55. Домик-коврижка
3 июня 2022 г., 19:14
Кто там ходит под окном? Кто грызёт мой сладкий дом? (с.) Гримм
Ecce Homo
— Ёбаная хуесосина! Воспоминание, с которым Леви проснулся, началось с зычного окрика Кенни и смены смутных кадров: вот они бегут по тоннелям Подземного города, сверху капает сточная ледянная вода, ботинки, которые ему велики, шлёпают по лужам; вот Кенни оборачивается и, едва не роняя самокрутку, прилипшую к нижней губе, криком подгоняет его; вот будто расширяется тоннель, и появляется скудный свет, ещё пара секунд и они шарят по карманам в поисках отмычки от двери своего убежища — странно звать эту лачугу домом. Постройка на одну комнату и кухню, на которую Кенни недавно притащил кровать для «щенка». Леви на это ласкательно-оскорбительное слово не обиделся, хотя на кухне спать ему не понравилось. В его привычном понимании кухня должна была ассоциироваться с маминым теплом и едой, но Кенни не готовил, а привычным уже ничего и не было. Здесь на кухне только выпивали горькую мутную воду — Леви понюхал и поморщился под хриплый хохот Кенни; и энергичным шёпотом обсуждали какие-то вещи, до которых ребёнку дела не было. В том воспоминании орудовать отмычкой пришлось Леви. (Морщась, капрал попытался воссоздать картину и сообразить, почему у них не было ключа. И, вспомнив, усмехнулся мысленно: конечно, это был не их дом, Кенни просто «взял в долг», как он сам любил повторять, и Роза знает, где были настоящие хозяева). Руки у маленького Леви дрожали, особенно потому что Кенни кричал и почему-то смеялся, повторяя «ух сука ух бля», а человек, который был с ними, будто бы оправдывался и всё пытался осесть на землю, но Аккерман-старший держал его за плечи. Замок наконец поддался, и они влетели внутрь, находу успевая сделать целую кучу вещей, совершенно интуитивно, кстати: сбросили со стола ненужную посуду, намочили в тазу тряпки, отодвинули стул, усадили на него человека. А человек бормотал что-то непонятное и прижимал руку чуть ниже уха. Пока Кенни рыскал по шкафам, Леви поставил таз прям на стол и бросил взгляд на человека — никогда не видел настолько рыжих волос, будто бы красных. Даже странно было смотреть на них среди серости Подземелья. Как и многие дети, которых знакомили со взрослыми, он даже не попытался выучить имя, помнил: что-то на «Г» и всё. Но рыжий человек становился всё интереснее и интереснее — не каждый день Леви видел, как пуля летит прямехонько в голову и лишь царапает. Кенни снова что-то крикнул и, подбежав, схватил у Леви мокрую тряпку и прижал её к кровавому пятну на лице у рыжего. Вздохнул. Сказал что-то про лекарства, человек засмеялся и почему-то извинился. Затем воспоминания становились совсем непонятными. Мелькала женщина, чьё имя напоминало продолговатые красные ягоды, и Леви вроде её знал, но не ясно откуда, она принесла бинты и немного еды. И они снова остались втроём, и Леви зажёг свечи, чтобы можно было видеть хотя бы лица. Но в мерцании огня рыжие кудри казались правда красными. И был момент, который этим утром, собираясь на суд, Леви вспомнил очень хорошо, точно всё случилось вчера. — …Даа-а? — раскатисто засмеялся Кенни и хлопнул рыжего парня по лопатке, — пизда бля, аха-ха-ха. Вот это ты умеешь, вот это хорошо, да. — Только это… — странный человек шмыгнул носом и с надеждой посмотрел на Кенни. — Пожалуйста, никому. — А то что? — настойчиво спросил Кенни, опуская ладони на плечи собеседника. — Я расскажу людям, что Аккерманы прячутся по канализациям как крысы, — спокойно сказал рыжий парень, и пропала даже тень трепета перед Кенни-жнецом. — Скажу, что ты и… — повернулся к Леви, и мальчик ощутил, как глаза с увеличенным чёрным зрачком впиваются в него почти до физической боли. — И эта мелочь прячете в себе особую силу, которая, может, сгодится кому-то. Знаешь, — добавил расслабленно, — мы оба можем наябедничать и слить тайны друг друга, но ведь не станем, да? — Ты — конченный сучара, Густав, — оскалился Кенни, но как показалось Леви, вполне миролюбиво. — Неудивительно, что при этом ты и бессмертен, падла. Снова дыра в памяти. А ещё ночь наступала, как бы не пытались её изгнать свечами, и Леви, зевая, клевал носом, но всё же пытался удержаться и посидеть со взрослыми подольше. — Когда