый похабный роман и попросил процитировать постельную сцену. — Кристина дурачит тебя. Нельзя выжить с таким ранением, как у Густава. — Согласен. Но как ты тогда объяснишь её действия? — Сошла с ума на почве горя. — Ты её помнишь? — спросил Эрвин. — Такие женщины скорее тратят жизнь на поиски убийцы, а не сходят с ума. Да и… — он снова окинул взглядом записку. — Меня просят хранить секрет. Я кое-что уточнил: в разной форме такую рекомендацию получили все, кто были на приёме. — Я не получил. — Сошлёмся на твою репутацию человека, что следует приказам. Да и технически ты не был тогда в зале. — Хм, — Леви кивнул. — И какой же секрет мы должны хранить? — Очевидно, им надо, чтобы все молчали об убийстве. И знаешь, мы будем. Потому что я хочу посмотреть, что будет дальше. Да и, — светлые ресницы еле заметно дрогнули. — Сейчас не лучшее время, чтобы сориться со спонсорами. — Ты считаешь, что Густав жив? — прямо спросил Леви, всматриваясь в конву голубых глаза. — Скажи честно.       Эрвин не сомневался ни секунды. — Я в этом уверен.

***

      Пока Эрвин был на больничном, Гретхен ощутила себя странно свободной. Свободной, потому что основной работы пока не было; странно — всё же пришлось выполнять разные поручения. Жизнь не давала Эрвину прохлаждаться, и он требовал деятельности и от своего секретаря. Несколько часов в день Гретхен тратила, быстро чиркая ответы на срочные письма командору: «Спасибо за беспокойство, иду на поправку. Дела обсудим позднее». А в остальное время перебирала старые записи и пыталась осуществить свою самую настоящую секретарскую мечту — создать картотеку.       Конечно, Гретхен к Эрвину не пускали. Но Смит, который никогда не любил отвечать на бытовые заурядные письма, сразу дал ей разрешение отписываться самой. Уважая интимность личной переписки, она старалась игнорировать детали сообщений и адресат. Безликие незнакомцы строчили командору свои послания, лишённые смысла и чувств. Некоторые, правда, Гретхен не открывала, а складывала в отдельный ящичек. Это были письма, что Эрвин обычно читал чуть дольше и всегда на секунду закрывал глаза. Гретхен не спрашивала, но ведь и у командора могут быть друзья вне Разведки, и вообще — жизнь.       В это утро она в очередной раз вытряхнула из шкафа абсолютно все бумаги. Попыталась систематизировать в алфавитном порядке, но Эрвин предпочитал вписывать вначале числа, поэтому идея с буквами не подошла. А числа скоро превращались в трёхзначные, и Гретхен быстро утомлялась. Стук в дверь показался настоящим спасением. Она вскочила на ноги, распахнула дверь и невольно ахнула, увидев перед собой огромный пахучий букет. Он был такой огромный, что прятал солдата. Нежно-розовые бутоны размером с кулак. — Это командору прислали, — сказал солдат, со вздохом опуская цветы в ведро. — Вот записка, — и вынул из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок.       Гретхен кивнула, закрыла за ним дверь. Вначале долила в ведро воды, чтобы цветы стояли подольше, затем раскрыла записку. Это был автоматический жест. Эрвину недавно уже присылали цветы в честь какого-то праздника, он на них даже не посмотрел, а записку сразу кинул Грет.       «Дорогой Эрвин! Благодарю вас за помощь и поддержку. Надеемся, что ваша рана уже затянулась, и ваше здоровье в полном порядке. Искренне верим в ваше умение хранить секреты. Густав и Кристина Ву».       Ничего не почувствовала.       