Свято место.

      Руки скрутили полотенце тугой спиралью, в таз потекла окровавленная розовая вода. Лина в доме уже три дня, а Густав ни разу не пошевелился. Вздох. Пальцы надавили на полотенце, и то пошло к самому дну, как, впрочем, и всё здесь.       Они дежурили по очереди все трое, сменяя друг друга, как караульные, молча, не найдя сил хоть для пары фраз. Лина приходила в комнату после Кристины, — женщина, замечая её мнущийся на пороге силуэт, закрывала книгу, прижималась губами ко лбу супруга и уходила. Всегда было слышно, как шелестит, задевая мебель, подол её платья, как потом прохладно льётся в бокал херес. Сидни заменял Лину, — приходил после остальных дел, усталый, злой, бросал мятую пачку сигарет на тумбу и толкал Новак в спину. Она уже понимала, что это значит «иди, отдохни» и не злилась.       Но отдыхать в доме стало невозможно. Повар всё так же готовил отличные блюда, и жильцы, как и прежде, собирались за одним столом, но еда стала безвкусной, и тишина не радовала — (наконец-то, закончились бесконечные скандалы, раздирающие дом!) — а казалась зависшей у потолка угрозой, что была готова вот-вот сорваться и разнести всё.       Эти грузные дни, наполненные молчанием и усталостью, привели Лину к той мысли, что непременно посещает каждого, в чьём доме жил человек, сломленный смертельным недугом: может, ему лучше умереть? Лина не давала мысли и шанса, тут же больно шлёпала себя по рукам, щипала бёдра до синяков, злилась. Бежала к нему в комнату и долго, стоя на коленях у кровати, прижималась лбом к ватному углу одеяла, как кающийся грешник к епитрахилю. Иногда не плакала. Она хотела извиняться, но не знала за что. За слабость? За невозможность стать для него спасением, как он однажды стал для неё? За то, какая она жалкая, и может только пачкать слезами постельное бельё?       Но мысль о том, что смерть была бы предпочтительнее, никак не покидала голову Лины. Содрогаясь, представляла, как же ему невыносимо больно, и одно лишь воображение заставляло её хныкать от бессилия.       Да, смерть бы навсегда забрала его от неё, но зато остановила бы эту агонию, и Лина, задыхаясь от слёз, позволила ужасной мысли всё же с комфортом расположиться в голове. Это случилось в субботу вечером. А в воскресенье он воскрес.       Лина положила полотенце ему на лоб, пытаясь хоть как-то сбить жар. Семейный доктор отказался от них, в ужасе перестав вообще понимать, что происходит. Но ничего, пока в его груди еле слышно стучит сердце, они будут держаться.       Погладила невесомо по запястью. Коснулась пальцами раскрытой ладони. И почувствовала, как их незаметно сжали. Прежде, сидя у его кровати, Лина нередко ловила себя на том, что ей кажется, как он пытается приоткрыть глаза, кажется, что он начинает говорить. Поэтому в этот раз Лина снова списала всё на воображение, — надежда, как и всегда, жестока. Но вдруг её запястья коснулись холодные пальцы, и она вздрогнула от ужаса — человек с такой раной не мог шевелиться. Можно было принять, что он остался жив, но движение казалось чем-то совершенно неправильным, вырывающим из сознания весь здравый смысл, опускающим за какие-то неясные пределы бытия.       Лина с шумом вдохнула и скосила взгляд на его руку. Пальцы сомкнулись вокруг её запястья. — Густав, — позвала еле слышно, даже не надеясь, и вздрогнула, когда пальцы сжали чуть сильнее. — Ты…       Она металась взглядом по комнате, как будто искала в ней подсказку. Звать остальных? Не убирать руку? Пытаться достучаться до его сознания? Больше не в силах стоять, Лина подтянула другой рукой стул, села. Прижалась лбом к его руке, залепетала бессвязно: — Пожалуйста, если ты меня слышишь, очнись. Мне так тебя не хватает. Пожалуйста. — В этом доме есть еда? — послышался вполне себе здоровый, живой голос. — Или вы решили, что раз я умираю, то можно меня и не кормить?       Лина боялась поднимать голову. Распахнув глаза, пялилась перед собой. И вдруг её волос что-то коснулось. Она едва не вскрикнула, чувствуя, как по щекам начинают течь слёзы. — Они и тебя притащили, да, радость моя? — ослабленной рукой он гладил её по голове.       Больше нельзя было избегать взгляда. Лина поднялась и посмотрела на него, ощущая, как уставшее сердце начинает колотиться сильнее.       Нет, он не стал магическим образом выглядеть лучше, и вообще никаких перемен не случилось. Только глаз был открыт и смотрел прямо на Лину. — Как ты? — спросила, улыбаясь. — Неплохо.       Лина поджала губы, немного раздосадованная тем, что он был, как всегда, скуп на эмоции, и она заслужила лишь сухое «неплохо»; попыталась его как-то обнять, но Густав тут же застонал. — Не издевайся надо мной, милая. И хватит реветь, здесь и так всё мокрое, — стащил с головы полотенце и брезгливо откинул в сторону. — Лучше позови Сидни.       