уже деток наделаешь, а? — хохотнул Кенни, смотря на то, как рыжий поправляет рубашку, стараясь, чтобы она выглядела чище и аккуратнее. Бинты на шее он будто специально игнорировал. — Богатую бабу только так и подцепишь. Иначе её папенька выдаст за состоятельный хуй, и тебе ничего не достанется. А заделаешь ей ребёнка, сразу же благословит, потому что выбора не будет. — Ты у нас эксперт по бракам, Кенни? — Густав повернулся и посмотрел, чуть вскинув бровь. — Я эксперт, бля, по всему. Кенни достал из-под стола бутылку, но рюмки — нет. Леви точно помнил этот момент, потому что Кенни вытащил пробку крупными зубами и, булькая, глотнул прям из горла и ахнул, утыкаясь носом в рукав. — Нет, я не хочу делать Кристине детей, — сказал Густав, дождавшись, пока Кенни проморгается. — Что, веришь ваша большая и чистая сломает социальные рамки, и женишься на богатенькой принцесске в своём дырявом пиджаке? — хохотнул Аккерман. — Ага, как-то так, ты прав. И папаша благословит этот брак, потому что будет знать, что без меня его доченька никогда не будет счастлива, — Густав подошёл к столу и покрутил в руке бутылку. — Что за херня?.. — Любовь, — флегматично ответил собеседник. — Не скажу, что рекомендую, но мне вполне нравится. И больше не говори со мной о детях, ладно? — вернул бутылку на место. Одёрнул рукава рубашки, подошёл к засыпающему Леви и провёл пальцами по чёрным волосам, падающим на лоб. — Я ненавижу детей. У меня и Кристины их никогда не будет. Если бы они только знали. Леви хмыкнул, завязывая платок на шее, и посмотрел на то, как столь нежеланный Густавом ребёнок сидит за письменным столом капрала, жуёт наспех сделанные бутерброды, которые вроде принесла ему, немного бесяче чавкает и накручивает рыжие волосы на палец.***
В холле первого этажа было светло, как в храме, и даже прозрачные, заполненные пылью лучи торжественно просачивались сквозь высокие окна, напоминая благостный момент, когда стоишь у алтаря и, поднимая глаза, видишь, как через витражи просачивается солнце.Только это был не храм святых, а храм правосудия, и вместо пасторов мантии носили судьи. Леви не был на гражданском суде ни разу и поэтому первые секунды застопорился, рассматривая людскую массу. Холл почти круглый, если не считать пристроенного коридора с кучей дверей, люди хлопали ими, ходили, стучали каблуки, шелестела бумага. Вдоль стены тянулись лавочки с пригвождёнными к ним сутулыми людьми, что изредка вскидывали головы и смотрели хтонически стеклянным взором. Леви поморщился и кивнул на лестницу, спрятанную за аркой, — им вверх. Городской суд Троста, а по совместительству и всей территории Розы, занимал четырёхэтажный особняк и делился, точно праздничный торт: кусок попышнее — нижние этажи — достался мелкому хулиганству, дракам, семейным спорам, бытовухе и прочим делам, что создавались поразительно часто, но долгой мороки не требовали; сочный кусок — третий этаж, охраняемый так, что даже у Леви, когда он узнал, брови поползла вверх, — занимали маньяки, серийные грабители и убийцы; а вот самый лакомый кусочек — четвёртый этаж… Леви бросил взгляд на шедшего рядом Густава — «дела особой важности и порядка». Леви поморщился, игнорируя взгляды. И ничего не поделаешь; был уверен, что про «дела особой важности и порядка» трещали в кабинетах особо увлечённо, и, конечно, все с утра знали, какое заседание сегодня будет и кто придёт. Но пялились на него, не потому что «ебать сам капрал Леви!» и не потому что легендарный воин не извергал пламя, которое, видимо, должно было уничтожать титанов. Просто он вёл человека, что выглядел так, словно ему в лучшем случае надо на погост. За несколько дней в лазарете при адекватном лечении и питании Густав каким-то образом стал выглядеть ещё хуже, чем в плену. Леви честно хотел знать, как это блять возможно. И суд уже никак нельзя было передвинуть: Доук хотел быстрее уладить это дело, Кристина Ву закидала всех письмами с угрозами — сами не дадут увидеть мужа, найдёт способ, при котором все просто пожалеют о своём упрямстве (вот только что ей ответить, если Густав сам попросил не пускать к нему жену?). Когда Леви пришёл за ним, чтобы сопровождать в суд (Эрвин — вольный придурок, господи, игнорируя закатанные к потолку глаза