Оставила записку на столе. Подошла и, закрыв глаза, понюхала цветы. Глубокий, сладкий запах, но сразу начинает тяжелеть в висках. Снова раскрыла записку. Почерк некрупный, с лёгкими чёрточками на конце слов. Ни капли не похож на её.       Мамин.       Да.       Уголки губ чуть дёрнулись, и Гретхен, оставив всё как есть, покинула кабинет. И штаб.       Она не знала, зачем это делает, но ей было необходимо немного пройтись. В Тросте жарко, Гретхен расстегнула верхние пуговицы белой рубашки и закатила рукава. Одно было жаль — нечем волосы подвязать. Она шла, чувствуя, как становится влажно сзади на шее. Но, когда шаг ускорялся, рыжие волосы приподнимались в такт, и Гретхен сама видела, как это красиво. Немного улыбалась.       И тут же злилась.       Шла быстрее.       Какая разница, как выглядят её волосы? Что за чушь?       Она никогда не думала особо о внешности и предпочла бы всегда стягивать волосы лентой или прятать под косынку. Нет ничего бессмысленней, чем мысли о визуальном. Гретхен прекрасно помнила, как Ванесса кричала на неё, устав распутывать колтуны, а она всё убегала от неё, пытаясь спрятаться. Приёмная мать в итоге забросила идею нормально причесать ребёнка и больше волос Греты не касалась.       Интересно, она была бы усидчивее? Или, привыкнув к обслуге, быстрее бы вспылила в ответ на непокорность?       Гретхен вспомнила почерк, который идеально бы подошёл для подписей в какой-нибудь книге. Наверное, эта женщина была аккуратной и внимательной к деталям. По почерку многое можно сказать.       Знать семью по слухам странно. Пытаться разгадать собственную мать по почерку — невыносимо.       Гретхен не выдержала и остановилась, прислоняясь животом к перилам моста. Взглянула вниз на то, как зелёная речная рябь искажает её отражение.       Он говорил, что они не похожи. Ванесса в конце своей жизни, поделилась с Грет страшной для её души тайной — она очень тяжело приняла приёмную дочь, потому что всегда видела в ней чужие черты. Гретхен не была наивна и понимала, что не могла быть похожа на Ванессу, но… Но, всматриваясь в воду, она понимала, что предпочла бы самовнушение реальности. …Интересно, его кудри также сложно расчёсывать?       Ладонь хлопнула по железным перилам. Пошла дальше, пытаясь не оглядываться, хоть и тянуло отчего-то так сильно, словно на мосту осталось что-то важное.       В штаб она вернулась только после обеда. Солнце таяло на небе, как жёлтое сливочное масло на сковороде, а в ветках деревьев лучи плели силки и щебетали пойманные в них птицы. Гретхен кивнула постовому, но он даже не заметил, потому что смотрел куда-то в сторону. Конечно, пока командор на больничном, обленились многие, но не настолько же, чтобы на карауле не проверять, кто приходит. Гретхен нахмурилась. Что же могло так отвлечь? Она приблизилась и сразу же заметила оживление во дворе, — такое шумное, что, ворвись к ним толпище хулиганов, никто бы не заметил. — Держимся на безопасном расстоянии, — доносился бодрый голос Ханджи. — Ручками ничего не трогаем.       Человек двадцать. Стояли полукругом, так что было не разобрать причину сбора. Место заняли близ деревьев. Ханджи говорила что-то ещё, только было слишком далеко, и Гретхен не расслышала. Пришлось приблизиться. Из здания вышли солдаты, ступая по лестнице бочком, чтобы не уронить деревянный ящик, нагруженный явно чем-то тяжёлым. — Сейчас проверим здесь, а потом будем ходить в лес, — сказала Ханджи, наклоняясь к ящику. — Вот вы обалдеете, конечно, у-у.       