Она чуть удивилась тому, что он захотел увидеть этого придурка раньше, чем жену, но спрашивать не стала. Уже через пару минут в комнату ворвался Сидни, которого только-только разбудили, и он даже не успел умыться. Вошёл, находу натягивая майку, шикнул на Лину, чтобы свалила, и всё пялился на Густава, будто тоже не верил. — Как дела? — спросил Густав, едва захлопнулась дверь, таким бодрым голосом, словно был в отпуске. — Что нового? — М-м-м, — Сидни застыл в метре от кровати, задумался. — Ну, ничего вроде. — Скучно было, да? — Густав попытался чуть приподняться, но сил не хватило. — Когда? — расстеряно спросил Сидни, таращась на его бесполезные попытки. — Пока меня не было, — выдохнул Густав и упёрся ладонями в кровать, чтобы хоть как-то себе помочь. — Сколько времени я был без сознания? — Неделю. — Долго. Надеюсь, наследство ещё не стали делить. — Густав, — выдохнул Сидни, наконец, подходя к кровати, и впервые на своей памяти, обращаясь к шефу так просто, по имени. — Если вы не прекратите, клянусь, я вас ударю.       Он перестал елозить в жалких попытках подняться и удивлённо посмотрел на помощника. — Что ты себе позволяешь? — Скучно нам было, да? — злобно передразнил Сидни, усаживаясь на кровать. — Прям не знали, чем себя занять. Какой же вы… — никак не мог подобрать слово, лишь обхватил шею Густава сзади и неловко уткнулся лицом в плечо. — Это было ужасно.       Касания Сидни причиняли боль, но Густав молчал, расстерянно смотря в стенку. Он не видел лица парня, но чувствовал его тёплое дыхание на своём плече. Пальцы дрогнули, желая потрепать мальчишку по светлым волосам, но рука была бессильна. — Почему Лина здесь?       Сидни подумалось, что он неверно понял вопрос. Решил, что идиотка стоит на пороге, даже повернулся, шмыгая носом, но никого в комнате не было. — В смысле?.. — Это ты вернул Лину в дом? Для чего? — Вы совсем ничего не понимаете, да? — повысил голос, ощущая, как действительно готов кого-то поколотить или просто, как девчонка, позорно заистерить, топая ногами. — И даже, сука, представить не можете, как нам было хуёво? Чёрт, у вас же кровь хлестала, и мы даже не знали, как её остановить. И мозги… — Сидни посмотрел мужчине прямо в лицо, и Густав неожиданно понял, что за эту неделю юноша очень повзрослел. — Вы хоть раз накладывали повязку так, чтобы фрагменты мозга просто не вываливались? Имеете хотя бы представление? Ну знаете, надо одной рукой придерживать слизкий мозг, а другой наматывать бинты, и игнорировать то, что вы при этом постоянно кричите от боли. Блять, вы же так кричали, что я до сих пор не могу нормально спать. И никто не может. А когда меня не было, Кристина оставалась совсем одна и таскала тяжёлые тазы, чтобы хоть как-то вас помыть. Вы это понимаете? Представляете, как ей было трудно? — Сидни перевёл дыхание, ощущая, что щёки стали пунцовыми, и добавил: — Лина была нам необходима. И не смейте вообще что-то про это говорить.       Густав немного помолчал. Он не помнил ничего, только странные видения из каких-то неведомых глубин сознания: угрюмый лес, из которого нет выхода, свинцовое небо над головой, крики чёрных птиц и мысль, что билась в нём, как кукушка, запертая в часах, — надо дойти до конца. Ибо в конце свет. — Н-да, — вздохнул Густав, закидывая голову назад. — Я уже начинаю скучать про прежним временам. — Может, вам чаю, а? — спросил Сидни после короткой паузы. — Или что-то покрепче? — У меня всё так болит, что я бы предпочёл цианид, — хрипло усмехнулся Густав. — Но за этим лучше к Кристине, да?       Сидни замялся. — Это не моё дело и вообще… — Прекрати, я ж не рассыплюсь. Она очень злится? — М-м, есть шанс, что госпожа ждала вашего пробуждения, чтобы лично задушить подушкой. — Так и думал, — улыбнулся Густав, и, прикрыв глаз, выдохнул, как показалось Сидни, вполне довольно: — Моя жена. — Шеф, — дождался, пока взгляд единственного глаза снова сфокусируется на нём, — а почему вы не позвали вначале её? — Хотел понять в порядке ли дела. Но судя по тому, что ты ещё не выдрал все волосы, они в норме, верно? Да и… — Густав снова попытался встать. На этот раз, цокнув, Сидни подхватил его под руки и помог, удобно прислоняя к изогнутой спинке кровати. — Есть одна вещь, которую я бы хотел обсудить с тобой. — Если вы про какие-то проблемы с вашей… ситуацией, то я уже обо всём позаботился. Все будут молчать. Нам пришлось неслабо так расщедриться, но я даже дал на лапу некоторым полицаям. А королева тесно связана с Разведкой, и думаю, вопросов не возникнет. — Это хорошо, — кивнул Густав, касаясь пальцами лба. Твёрдая кровавая корка, прилипшие к ней волосы. — Но я про другое. У меня сейчас небольшие проблемы с головой… Не смей. — Не большие. Ага.       