капрала, велел наручники не брать, от солдат отказаться), доктор Штерн шепнул, мол, пациент так плох, потому что чахнет в неволе и грустит. Леви, цокнув, окинул взглядом вполне довольную физиономию Густава. Чахнет блять в неволе. Очень хотелось сказать, что придётся привыкать — чахнуть ему ещё лет пять минимум, но промолчал. Уж больно хреново выглядел Густав, даже издеваться не хотелось. По дороге на суд Леви, наблюдая за тем, как улицы мелькают в оконце кареты, вспомнил недавний разговор с Эрвином. Это случилось накануне вечером в кабинете командора, под треск керасиновой лампы и звон чайного сервиза. — План весьма прост, — Эрвин говорил тихо, и по его тону было ясно, что обсуждению ничего уже не подлежит, — обвинение в лице Полиции потребует десять лет заключения, но Доук заявит, что они принимают все факты и нарушения, связанные с задержанием Ву. Поэтому снизят запрашиваемый срок до шести лет. Леви, глотнув обжигающего чая, чуть поморщился, — Эрвин никогда не экономил на заварке. — Полагаешь, судья примет такое? — Ханджи говорила с ним, сказал, что с ним цифры никто не обсуждал и про то похищение он не в курсе. — Ему можно доверять? — спросил и услышал у самого уха раскатистых хохот Кенни Аккермана: «Ты, чо, сдурел нахуй, судье доверять?» — А ты пробовал врать Ханджи? Резонно. Леви медленно кивнул, принимая аргумент. — Шесть лет — это не мало. Даже при нашей поддержке, вряд ли срок сильно скостят. Странная беседа лилась медленнее, чем кипяток из железного чайничка, и оба это понимали — по долготе пауз, скучающим интонациям, сдерживаемых вздохах. — Полагаю, мне придётся даже поручиться: Густав является нашим меценатом, и вероятно, к моим словам могут прислушаться, — сказал Эрвин без всякого воодушевления. — О, будешь выступать — ему дадут все двадцать лет. Сам знаешь, как к тебе многие относятся. — Всё же рискну. Снова пауза. Захлопал крыльями мотылёк, влетевший в распахнутое окно. — Получается, что даже при самом лучшем раскладе, ему не избежать заключения? — спросил Леви, наблюдая за тем, как мотылёк сел на лампу. — Но разве не ты трещал мне, что Густав нам нужен здесь? — О, я продолжаю так думать, — кивнул Эрвин, впервые продемонстрировав что-то, похожее на увлечённость диалогом. — Именно поэтому подам ходатайство о том, чтобы первое время Густав был под нашим наблюдением. Доук сошлётся на неразбериху в Полиции и риск для заключённого, поэтому у судьи не будет выхода. У нас есть и камеры, и солдаты, и королевский указ о том, что любое военное подразделение может содержать преступника, если другого выхода нет. Мысль ужалила Леви так сильно, что он дёрнул головой, прогоняя её: спросить Эрвина, как он собирается держать здесь Густава, когда Гретхен вся как на иголках и в шаге от безумного убийства. Но это деловая беседа, и личное тут ни к чему. Если Эрвин всё взвесил и решил, то хорошо, не капральское дело до командора доёбываться с сантиментальными глупостями. — Значит, в обмен на наше поручительство ты получил и сохранение финансирования и Густава под боком? Убиваешь нескольких зайцев, Эрвин, но только, как он сам на это согласился? — спросил, чуть прищурившись. Эрвин говорил с Густавом утром и потратил несколько часов, Леви, хоть и знал по опыту, что оратор из Смита блестящий, всё же позволил себе сомнение. — Полагаю, собирается свалить от нас при первом удобном случае, — легко ответил Смит, не скрывая того, что допускает обман. — Не думай, что я не знаю, какой он человек, поверь, я уже достаточно его изучил: Густав любит эту жизнь и меньше всего хочет лишиться всех благ, — тонкие губы дрогнули в слабой улыбке. — Выбирая между годами в тюрьме и нами, он разумно предпочёл второе. — Эрвин сделал паузу и кивнул на чашки. — Если хочешь, завари сам.***