Гретхен не хотела вставать рядом с солдатами и осталась в стороне. Даже со спины Ханджи пылала энергией. — Итак, закройте уши, — велела майор и прижала к плечу странное устройство, которое напоминало толстую палку с железным конусом на конце. — Поехали.       Развернулась к деревьям и, — Гретхен даже с нескольких метров видела, как дрогнули в оскале её губы, — побежала вперёд, держа руки так, точно готовилась к быстрой стрельбе. Заворожённо наблюдая за Ханджи, Гретхен даже не расслышала, как к ней подошли и, пугая, щипнули за рукав. — Уши, блять.       Вздохнув, Гретхен прижала ладони к ушам и окинула взглядом Леви. Он, вопреки её ожиданиям, остался рядом и смотрел на действия Ханджи с таким же интересом, словно это зрелище было новым и для него.       И тут раздался грохот.       Даже, закрыв уши, Гретхен услышала вначале протяжный удар, а затем треск, что никак не хотел замолкать, и всё множился и множился, словно звуки превратились в домино и падали друг за другом.       Дерево стукнулось о землю, из покарёженного ствола повалил густой серый дым. — Рабочее название «громовое копьё», — сказала Ханджи, возвращаясь к восторженной аудитории. — Мы использовали наработки, которые прятала Полиция, и добавили кое-что своё. Круто, не так ли?       Взгляд мазнул по дереву, что ещё мгновение назад было крепким и здоровым, а сейчас годилось в лучшем случаем на топку. Гретхен, заправив волосы за уши, присмотрелась к копью в руках майора. Даже на вид оно было очень тяжёлым. — Н-да.       Леви скрестил руки на груди, и даже без полноценного монолога было ясно, что у него есть куча замечаний к новому оружию. — «Пояснишь?»       Гретхен даже не надеялась на то, что он удостоит её такой чести, но капрал, немного помолчав, заговорил монотонно, словно объяснял очень скучную и очень банальную вещь. — Чем дерево отличается от титана? Даже ты должна заметить, что оно неподвижно. Чтобы использовать копья в бою, придётся, во-первых, либо обездвижить титана, либо хорошо его отвлечь. Поэтому нападать надо сразу с нескольких точек. Громовые копья нужны в основном для твёрдой кожи Бронированного, — Леви поднял глаза на Гретхен. — Она у этого монстра крепче камня и её хрен расколешь обычным оружием. Нам придётся заманить его в выгодную для нас позицию, где есть либо деревья, либо высокие дома. Напасть с нескольких позиций, почти одновременно, соблюдая всё-такие короткие паузы. Можешь теперь немного подумать и сообразить, почему это будет сложно.       Солдаты двинулись мимо них в корпус, и шли они медленно, оборачиваясь на дерево, будто не веря, что это и правда случилось на их глазах. — «Но выглядит впечатляюще», — дёрнула плечом Гретхен. — Оружие, — тихо сказал Леви, подняв взгляд куда-то в сторону, и краешек бледно-голубого неба отразился в ртутно-серых глазах. — Не впечатлять должно, а убивать. Неважно, как эффектно выглядит оно в действии, главное — результат этого действия. Знаешь, — ей вдруг показалось, что уголки его губ насмешливо дрогнули, — многие, выбирая первое оружие, берут в руки ножики. Короткие, как, блять, мизинец. Я, честно, не знаю ничего бесполезнее.       Гретхен хотелось расспросить его об этом, но рука сама вывела следующий вопрос: — «где мне взять револьвер, чтобы пострелять?»       