Густав легко дёрнул плечом, будто не валялся с дырой в голове, а просто получил маленький синяк. — Согласись, могло быть и хуже. — Вам могли её отрезать, да, — поддержал настрой Сидни, всё же чувствуя, как начинает снова закипать. — Кстати, — Густав задумчиво поскрёб щетину на щеке и глянул в сторону чуть приоткрытого окна. — Глаз не восстановился, жаль, и значит, я не могу воссоздавать органы. Надо быть аккуратнее. — М, — Сидни на секунду зажмурился. — Не попадать под пули, как вариант? — Будто я сам попросил выстрелить в меня, — возмутился Густав. — А вы бы поинтересовались, как много людей желает вас прибить, шеф. — У тебя, что, какое-то особенное настроение? — резко повернулся к парню и тут же скривился от острой боли. — Решил поязвить? — Это от счастья, — бросил Сидни, проведя тыльной стороной ладони под носом. — Так, вы что-то хотели сказать?.. — У меня словно прорехи в памяти, — начал Густав, смотря куда-то на потолок, чтобы отвлечься от боли. Дымчатый оттенок, так похожий на пасмурное небо. Его ли видел он в своём болезненном бреду? — Я помню, как приехал на приём, как встретил её… — Её? — Её.       Сидни облизнул обветренные губы. — Поэтому вы не позвали сразу Кристину? — Никогда не видел, чтобы человек так поумнел за неделю.       Честно говоря, хотелось его стукнуть. Просто так. От большой неясной любви. Но Сидни лишь вздохнул. Ему ли удивляться чудачествам начальства? — Потом какая-то темнота, абсолютный провал, и еблан, что стреляет в меня. — Густав, будто напоминая о чём речь, словно можно было забыть такое, указал пальцем на чёрный обожённый кратер, что раньше был его глазом. — И сейчас мне кажется, что в темноте есть странные образы, которые я никак не могу понять. — Например? — Я помню, как был очень зол, и меня трясло от ярости. Мне хотелось выплеснуть всё это. Я двигался словно во сне, и всё казалось абсурдным. А потом я увидел Эллу Штраллер.       Пауза.       Тикают монотонно настенные часы. — Чо? — Эллу Штраллер, — спокойно повторил Густав и скрестил руки на груди. — Ту ебанутую? — Да-да. — Опустил взгляд на одеяло, так дивно похожее на первые сугробы. — Потом снова темнота. А за ней такое странное воспоминание… Блять. — Какое? — осторожно спросил Сидни и весь подобрался, будто вот-вот в комнату должны ворваться грабители. — У меня стояк, и Элла Штраллер опускает ладони мне на член. — Боже, блять! — вскрикнул Сидни, отскакивая от кровати. Какие к чёрту грабители, если главное недоразумение и беда его жизни валяется на кровати? — А-а, это было до того, как вам вышибло мозги, или после? — Сидни. — Какой ужас. — Истэр запустил пальцы в белобрысые волосы. — Су-у-ука! — Я не уверен в своих воспоминанниях. — Вы, — кипел от гнева Сидни, шагая по комнате туда-судя. — Отказались от Лины! Отвезли её, хуй знает блять куда. Пообещали Кристине не спать с другими женщинами и буквально через несколько дней решили: «А почему бы не присунуть мрази, которая хотела меня отравить?» — Я бы не был так категоричен, — выдохнул Густав.       Сидни перестал маршировать по комнате, остановился. Быстро повернулся к шефу и убрал руки от головы так резко, что Густаву показалось — на ладонях осталось немного волос. — Она хотела вас убить! И она ко всему прочему уродина. — Хватит на меня кричать, — прошипел Густав. — У меня нет части мозга, я вообще не понимаю, какого чёрта ты здесь устроил. Я не помню нихуя. — Вы помните, как вам дрочила эта сука. — Это могут быть ложные воспоминания, Сидни. Ты кричишь на человека, что едва не умер, имей совесть. — Ах, у тебя есть ложные воспоминания о том, как хуй встал на Штраллер? — Сидни сбавил громкость и, готовый вот-вот раскидать в комнате всё к херам, уселся на край кровати.       Густав немного помолчал. Было трудно формулировать мысли. Голова до сих пор ужасно болела, а целый глаз, получая двойную нагрузку, быстро уставал. Да и слишком много сил требовалось, чтобы просто бодровствовать. Но спровадить Сидни он сейчас не мог: тем более теперь, когда парень смотрит так, словно хочет растерзать его голыми руками. — С каких пор тебе позволено мне тыкать? — С тех пор, как я пытаюсь исправить весь этот пиздец, а вы с каждой секундой делаете всё хуже, — чуть спокойнее ответил Сидни, упираясь ладонями в колени. — Элла блять Штраллер! Немыслимо. — Не кричи, а то придёт Кристина. — И надеюсь, прибьёт вас.       