Весь первый пролёт Леви думал, что глянет на Ву, увидет довольное ебало и не выдержит, тряхнёт его хорошенько, но, наконец вскинув взгляд, заметил, что Густав отвратительного зеленовато-серого оттенка и особым довольством от него что-то не веет. — Только не блевани. — Попридержу до суда, — губы скривились в улыбке. Густав остановился перед очередной лестницей и, закрыв глаза, медленно вздохнул. Нетерпеливо мазнув взглядом по ступенькам, Леви прикинул, что при заданном темпе они точно опоздают. — Тебе помочь? — О, не оскорбляй меня этой любезностью. — К чёрту любезность, — мотнул головой капрал, — мы опаздываем. — Без меня не начнут. Ладно, кивнул Леви, тут он прав. Судя по шуму на первом этаже, суд предстоял масштабный. И совсем не хотелось думать, откуда о нём стало известно, а что важнее — кто позвал прессу? Леви вздохнул, понимая, что Кристина вполне могла бы это сделать. — Мы ведь были знакомы прежде? — спросил, внимательно смотря на изуродованное лицо. — Ага, — буркнул Густав. — До этой лестницы. — Не строй из себя придурка. Я про… далёкое прошлое. Тишина. Густав замер, прислоняясь к перилам. — Что именно ты помнишь? — Есть воспоминание, как Кенни стреляет в тебя. — О, мой любимый шрам, — Густав улыбнулся и, чуть приподняв кудри, показал небольшую желтоватую полосу между челюстью и мочкой уха. — Гениальный стрелок промазал с шести метров. — Кенни тогда много ругался, — вдруг сказал Леви очень тихо, будто тоже вернулся в те воспоминания, и они неожиданно для него, взрослого и серьёзного, оказались тёплыми и трогательными. — А ты нихуя не понимал, что он орёт, — кивнул Густав. — Мелкий был, смешной, — медленно осмотрел Леви с ног до головы, будто делая визуальную примерку костюма. — И вот что из этого выросло. — Ты хорошо знал Кенни? — игнорируя насмешку, спросил Леви. Честно говоря, надеясь на долгий — к чёрту суд — рассказ, но Густав лишь дёрнул плечом. — Встретишь человека, что скажет, что он хорошо знал Кенни Аккермана, — плюнь ему в лицо. Кенни не знал никто. Перед третьим этажем они попали под ожидаемую проверку. Полицаи, охраняющие суд, попросили отдать документы и долго вчитывались в строчки, уточняя что-то и переспрашивая. Затем один куда-то ушёл, и Леви, воспользовавшись паузой, прислонился к стене и тихо спросил, будто о мелочи: — Он был моим дядей. Ты знал? — Да. — Густав встал рядом. — Кенни сам сказал мне. Ты… — проследил взглядом за тем, как полицейский вернулся, — ты видел, как он умер? — Угу. Я был там, — Леви забрал проштампованные документы, и они пошли дальше. — Мы даже немного поговорили. — Блистательный миг драматической встречи? — странно, но Густав не улыбнулся, и даже в голосе его не было насмешки. — Понимаю. Последнюю лестницу они прошли молча, только перед широкой двустворчатой дверью Густав выдохнул, словно всё это время сдерживал дыхание, боясь выдать лишнее (а может, так оно и было): — Знаешь, Кенни даже шлюх избегал. Боялся, что сорвётся и кончит в неё, — так сильно не хотел детей. Это все знали. Поэтому я удивился, когда он притащил тебя. Леви, опустив ладонь на длинную дверную ручку, замер, пытаясь до конца осмыслить услышанное, но всё это было далеко и давно ушедшим прошлым, а впереди — бюрократическая суета, и он распахнул дверь. «Ебать». Подумал, что ошибся залом, даже развернулся, но взгляд зацепил светлую макушку Эрвина, и пришлось смириться. Зал суда напоминал улей — много золотых цветов и ячеек, и куча какой-то невнятной суеты. Люди бурно о чём-то жужжали, перемещались туда-сюда, маячили перед глазами, как чёртов рой. Сбагрив Густава полицейскому, Леви протиснулся сквозь толпу и сел рядом с Эрвином на длинной скамье. — Какого хрена тут столько людей? — «заседание открытое», — Гретхен, сидевшая с другой стороны, протянула записку. — С какой стати? — поинтересовался Леви, взглядом проходя по лицам присутствующих. Это были приемущественно обычные горожане. — Губернатор Троста, — вздохнул Эрвин, — велел дать делу гластность и показать справедливость суда. — Что за?.. — «мы с Эрвином думаем, что это Кристина повлияла на него». — Взятка? — сразу же предположил Леви, и дождавшись кивка, добавил: — Насколько же большая?.. — Судя по всему, огромная, — пожал плечами Эрвин. — Мы с Доуком пытались поговорить с судьёй или найти представителя губернатора и ничего. Все ссылаются на то, что решение можно изменить только приказом королевы — так губернатор упёрся. А ты сам понимаешь, посыльного в Митру никто не отправит. И раз им нужно открытое заседание, — Эрвин на миг замолчал, взглядом обращаясь куда-то в противоположную часть зала, и Леви посмотрев туда, увидел, как среди серых и строго одетых горожан сидит Кристина Ву в тёмно-бордовом платье, сияющая то