Он смотрел на бумагу дольше нужного. И по тому, как чуть приподнялись брови, как еле заметно двинулась нижняя челюсть, Гретхен сразу поняла, что нигде. — Зачем тебе это? — «времена не спокойные. Не хочу, чтобы в следующий раз рука снова дрожала» — Следующего раза, Гретхен, — он сделал шаг и посмотрел на неё. Её лицо тут же стало красным, но оба списали это на жару, — не будет. Ни один сумасшедший больше не подойдёт к Эрвину, а тебе не придётся стрелять.       Она удивлённо кивнула. Его слова звучали как обещание, это было странно. Какая ему разница, чем она занимается? Гретхен невольно усмехнулась. — Не придумывай себе ничего, — остудил её Леви. — Оружие — это не игрушка, которую берут, чтобы насладиться минутной силой. — «я лишь хочу иметь шанс постоять за себя» — Успокойся. Тебе это не понадобится.       Он говорил это твёрдым тоном, почти приказывая, и сам всё время прокручивал в голове своим же реплики. Какая муха его укусила? Леви не мог даже вспомнить мужчину или женщину, что не владели оружием. В последние годы практически не осталось у него знакомых, кто бы не овладел искусством стрельбы. Да и раньше, когда сам Леви ни черта не знал про тяжесть револьвера, женщины умели сражаться: мама не хранила пистолет, но уверенно могла ударом ноги выбить дверь, просто потому что она захлопнулась, и маленький Леви остался там. Матери не надо было драться, но она умела постоять за себя. Даже Изабель — эта шумная озлобленная девчонка — в их первую встречу показала отличное умение драться руками и ногами, словно дикое животное. Но это была необходимость. А Гретхен не нужно выживать в Подземном городе, не надо сражаться за кусок хлеба или отбиваться от пьянных клиентов. Хочет помаяться дурью, пусть попросит у Эрвина (ха-ха) и постреляет по мишеням. Леви был уверен, что её желание отпадёт при первой боли в плече. — У тебя не будет оружия, — сказал он быстрее, чем подумал, и это снова звучало как приказ. — И больше не говори со мной об этом.       Она должна была разозлиться сразу, но он произнёс это изумительное «говори», и Гретхен потратила целое мгновение на то, чтобы смотреть на Леви, еле сдерживая улыбку, но никак не блестящий взгляд. — «Почему у меня не будет оружия? Кто так сказал?» — Я, и этого достаточно. — «Я просто не буду тебя слушать», — вздохнула Гретхен. Ответ для неё был очевиден.       Леви смял бумажку. — Как же мне надоело твоё упрямство, Альбур. Да я не твоё начальство, и можешь идти жаловаться на меня Эрвину, но, уверяю тебя, я не допущу больше оружия в твоей руке.       Он смотрел на неё, не сводя взора с красного то ли он жары, то ли от ярости, то ли от совсем других причин лица. Гретхен сжимала пальцы в кулак, не умея прятать эмоции, и Леви на секунду даже подумал, что ей хватит безумия попытаться его ударить. — «Я могла тебе ничего не говорить!» — Да зачем тебе вообще стрелять? — устало спросил он. — Вспомнила, что в мире ещё есть люди с двумя здоровыми ногами? — «Тебе должно быть плевать, что я делаю. Хочу стреляю, хочу кидаю эти маленькие ножи, которые тебе так не нравятся». — Нет. — «Почему?» — Леви даже по почерку видел, что на него сейчас кричат. — Не хочу, чтобы ты могла кого-то убить, — сказал спокойно, выдохнул. Взгляд снова вернулся к её на этот раз шокированному лицу, прошёлся по кончикам ресниц и нахмуренным бровям. — Ты не солдат, тебя не готовили к такому. Хватит уже превращать жизнь каждого в бойню. — Гретхен так и не поняла, кому из них Леви это сказал.