Его сердце бушевало, раздражённое самой настоящей обидой. Словно любимый отец изменил маме. И любовнице. Да. Бляяять. — Сидни. — Я даже слушать не хочу, — мотнул головой парень. — Я… — У вас самая невероятная жена в мире, а вы никак не успокоитесь. Я всегда мечтал о хорошей семье, о людях, которыми можно гордиться, и вы с Кристиной стали для меня ими. — Мы все не одна семья, Сидни, — это было грустно. Но это было его правдой. — Бред, — фыркнул Сидни. — Вы, шеф, так хотите отделиться от всего человеческого, что проебались и не заметили, как мы вчетвером стали семьёй. — Сидни встал, чуть покачнулся, будто потерял всякое равновесие. — Странной, ужасной, но семьёй. И пока мы все пытаемся хоть как-то поддерживать вас, вы делаете… что? Ебёте эту мразь. Это невыносимо! — Я же сказал тебе, — раздражённо начал Густав, — я не помню, что бы… — Сваливаю, — бросил Сидни, взмахнув рукой, не дав договорить. От непонимания такой наглости голова Густава вспыхнула острой болью. — У меня много дел.       Густав устало выдохнул. Голова теперь болела так, что даже дыхание казалось трудной работой. Внутри всё горячо пульсировало, сжималось в кулак и будто плавилось. Время, оборвавшись на выстреле, заводилось вновь, и удары часов эхом отзывались в его сердце. Память смешала события злополучного вечера, беседу с Августой, тёмный лес и боль. Нет. Была боль и прочее. Густав никогда и не думал, что она может быть так сильна. Боль заглушала всё, не давала ему очнуться раньше, нянчила голову, крепко прижимая к себе. И, проснувшись, Густав уже цеплялся за инфантильные мысли о забвении: снова попасть в тот лес, где нет ничего, кроме вечности, бродить там до кровавых мозолей, чувствовать аромат хвои, но не эту нестерпимую боль.       Он даже не увидел, — учуял, как на пороге появилась она. Нет, в начале был, как всегда, мягкий жёлтый свет. Постоял в дверях, словно картина в раме, вспыхнул ярче и кинулся к кровати. — Итак, — сказала Кристина, опускаясь рядом. — Судя по тому, что ты первым позвал Сидни, ясно теперь, кого ты больше всего любишь.       Хотел зассмеяться. Не смог. Боль обожгла пустую глазницу и побежала дальше. — Не говори глупости. — Мазнул по ней взглядом. Тёмно-зелёное платье, подчёркивающее оттенок волос, белоснежный кружевной воротник. — Отлично выглядишь. — Знаю, — улыбнулась Кристина. — Как дурочка, рядилась каждый день в надежде, что смогу обыграть жизнь и внушу ей, что всё чудесно. А ещё всегда думала, что ты очнёшься и обрадуешься мне.       Не знал, что сказать. Дёрнулось в груди сердце, и очень захотелось, чтобы ворвался Сидни и снова на него накричал. — Я бы обрадовался в любом случае, Кристина. — Поймал её руку и сжал слабыми пальцами. — Было тяжело, да? — Очень. — Я… — Давай скажи, что больше не будешь умирать, — усмехнулась она. — Или что тебе жаль. Но тебе ведь никогда не жаль. Святая Сина, даже сейчас ты выглядишь бодрее, чем мы все, и уже не ясно, кто был в коме.       Господи, она имела все права, чтобы осуждать его и даже кричать, но от каждого звука боль становилась всё объёмнее и радостно хваталось то за лоб, то за затылок. — Так, — Густав поморщился, — мне надо хорошо поесть и посмотреть отчёты по делам. — Нет.       Сегодня, что, все решили с ним спорить? — Что именно — нет? — Я уже велела повару приготовить тебе бульон, — Густав скривился, Кристина даже не заметила. — Но никаких дел. — Но я должен… — Лежать и восстанавливать силы, — уже автоматически поправила одеяло, быстренько одёрнула чуть смятую простынь. — И не спорь. — Брось, Кристина, ты же не собралась со мной нянчиться. — Слушай, — она наклонилась и, проведя рукой по его волосам, прошептала: — Мы не для этого тебя выхаживали, чтобы ты сразу же всё испортил. Лежи спокойно и даже не думай возмущаться. — Я же погибну от скуки. — Ты невыносим! — ахнула Кристина, и меж светлыми бровями появилась тонкая морщинка. — Будь благодарен, что я не спрашиваю тебя, как ты мог получить пулю. — Будто я в этом виноват! В меня стрелял ненормальный. Я же ничего не сделал, — сказал и сам удивился, что действительно в этот раз ничего такого не сделал. — Да, но почему-то из множества гостей сумасшедший решил выстрелить именно в тебя. — Он хотел убить Смита. — Тогда почему ранен в итоге ты? — Я не знаю, — честно сказал Густав. — Вот и я тоже, — нахмурилась Кристина. — Но это уже неважно.       Она легла рядом. Места заняла совсем немного, и изумрудный подол платья водопадом пал на тёмный паркет. Прижалась к Густаву, осторожно опустив руку ему на грудь, и вдруг осознала, как сильно он похудел за это время, как стал хрупок. И эта мысль, это… слово показалось Кристине таким неправильным, что она зажмурилась и уткнулась носом в его плечо. — Мне тебя не хватало.       И наконец, наконец расплакалась.