ли из-за украшений, то ли благодаря своей невероятной красоте. — Они его получат. Зал имел странную форму: из-за крыши, одна его часть шла под углом, и люди, находившиеся в той стороне, могли по неосторожности удариться головой. Именно там расставили скамейки для присяжных — семерых достойных жителей Троста, что раз в месяц получали приглашение войти в совет на суде. Осмотрев их, Леви не заметил никого знакомого, но невольно подчеркнул мысленно, что все явно старше сорока лет, выглядят серьёзно, и всего две женщины — одна тощая, как охотничья колбаска, и даже волосы коричнево-красные, как мясо, а другая, наоборот сбитая и светловолосая, напоминала хлебную сдобу. Переведя взгляд с присяжных на простых слушателей, Леви снова задержался на Кристине, мысленно отмечая, что женщина, конечно, могла бы одеться и скромнее — нет, дело не в чопорности капрала, а в обстоятельствах. Это же суд, а не званный ужин. И, господи, что она решила затмить своим сиянием, — солнце? Рядом с ней, дёргаясь, как муравей под лупой, сидел белобрысый мальчишка с прилизанными волосами, — Леви не сразу вспомнил имя. Сидни, да. Вращал головой, изучая зал, долго рассматривал каждый угол, щурясь. А-а-а. Леви заинтересованно хмыкнул: мальчишка искал засаду, опасные зоны. Забавно, что его паранойя так сильна, впрочем, чем чёрт не шутит.***
Эрвин не волновался. Вообще, он давно потерял это чувство в своём ментальном комоде, но всё же прекрасно знал, что значит предвкушать события, идущие по его плану. Он вспоминал диалог с Густавом накануне и, каждый раз проматывая его в памяти, отмечал, что сделал всё возможное. Устоять было невозможно. Какой идиот предпочтёт десять лет… нет, даже пять лет заключения, когда ему предлагают всего лишь побыть некоторое время под наблюдением Разведки? И ведь разговор идёт даже не о годах, может, пройдёт несколько месяцев и плевать всем станет на то, что происходит с Ву. Именно это и внушал Эрвин, смотря на то, как Густав опустил взгляд в давно остывший чай. Внушал и сам ощущал, как внутри поднимается его любимое чувство уверенности, приходящее каждый раз, когда Эрвин громогласно говорил с толпой. Сияющие ярко-голубые глаза, которые становились осколками небес для смотрящего, по-мужски красивое лицо, чёткая речь и слова, которые были тщательно взвешены. Толпа обычно смотрела, распахнув глаза, замирала, едва дыша, и кивала восхищённо, потому что Эрвин Смит всегда знал, что сказать и кому. Но в этот раз аудитория попалась не благодарная. Густав только пару раз кивнул, негромко что-то уточнил, не попытался спорить и вообще не выглядел увлечённым. Не уверенный в том, что основная мысль — это всё для вас и нас, честное слово, обе стороны будут в плюсе, — достигла адреста, Эрвин рискнул последним козырем: — … Даже пять лет в тюрьме — это много, очень много, Густав. Но заслужила ли эту участь Кристина? Знаешь ли, как трудно женщинам в таком положении? Эти бесконечные письма, унизительное ожидание, — распылялся Эрвин, следя за мимикой Густава. — Бесконечные прошения, слушания, поклоны то одному, то другому… Одни её пошлют, другие попросят денег… и это ведь просто за передачку тебе! Какую-то абсолютную мелочь, о которой сейчас ты даже и не думаешь! А другие ведь могут потребовать и больше, потому что ваши деньги рано или поздно кончатся, а Кристина — женщина красивая и… — голос медленно затих. Эрвин, проведя пальцем по ободку чашки, осторожно проговорил: — Некоторые могут этим воспользоваться. — Чем? — поднял голову Густав. — Красотой и беспомощностью женщины в беде. — Эрвин прекрасно понимал, что следующая реплика могла стать провалом, но он, поддавшись чуть вперёд и опустив широкую ладонь на стол, отчётливо прошептал: — Только не спеши вызывать меня на дуэль, но Кристина была здесь и говорила со мной. В какой-то момент диалога мне показалось, что она готова предложить мне себя в обмен на помощь тебе. Оба немного помолчали. Эрвин напряжённо следил за каждым жестом Густава, готовясь к любой словестной атаке и, чёрт, даже к физической — единственная рука находилась как раз подле ножа для заточки карандашей. Но Густав глотнул явно холодный чай и, вздохнув, уточнил: — Она правда это сделала или тебе просто показалось? — Кристина сказала, что