***

      Большой холл мелькнул перед ней, как бабочка, и исчез также мимолётно. Лина, не глотнув воды с дороги, понеслась сразу в комнату, на которую указал Сидни. С каждым шагом желудок болел всё сильнее, стиснутый страхом, а ноги упрямо пытались то отяжелеть, то споткнуться. Когда перед глазами возникла нужная дверь, Лина замедлилась. Боль в животе сдавила так сильно, что её почти затошнило. Но Лина лишь с шумом втянула воздух и пошла дальше.       Чёрный квадрат.       Кажется, что в комнате никого.       Но тёмная фигура отходит от лампы, и Лина видит, как, придерживая платье, к ней на свет идёт Кристина. Во рту в миг становится сухо. — Ты пахнешь дорогой, — заметила женщина, присаживаясь на край дивана.       Лина хотела скорее войти в комнату и увидеть его, но равнодушный тон Кристины будто окатил её холодной водой. Как эта женщина может быть столь спокойна? И, боже, что на ней? Лина, сжав зубы, оглядела хозяйку дома с ног до головы: блестящее платье из бордового бархата с белыми вставками на коротких рукавах. Будто на бал собралась. Немыслимо. И выглядела Кристина, как и всегда, безупречно, словно ничего не случилось. Только лёгкие тени легли под глаза. — Прими ванну, — Кристина потянулась к хрустальному графину и выдернула двумя пальцами переливающуюся на свету пробку. — Приведи себя в порядок и потом поговорим. — Я хочу увидеть его, — заупрямилась Лина.       Кристина усмехнулась и легко двинула бровями, будто такой ответ и ожидала. Налила себе немного хереса. Покрутила ножку бокала меж пальцев, наблюдая за тем, как из-за игры света напиток выглядел то тёмным, словно спелая клубника, то светлым, как листья в конце сентября. — Ты ела?       Лина не поняла вопроса. Забота явно не была тем, что могла бы Кристина ей предложить. — Нет. И не хочу. — Я и не предлагаю, — мягко улыбнулась Кристина, чуть наклоняя бокал. Херес был ей куда интереснее мнущейся девчонки. — Но, впрочем, если ты не ела, значит, ничего мне не испачкаешь.       Вздох. Лина бросила взгляд в темноты раскрытой комнаты. — Не испачкаю чем? — Рвотой, — сказала Кристина и наконец пригубила напиток. — Ужасно. Слишком сладкий. Ладно, — она кивнула, — зайди в комнату, только особо не кричи. А потом марш мыться. Не терплю запах дороги.       Это пугало. Нарочитое спокойствие Кристины, херес в графине, её слова. И главное тишина в той комнате.       Лина знала, что он жив, но… она тряхнула головой, пытаясь отогнать дрожь. Насколько всё плохо?       Преодолеть два метра до комнаты оказалось тяжелее, чем километры до Троста. Лина хотела заплакать и навсегда остаться в этом холле, — пусть Кристина назовёт её трусом, а Сидни ударит, — она просто не выдержит, не выдержит, не выдержит.       В комнате оказалось куда светлее, чем казалось вне. Лишнюю мебель вынесли, оставив только тумбу, стул и кровать. Шторы закрыли. На тумбе стоял полный стакан воды, лежали пара полотенец и книга. Лина провела рукой по спинке стула, — не в силах смотреть на кровать она искала возможность коснуться и телом и взглядом чего угодно. Из холла донёсся звук льющейся жидкости. Кристина снова пила херес, который показался ей ужасным. И Лину это заставило вздрогнуть.       Тянуть было больше нельзя. Она закрыла глаза и подошла к кровати.       Вначале навалился густой сладкий аромат, от которого тут же замутило. Потом, будто нос привык, Лина почуяла запах ржавчины — словно держала у лица горсть монет. В этот момент Новак даже была немного благодарна Кристине: будь в её желудке хоть чуть еды, она немедленно бы выблевала всё на ковёр. Но запах, марширующий в первом ряду, отступал, когда глаза адаптировались к полумраку и наконец видели… блять, ви-де-ли.       Тёмно-красная, почти чёрная, дыра на болезненно-сером лице, раскуроченный кратер, с неровными краями и содранной до мяса кожей. Сжённые мышцы. Сцепленные клейкой кровью волосы. И всё вокруг мокрое, розовое, будто кровь так и не переставала течь, смешанная с потом и водой, пачкая простынь и подушку.       