***

      Леви уже закончил дела и, посмотрев в окно, заметил, что небо стало чёрным и вязким, как смола, а внизу, словно кто-то провёл ногтём, вырезая тонкий полумесяц, когда в дверь постучались. Он открыл сразу, хоть и для вежливых визитов уже было поздно.       Она.       Стояла, опустив плечи. Чёрное платье, рыжая коса. Сощурилась от света из его кабинета и даже немного отступила, но не ушла и даже головы не подняла. Будто ждала, что он сам найдёт для неё оправдание. — Заходи.       Леви открыл дверь шире. Гретхен кивнула, но ещё немного постояла в коридоре. Пальцы то поднимались, то опускались, стуча по блокноту. — Блять, ты и оглохла?       Вскинула голову, и Леви точно уже понял — что-то не так. В голубых глаза стояли блестящие слёзы, и нос у неё был красный. Ревела.       Как же ему это всё надоело, а. — «я была возле дома на холме», — господи, написано таким ужасным почерком, словно против воли. — И что ты там увидела? — спросил, закрывая дверь.       Гретхен вошла, стаскивая с волос белую ленту. Медленная, немного неловкая, удивительно тихая. — «Ничего. Дом, почтальона. Свет в паре окон» — Кого-то из жильцов? — Леви остался у двери и, сложив на груди руки, наблюдал за Грет. — «Один раз она вышла на крыльцо и тут же зашла обратно» — Она? — Леви изогнул бровь. — «мама»       Кивнул. Подошёл к столу, по пути автоматически отодвинув стул для неё. Убрал в ящик все бумаги, напоминая себе, что вон тот бланк не заполнен до конца, а отчёт надо переписать, потому что заметил ошибку. — Вот оно как, — захлопнул ящик. — И ты не попыталась к ней подойти?       Помолчала. По-настоящему — никаких слов, даже письменных. — «давай без глупостей» — Даже так? — хмыкнул Леви.       Села сиротливо на краешек стула. Обвела взглядом письменный стол. На углу стояла свеча, и оранжевое пламя, вздрагивая, отразилось в голубых глазах. — «Думаешь, я бы посмела? И что бы я ей сказала?»       Леви не знал, как может такое определить, да ему и не важно, но вопросы звучали очень тихо. — Не ебу. Но всегда можно сказать правду.       Гретхен тяжко вздохнула и, опустив локти на стол, уронила и голову. — «она бы рассмеялась и послала меня» — Ты бы так сделала на её месте? — прямо спросил Леви, рассматривая рыжую макушку. — «А ты как-то иначе?» — она писала, не поднимая головы, и буквы прыгали по бумаге, как искры над костром. — Я не знаю, — честно признался он. — И думать об этом не собираюсь. Ты будешь чай?       Молчание. Леви услышал в нём «да». Встал, обошёл стол. Обычно он заваривал чай в белом пузатом чайничке после обеда, чтобы тот хорошенько окреп и набрался ярких ароматов. К блаженному моменту, когда Леви, закончив работу, мог спокойно наслаждаться любимым напитком, заварка уже пахла так, как ему нравилось: сладко на первом вздохе и терпко, опадая с дыханием в горло. Но, глянув на опущенные плечи Гретхен, Леви даже не подошёл к готовой заварке, а распахнул подвесной шкафчик. Отодвинул чашки, протянул руку и достал хрустящий мешочек. Гретхен, словно уловив знакомый звук, встрепенулась. Леви вынул две чашки, поставил на стол. Потрогал тыльной стороной ладони, горячий ли чайник. Хорошо, что капрал имел привычку вечером греть воду на кухне. Вылил, хоть и с жалостью, в раковину старую заварку, прополоскал чайничек. — «Ты не используешь мои травы? Сбор почти полный», — Гретхен стояла, упираясь руками в стол. Взлохмаченные волосы падали ей на лицо. — Я делаю это впервые, — выплеснул воду из чайничка. — «Ждал почти полгода» — Слушай, вся эта история с травами и их силой очень сомнительная. Я не собирался жрать всякую дрянь, доверившись девчонке с базара. — «Что-то изменилось?»       Осмотрел нет ли в чашках сора, поднял голову. Гретхен, чуть склонившись, глядела на него, и в глазах он увидел лёгкую усмешку. — Многое. — «Ты вовремя начал, — написала, рассматривая мешочек. — Ещё пару месяцев и сбор можно выкидывать. У цветов есть свой срок годности». — Понятно. — «Я сделаю тебе ещё лучше» — И во сколько это мне обойдётся? — «мы можем договориться»       Леви протянул руку, чтобы забрать у неё травы, но взгляд её снова стал грустым, а уголки губ опустились, словно все мысли Гретхен были далеко от этого места. — Ты не хочешь? — кивнул он на чашки. — «тогда я не смогу писать» — Ну хоть секунда без твоей болтовни.       