готова предложить всё, включая себя, — сказал отчётливо и голос свой услышал словно со стороны. — А, — резко опустил голову Густав и к большому удивлению Эрвина вдруг улыбнулся. — Что за невероятная женщина! И теперь, всматриваясь в лица на суде, Эрвин с досадой подумал, что рисковал и играл по знакомым ему правилам человеческой коммуникации. Давил на больные точки, мотивировал, слегка запугивал туманным будущем… в общем, делал то, что неплохо умел — вон, рядом сидит и хмурится результат его пламенных речей. Но верную ли тактику он подобрал сейчас? «Я мог надавить сильнее, — подумал Эрвин, наблюдая за тем, как в зал входит судья, и шлейф тёмно-серой мантии тащится за ним по полу. — Но это могло и спугнуть…» Заскрипели стулья, все встали. Эрвин заметил среди слушателей внушительного роста мужчину с копной серебристых волос, когда садился, обратил внимание на богато украшенную трость. — Знаешь его? — шепнул, чуть склонив голову к капралу. — А? — Леви поднял взгляд и сразу же прищурился. — Да. Это очень известный вор. Впрочем, он давно отошёл от дел и пытается играть в честного гражданина. Какого хрена такое отребье тут забыло? — Ты сам сказал, — дёрнул плечом Эрвин. — Играет в честного гражданина. В зал, стуча каблуками, вошла худосочная девица в таких круглых очках, что напоминала стрекозу. — Господа, — встала у столика, тасуя бумаги. — Разрешите представить судью — его честь Эдмон Кляйн. Убедительная просьба во время заседания суда зал не покидать, с мест не вставать без разрешения и не разговаривать. В случае нарушения вас немедленно выведут из зала и назначат штраф в размере двух тысяч монет. — Что бы не случилось — не вмешиваться, — торопливо шепнул Эрвин. — Заседание пройдёт быстро, мы с Доуком обо всём договорились. Выступит свидетель и пара полицейских, потом слово дадут, вероятно, мне. У присяжных не будет повода для дискуссий, потому что, хоть Густав и не признает вину, — Леви кивнул, — остальных показаний будет достаточно. — Благодарю, Рамон, — улыбнулся судья, демонстрируя ряд ровных, но чуть желтоватых зубов. — Итак, слушается дело номер 682/5, по статье Королевского кодекса от 812-го года номер пятнадцать, часть два «Убийство с особой жестокостью». Сторона обвинения, — судья остановился, переводя дыхание, и посмотрел на Доука и нескольких офицеров рядом, — представлена Полицией в лице командора Найла Доука. Защита, — опустил взгляд в бумаги и хмыкнул. — Защита заменена на покровительство организации, согласно пункту третьему статьи восьмой закона «О составе суда», такой вариант возможен, и судом принимается. Также на суде присутствуют присяжные в составе семи человек и слушатели, — Эдмон Кляйн вернул бумаги на стол и пристально посмотрел перед собой. — Господа слушатели, убедительная просьба соблюдать тишину. — Немного расслабившись, повернулся к секретарю. — Рамон, открой, пожалуйста, окно, очень душно. Итак, — снова посмотрел в зал. — Есть ли у сторон ходатайства? После долгой речи, которую Эрвин слушал очень внимательно, возникло ощущение, что судья жаждет всё закончить поскорее. Под хруст раскрываемых окон Эрвин вскинул руку, и Эдмон Кляйн, заметив этот жест, вежливо улыбнулся. — А, командор Смит, у вас есть ходатайство? — Пожалуй, да, — кивнул Эрвин, но его тут же перебил холодный голос: — Пожалуйста, вставайте, когда обращаетесь к суду. — Конечно, — повторяя вежливую улыбку Эдмона Кляйна, ответил Эрвин и поднялся на ноги. — Я бы попросил разрешить дать мне слово во время заседания. — У вас есть письменная просьба? — Что? Нет, только, как вы слышите, устная. — Хм, — скучающе вздохнул судья. — Ваше ходатайство принято и будет рассмотрено. Садитесь. — Почесал черноволосый короткостриженный затылок и повернулся к другой стороне зала. — Будут ли ещё ходатайства? — Да, у меня, — снова поднялся Эрвин. — Я бы просил приобщить к делу вот эти документы, — он опустил ладонь на пару листов. — Рамон, — кивнул судья, — возьми. Секретарь пересекла зал, и тишина была такая, что ближние ряды могли спокойно услышать её шумное дыхание, взяла бумаги и положила на стол подле судьи. — Я уточню, — сказал он после крошечной паузы. — Это экспертиза, подписанная доктором Легиона? — Так точно. — Что ж… — протянул