Лина покачнулась, чувствуя, что вот-вот рухнет в обморок. Но удержалась, до боли закусив нижнюю губу.       Когда зрение совсем привыкло, и можно было яснее разглядеть, что дыра была на месте глаза, а влажные от слизи волосы были тёмно-рыжими, Лина наконец, будто очнулась от одного кошмара и попала в ещё более жуткий.       Это был Густав.       Это в его голове такая ужасная дыра.       Это из него вытекает, не переставая, кровь.       Лина раскрыла рот, чтобы закричать, но не смогла выдавить ни звука. Только почувствовала, что её начинает трясти, и заплакала. Опустилась на колени, жадным жестом схватила его руку, — совсем-совсем холодную, господи. Это было так страшно, что с такой раной его сердце продолжало биться. И долго он так мог?       Долго смогут ли они?       Лина прижалась лбом к тыльной стороне его ладони. Она не знала, стоит ли что-то говорить, но знала, что теперь ясно понимает Кристину. Ей тоже хотелось выпить что-то крепкое, нарядиться в роскошное платье и сделать вид, что всё нормально. Взвыла от боли, вцепившейся в горло, и коснулась губами его костяшек. — Я… — хотела сказать про любовь. Не смогла.       Ничего не смогла.       Только плакала, вытирала слёзы и снова плакала.       А потом решила, что не справится. Это было невыносимо физически видеть его таким. Лина словно чувствовала, как её сердце пинают ногами. Хотелось рыдать и кричать от бессилия.       Нет, она просто не сможет. Никогда. Ни за что!       Надо сказать Кристине, что её возвращение — ошибка, и Лина вернётся на ферму, подальше от этого дома, от этой тёмной комнаты, от этой дыры в его голове и сдохнет там от ненависти к себе.       Она это и хотела сообщить, выходя в холл. Слово в слово. Украдкой вытерла рукой глаза, раскрыла рот, но Кристина заговорила первой: — Я помню его молодым и нахальным. Без морщин в углу глаз и усталости. Ты… — женщина откинулась на спинку дивана и закинула ногу на ногу. — Не видела его таким. Впрочем, в Густаве всегда была интересная особенность. — Кристина усмехнулась. — Он ведь не красивый, верно? Даже те дурочки, что с вожделением смотрели на него, всегда знали, что внешне он так себе, — она пошевелила пальцами в воздухе. — Но, как ни крути, он обаятелен и умён, и… Иногда я думаю, что он самый красивый мужчина в мире. Ты понимаешь о чём я, Лина?       Сил говорить не было сил. Лина стояла, теребя ткань платья, голова начинала пухнуть из-за слёз. — Да. — Думаю ли я теперь, что он красив? Эта вещь не изменилась для меня ни тогда, — Кристина сделала паузу и поджала губы так, что Лина вдруг подумала, что она сейчас тоже расплачется. — Ни сейчас. И мы-то с тобой обе знаем, какое чудовище сидит внутри него… — Я не… — Замолчи, — Кристина лишь склонила голову к плечу. — Ты пустоголовая дурочка, но не слепая же. Мрак в нём был всегда, но мы в этом доме привыкли и делаем вид, что это наше маленькое развлечение. Одни семьи коллекционируют фигурки птиц, другие стригут свои кусты в саду в форме квадратов, ну а мы счастливы в своей нише: я, малолетняя шлюха, агрессивный мальчишка и бессмертная мразь. — Да как вы…       Лина хотела яростно атаковать, начать ругаться, защищая что-то, пока нелепое, выдуманное ей самой. Но Кристина заткнула её одним взглядом. — Хочешь поспорить? Начнёшь доказывать мне, что Густав не такой? Может, скажешь, что это я — мразь и не заслужила его?       Да.       Именно это и хотела крикнуть Лина. От того, как ловко Кристина всё угадала, стало немного стыдно. — Я бы с удовольствием послушала тебя, но, — женщина поставила бокал на стол и поднялась. — Мне надо промыть ему волосы. — Она сделала несколько шагов, остановилась. — Знаешь, ты готова драться и кричать, утверждая, что Густав не чудовище, но готова ли ты остаться здесь, с ним, когда он даже внешне стал им? — Лина услышала, как Кристина усмехнулась, и по её спине пошли мурашки. — Правда ли, что это чувство, которым ты всегда так кичилась и раздражала меня, — любовь?