Она улыбнулась. И Леви ощутил не то, чтобы облегчение или радость, просто дышать стало чуть легче. Гретхен убрала назад волосы, но не собрала их лентой, а просто перекрутила. Леви заметил, что со дня их знакомства они сильно выросли, но прежде он даже не обращал внимания. А теперь, наблюдая за тем, как быстро она движется, как ломает сухую траву, как беззвучно что-то шепчет, будто говорит с мёртвыми цветами, он рассмотрел и огненные переливы её локонов, и задорные завитушки на кончиках, и даже, когда Гретхен отворачивалась, чтобы взять чайник, — нежные, будто воздушные кудри на её шее. — Что ты ищешь? — спросил почти строго. — «марлю». — Я бы оставил заварку, чтобы чай был крепче, — но всё же раскрыл нижний ящик стола и среди пары склянок нашёл маленький бинт. — «сейчас ночь, крепкий чай вреден в такое время» — Но он вкуснее, — сказал и бросил на стол бинт, будто говоря, что против этой дурости, но сейчас решать ей. — «Ванесса говорила мне, что вкус — это не главное. Чайный сбор — это исполнение маленькой мечты» — Чай — это блять чай. Не надо придумывать всякий бред. — «тогда заваривай себе труху из пачек Ривза» — Эта, как ты говоришь, труха, обошлась нам довольно дорого, — фыркнул, скрещивая руки. — Чего ты улыбаешься? — «Мне нравится, когда ты употрябляешь «говорила» или «говоришь» — Ну а как ещё сказать? — закатил глаза Леви. — Вот ты приебалась, конечно, к ерунде. — «нет. мне это правда нравится» — Ну, ладно, — Леви медленно моргнул. — Чай готов?       Не сговариваясь, сели на диван. Леви подтянул стул, чтобы можно было ставить горячие чашки, но поставил его ближе к ней, прекрасно помня, что ей нужна твёрдая поверхность, если понадобится много писать. — «Что с тем человеком, в которого я стреляла?» — С тем психом, что хотел убить Эрвина? — поправил Леви. — Его допросила Полиция, и, как мы думали, ничего. — «это как?»       Леви отпил немного травянного чая. Вкус был странный. Первое, что ощущалось, — кислинка как от лимона. — Он кричит что-то про верность королю. Судя по всему, раньше был каким-то мелким предпринимателем, но отличался верностью короне. А как король пал, совсем поехал мозгами и решил, что Эрвин — источник всех его бед. Не скажу, что сильно удивлён. Конечно, мы были готовы к подобному: нельзя сменить власть и думать, что все окажутся рады.       Затем, когда чай касался нёба, вкус расцветал травяной горечью. Подержав горячий напиток во рту и покатав как бусинку, можно было распознать каждую ноту. — «Это понятно. Но как он в замок то зашёл?» — Эрвин и Доук считают, что по выступам на стене. Он мог проникнуть в сад, и пока охрана зевала, вскарабкаться. Второй этаж, много окон, много крепких штук, чтобы зацепиться. — «Такой бугай и не свалился?» — она поставила чашку на стул. — Сильные руки. Это всё не так уж и сложно, если потренироваться. — «Хорошо»       Вздохнула и, закинув ногу на ногу, обхватила ладонями колено. Леви глотнул чайный отвар и перевёл взгляд на неё, — смотрела словно сверху вниз, глаза сверкали, а губы расстянулись в непонятной улыбке. — Это Эрвин тебя научил так смотреть? Выкладывай, что придумала. — «его пропустила охрана» — «Единороги» говорят, что никто мимо них не проходил, — отмёл идею Леви. — «Лгут. Я знаю минимум одного человека, кто прошёл» — Хватит тянуть. Пиши уже. — «Я встретила одну женщину. Она показалась мне немного растрёпанной. Мы столкнулись в уборной, но я пришла из зала, а она со стороны улицы. Я уверена, потому что за мной из зала никто не шёл»       Он разом допил травяной напиток и поставил чашку на стул. — И когда это было? — «минут за 10 до выстрела» — Если она гость, то охрана могла даже не обратить внимание. Ты сама выходила и возвращалась в замок, — никто не проверил. — «А если бы я вернулась не одна?» — Раскручивай мысли быстрее. Ведёшь к тому, что та женщина могла кого-то привести с собой, и охране было похуй?       Гретхен не шевельнулась. Только облизнула губы, и Леви тут же отмахнулся. — Херня идея. Никто бы не стал так откровенно рисковать. — «человек готов поставить на кон многое» — По себе судишь, Гретхен? — повернулся к ней, закидывая ногу на ногу, и случайно задел подол её чёрного платья. — «По твоему лучшему другу» — Вот Эрвин настолько отчаянный, — легко согласился капрал. — Больше я таких людей не встречал. — «значит, ты не веришь, что психа мог привести кто-то из гостей?» — Пока нет.       Гретхен задумчиво помолчала. Положила блокнот на колени, но карандаш тут же выпал и покатился вниз, на диван. Не глядя, Гретхен мазнула рукой, щупая зелёный велюр, и вздрогнула, когда её пальцев коснулось что-то горячее. — Если грифель мне здесь что-то испачкает, прибью, — пообещал Леви, поднимая её руку и вынимая из углубления в диване тонкий карандаш.       Отпустил её пальцы так же быстро и легко, как и схватил, но невидимый отпечаток его прикосновения ещё несколько секунд терзал её мысли. — «Эрвин не рассказывает мне, почему первая пуля попала в Густава», — написала, стараясь не думать о других вещах. — Командор бережёт слабенькую психику своего драгоценного секретаря. — «ты же не будешь столь заботлив?» — она лукаво улыбнулась. — Хочешь, чтобы я озвучил тебе мысли Эрвина? — «да, в общем, именно этого я и хочу»       Окинул её прищуренным взором. — Ты наглеешь, Альбур. — «на моей наглости наша дружба и держится»       Написала, будто не подумав, и тут же испугалась. Как он отреагирует? Что скажет? Но Леви даже не задержал взгляд. — Этот мудила… я сейчас про психа, а не про твоего отца… хотел сразу пристрелить Эрвина, но замешкался. А потом увидел Густава и всё, выстрелил. — «просто так?» — Блять, нет, он зачитал огромный список причин. Что за тупые вопросы? — «Густав не вёл себя странно?» — Возможно, он пять секунд никого не бесил, и это уже странно.       