Кляйн. — Принимается. — Простите, — послышался голос со стороны присяжных. — Не могли бы вы озвучить?.. — Господа, вста-вай-те, когда обращаетесь к суду, — вздохнул Кляйн. — Это результаты медицинской экспертизы о том, что у подсудимого были проблемы со здоровьем… такие, как: травма головы, сильное истощение и множественные ушибы. — Но сейчас он в порядке? — спросила женщина, похожая на сдобу. — Здесь сказано, что врачи о нём позаботились, так что, полагаю, нам беспокоиться не о чем. Судья сделал паузу, снова вчитываясь в документы. Пользуясь перерывом, в зале возник небольшой шум, и Леви повернулся к Эрвину. — Кажется, публика настроена серьёзно. — Судят известного человека, многие хотят хлеба и зрелищ, — пожал плечами Смит. — Только посмотри на них, — Леви кивком указал в зал. Лица у большинства присутствующих были мрачнее ноябрьского неба, а в глазах читалось одно — яростное желание карательного судилища. — Уверен, что его отрицание вины и твоя речь сработают? Судя по всему, они готовы сразу требовать максимальный срок и сожрут всех нас, если будем настаивать на меньшем. — Да, Леви, уверен. Подсудимый — искалеченная жертва, у любого дрогнет сердце, — говорил словно сам себе, снова и снова обдумывая минусы плана, Эрвин. — Ему достаточно только выйти сюда и до последнего отрицать вину. Поверь, у этой публики не будет и шанса. Став невольной свидетельницей беседы Эрвина и Леви, Гретхен постепенно составила в голове план Смита, ну или его примерные очертания. Эрвин, который зачастую предпочитал прицельное наблюдение и стратегию, решил прижать Густава как можно сильнее и не оставил ему выбора: Разведка, конечно, будет его защищать, но на своих строгих условиях. Если Густав не хочет оказаться в тюрьме, то придётся пожертвовать многим. Гретхен не знала, каким был их диалог, но могла поклясться, что Эрвин, умеюче изобразил мягкость души и наобещал Густаву многое — а в итоге едва Густав окажется в лапах Разведки, его сразу придавят как юркого жука. И бежать будет некуда — без защиты Разведки Густав мог снова рисковать полноценной свободой. Конечно, огромную роль в этом плане должен сыграть Доук. Негласно опозоренный глава Полиции, чей офицер недавно сотворил настоящий кошмар, был готов на всё, только бы сохранить лицо и статус. Он клялся — а эти крики Гретхен слышала лично, что выбьет дурь из каждого, кто хоть что-то знал или даже мыслил, и найдёт заказчика. Но прошло три дня, и Гретхен уже понимала, кто история плавно покрывалась слоем пыли. Если у того человека нашлись деньги и амбиции, чтобы так поступить с Густавом, то что мешает собрать сумму покрупнее и занести самому Доуку? Или просто подбросить записку о том, что можно сделать с Мари? Манипулировать можно каждым, достаточно лишь знать рычаги. И Гретхен прекрасно понимала, что, как только шум стихнет, вся эта история даже в головах у свидетелей переменится. Она была немного рада такому исходу, всё же позволяя себе жестокое сердце — Густав заслужил каждую каплю боли. Но с другой стороны прав и Леви: если такое могли сделать с Ву, то, что оберегает остальных людей? Стоило сделать то, на что у Грет редко хватало сил, — перестать думать о своей ненависти. Есть человек, смелый то ли от природы, то ли от безысходности, словно зверь, пойманный в клетку, и достаточно богатый… нет, чтобы провернуть такое, надо быть очень богатым. Человек нананимает практически отряд Полиции, организует им дом, мебель, всё необходимое… для чего? Чтобы офицер и несколько рядовых солдат днями напролёт пытали. Что это за человек?.. Врочем, мало ли желающих? Итак, Доук будет поддакивать Смиту, желая отвернуть ситуацию от Полиции, — какому командору понравится отдуваться за такую скандальную тему? Эрвин же, судя по всему, планировал выдать очаровательную речь, клятвенно заверив суд и присяжных, что лично позаботится о том, чтобы Густав Ву был под контролем, и вообще, господа, у Разведки в этом году невиданно масштабные идеи и, чтобы не посрамить честь и не потерять деньги с налогов, придётся всё-таки довериться подсудимому… бла-бла. Гретхен вздохнула, потому что в её уме витьеватая речь Эрвина складывалась криво. Разведку, безусловно, стали уважать чуть сильнее, но не настолько, чтобы «ах, этот человек ваш