И она засмеялась. Господи, засмеялась своим жутким смехом. Вначале резко поддалась вперёд, а затем откинула голову и, содрогаясь, рассмеялась. Булькающие в глотке звуки, сдавленный хрип на выдохе. И остановилась так же внезапно, как и начала. Дёрнулась. Красная то ли от смущения, то ли от смеха, снова пригладила волосы. — Псих его словно узнал, — сказал тихо Леви. — Так Эрвин говорит.       Гретхен постучала карандашом по бедру, легонько покусала нижнюю губу. — Какие бредовые мысли толпятся в твоей голове? — «он сказал, что прибьёт меня, если я приближусь к матери» — Ты боишься? — «его? конечно!»       Она двинулась так, словно намеревалась встать, но осталась. Постучала ногой, как будто кролик тревожно лапой. — «я всегда его боялась. мне кажется, он уже давно перестал быть для меня человеком. Знаешь, такое рогатое чудище со множеством глаз. Мне снились кошмары, где какие-то люди пытаются меня разбудить и спасти, но он всегда приходит раньше. Но вот мы наконец встретились. Чудовище оказалось всего лишь человеком. Но мой страх никуда не ушёл. Леви, я видела свою мать. Я»       Он молчал. И, читая её взволнованные строки, слышал, как дрожит несуществующий голос. — «Всего секунда. Я даже не разглядела её лицо. Просто силуэт. Было темно, а я стояла за деревом через дорогу от их дома. Нет ни какого шанса, чтобы кто-то меня заметил. И я должна была рассмотреть её получше. Какого оттенка на ней платье? Какие украшения она предпочитает? Правда ли что от её красоты захватывает дух? Это моя мама, Леви, а я даже не старалась найти эти ответы, потому что ужасно боялась. Боялась, что он об этом узнает» — Ты чувствуешь к нему что-то? Кроме страха. И, полагаю, ненависти.       Отвернулась. Зажала рот ладонью, и Леви увидел, как вздрагивают её плечи. Провёл взглядом по затылку, по трогательным завитушкам на шее, по нежному белому позвонку. Хотелось коснуться её, но Леви отмахнулся от этого желания, как от назойливого комара. — Грет? — «я же говорила, что у меня есть фантазия, где мы вполне счастливая семья» — Ты идиотка, — совсем незлобно. — «да»       Без шуток и без лирики: очень хотелось её коснуться. Так, чтобы она это видела, поймать в её взгляде определённое выражение. Она удивится? Разозлится? Что?.. Леви дёрнул головой, раздражённый этой идеей. Каков кретин. — «скажи что-нибудь» — Могу ещё раз назвать тебя идиоткой, — он, как мальчишка, злился на себя, а срывался на девчонке. — Вряд ли что-то изменилось. — «я хочу, чтобы он сдох, Леви. Но как говорят иногда люди: ничто человеческое мне не чуждо» — В отличии от него. — «что ж, ты прав».       Поджала губы. Вот-вот снова рыдать будет, а это невозможно, господи, невозможно. Леви торопливо встал, чтобы просто не смотреть на её печальное лицо, отнёс чашки в раковину. — Жаль, что нельзя спросить у него, хорошо ли спится, после того, как выбросил из жизни собственную дочь.       Леви ещё не знал, как опасно задавать такие вопросы, и как по-настоящему жестока судьба, но однажды эта реплика, брошенная через плечо, под шум воды, откликнется в его сердце, и Аккерман хрипло засмеётся, потому что сам найдёт ответ.       Она тоже встала, подхватила стул и вернула его на место. Прижалась спиной к стене, встав возле капрала. Вода скромным потоком стекала в раковину, взгляд серых глаз тщательно проверял каждый изгиб чашки, — нет ли коричневого пятнышка или, не дай Сина, трещинки. — «спасибо тебе»       Да вроде бы не за что.       Он дёрнул плечом. Отмахнулся. Выключил воду, отряхнул от капель чашки. — Я скоро иду закупать новые мётла и прочую утварь. Если Эрвин не набросит на тебя кучу дел, может, сходишь со мной? Надо будет вести учёт расходов.       Даже не думал, что она так обрадуется, и замер, когда её губы расплылись в широкой улыбке, обнажая чуть крупные зубы. — «с удовольствием пойду с тобой» — Сотри эту лыбу с лица, я тебя не на банкет поведу.       Леви захлопнул шкаф и бросил взгляд в окно: стояла уже глубокая ночь. Он совсем забыл о времени, а завтра рано вставать. — «Кажется, мне пора, — написала она, тоже смотря на темноту за окном. — Не хочу, чтобы кто-то увидел меня, выходящей из твоей спальни в такое время».       Он кивнул. Её опасения звучали вполне логично, ведь после полуночи по новому постановлению Смита здание проверяли активнее, чем днём. — Тогда тебе надо поторопиться, скоро по этажу пройдут дежурные. — «я не сбегаю, просто не хочу слухов», — неясно зачем уточнила она. — Я так и понял, Гретхен. Иди уже.

***

      Дверь сразу же захлопнулась. Гретхен пошла по коридору в сторону лестницы, отчего-то чувствуя, как на сердце волнами наваливается непонятная тяжесть, и от каждого вздоха телу становилось всё холоднее. Будто её окунули в прорубь, и организм не был готов к таким переживаниям. Гретхен попыталась дышать ровнее, но тут же сбилась. Боль неясного происхождения сжала её сердце и сразу же опустилась в живот, сворачиваясь там клубочком. Такая большая, что заполнила собой всё, перекрывая воздух. Вздо-о-ох. Гретхен зажмурилась, выдыхая через рот. Её тянуло назад. Просто вернуться, снова увидеть его, что-то написать ему… Любую банальность. Словно невидимая рука дёргала её за прядку и никак не отпускала. Из-за этого странного чувства натянутых волос Гретхен казалось, что, если она сейчас уйдёт, то всё в миг оборвётся, причиняя ей острую боль.       Развернулась. От волнения немного мутило. Она не понимала, почему всё было как в тумане. Прижав блокнот к стене, написала строчку и выдрала листок трясущимися руками. Блокнот скатился на пол, и Гретхен, перешагнув через него, вернулась к комнате.       Сердце билось так сильно и гулко, что заглушало стук по дереву.

***

      Леви уже умылся и только потянулся за полотенцем, как в дверь постучались. Он, не торопясь, вытер лицо. Посмотрел на свой порог — Гретхен, наверное, что-то забыла или вспомнила, ну ничего, подождёт. Вернул полотенце на крючок и, наконец, повернул ручку.       Гретхен стояла такая бледная, что почти сияла в сумраке коридора. Но стоило ему вскинуть на неё взгляд, как щёки тут же заалели. Язык только зашевелился, пытаясь холодно поинтересоваться, что же её вернуло, как перед лицом возникла записка. Ну, точно, что-то забыла, какую-нибудь хрень. Леви устало цокнул языком и взял свёрнутый листок в руки.       …И через много месяцев капрал окажется на берегу моря, и слушая, как теряются визги ребят на фоне грохочущих волн, как разбивается вода о берег, оставляя жемчужные капли на песке, и вскидывается к солнцу мерцающая синяя гладь, подумает: «Я должен показать это моей Грете».       А записка разворачивалась как фантик, и под пристальным взглядом голубых глаз становилось не по себе, будто она ждала сильнее, чем обычно, готовилась. — «меня не волнуют слухи»       И Леви ничего ей не ответил, лишь протянул руки, чтобы убрать от лица рыжие кудри, и прижался губами к её губам. Гретхен вздрогнула всем телом, и первый миг Леви думал, что полный кретин, и Альбур сейчас просто сбежит, оставив его совсем одного, но она расслабилась, выдохнула ему в рот, и откликнулась, прохладная, пахнущая горькими травами и цедрой, совершенно чудесная — Леви только сейчас осознал насколько. Целовать её было даже больно, потому что дыхание сбивалось сильнее, чем вовремя полёта, а в ушах стоял невыносимый гул, отделяющий от реальности. Леви оторвался на мгновение, вздохнул тяжело, глянул во влажные голубые глаза, и вновь закружилась голова от того, как невыносимо хотелось снова и снова её касаться, прижимать к себе, чувствовать. Целовать, чёрт, целовать. Он двумя пальцами чуть приподнял её лицо и опять коснулся губ. Горячее чужое дыхание, тихий шелест хаотичных движений. Сам не понял, как её руки оказались у него на шее, как пальцы растрепали жёсткие волосы. Хотелось разодрать всё на свете, быть с ней настолько тесно, как это возможно, и, если дыхание заставляло его отрываться от её губ, то, в принципе, можно и не дышать. Это было словно долго падать, зная, что впереди ждёт болезненный удар, мгновенная смерть, но, уже смирившись, получить спасение, — её прохладная кожа под его шершавыми пальцами, влажные губы, язык. Леви отодвинулся снова, опустил взгляд, пытаясь как-то перевести дыхание, и тут же снова притянул её к себе. Глупо тыкнулся носом в шею, вдыхая запах, прижался губами к пульсирующей венке. И Гретхен, застонав, крепко обняла его, будто приняла всю эту суету и хаос, это жадное желание взять всё. Леви, уткнувшись ей в шею, вдруг остановился. Вдохнул с закрытыми глазами. И сделал шаг назад. Она кивнула, облизнув красные от поцелуев губы. — Тебе, правда, пора, — сипло произнёс Леви, всё ища повод коснуться её, притянуть к себе.       Рукой рефлекторно дотронулся до её щеки, не в силах оторваться. Гретхен повернула дверную ручку. Ей было не на чем писать, но взгляд, который она бросила на него, Леви понял… нет, услышал сразу.       «я ни о чём не жалею».