друг, здорово, значит, простим его кровавое убийство несчастной девушки». Тут было что-то другое. И Гретхен досадливо понимала, что у Эрвина не было к ней достаточного уровня доверия. Однажды Эрвин вскользь упомянул о некой Августе, что рассказала ему про Густава, но был ли в этом какой-то смысл? Что именно сказала та женщина, раз Смита это так заинтересовало? — Итак, тишина, — оборвал её бурные размышления судья. — Тишина в зале, я сказал! Прошу привести подсудимого. Атмосфера лазарета, конечно, мешала увидеть картину целиком, лишая зрителя возможности удивиться: ну выглядит человек плохо, и что? не плясать же ему, раз в палате. Увидев Густава вне больницы, Гретхен поджала губы. Даже её сердце, люто ненавидящее и желающее ему зла, дрогнуло, будто забыв всё. По залу, точно бабочка над цветочным полем, пролетел удивлённый шорох. Густав выглядел хуже некуда, и ресницы Эрвина чуть дрогнули — как будет просто публике сочувствовать. Худой, в рубашке, что явно велика, с замотанной головой (если приглядеться, даже видно, что нижние слои повязки нежно-розовые от крови), с перебинтованными запястьями и взлохмаченными красными кудрями. Он выглядел удивительно молодо, жалко, просто плохо, и в первую очередь хотелось его скорее усадить за стол и откормить. — Ваше имя? — спросил судья, опустив взгляд в бумаги. — Вам известно. — Не поясничайте, а то оштрафую. — Думаю, это не страшно. — Ваше имя, подсудимый? — вздох, пальцы сцепились в замок. — Густав Ву. — Место проживания? — Трост. — Хорошо. Вы знакомы с материалом дела? — Если я — главное лицо этой истории, то, наверное, знаком, — пожал плечами Густав, опуская руки на трибуну, и Гретхен могла поклясться, что это было сделано для опоры. — Отвечайте да или нет. — Да. — «Ваша честь». Иначе я оштрафую вас за неуважение к суду. — Да, ваша честь. — Хорошо, — кивок. Бумаги с шелестом перевернулись. — Тогда перейдём к рассмотрению дела. Напоминаю, что вы обвиняетесь в убийстве… жестоком убийстве Клары Аспин. В конце заседания у вас будет право слова, а сейчас мы послушаем сторону обвинения. Садитесь. Густав кивнул почти что радостно, и торопливо устроившись в первом ряду, сразу же откинулся на спинку скамьи, закрыл глаза, будто никакого интереса к происходящему не имел. — Командор Доук, — начал судья, и глава Полиции встал, — ещё раз добрый день, прошу вас коротко и по делу. — Д-да. — Часто-часто закивал Найл, суетно разглядывая какие-то записи в толстенной тетради. Ваша честь, примерно месяц назад нам сообщили, что на улице найден труп молодой женщины. Тело подходило под описание известной грабительницы по прозвищу Шум. Моя сотрудница, рядовая Хитч, проверила позже участок, но тела не обнаружила. — Я уточню: были ли какие-то следы? — Да, ваша честь. В материалах дела указано, что на месте были найдены пятна крови. Но тело словно исчезло. И вот десять дней назад мы нашли женские останки, после идентификации которых, было установлено, что они принадлежат Кларе Аспин. — Теперь поясните для суда… в чём связь между двумя событиями? — Так тело же одно… — Не понимаю. — Ну, это… Клара Аспин — это и есть Шум. — Неужели? Будут ли у вас доказательства? — Простите, ваша честь, но это известный факт. — Да? — Кляйн склонил голову к помощнице, перейдя на шёпот. — Да-да, — закивала секретарь. — Тогда примем это во внимание. Продолжайте, Найл, — повелительно двинул рукой. — В полицейском морге мы изучили тело и пришли к выводу, что девушка мертва минимум месяц. В материалах дела есть результаты исследования, ваша честь. — Стоп. — Снова зарылся в бумагах, несколько минут зал молчал, слушая, как шелестят листы. — А вы обнаружили, где тело было всё это время? — К сожалению, нет. — Плохо. Продолжайте. — Ага, — Доук вздохнул, вытирая рукой пот со лба. Окна, конечно, открыли, но народу ужас как много, и душно невероятно. — Так вот, офицеры опросили людей на улице, где обнаружили тело в первый раз, и был найден свидетель — господин Лунд, владелец одного из трактиров. — Свидетель сейчас в зале? Мужчина, сидящий во втором ряду, робко поднял руку и, когда все повернулись к нему, рассматривая, сам неторопливо встал, прижимая чёрную шляпу к груди. — Вы готовы давать показания? — Да, ваша честь, готов, — Лунд покраснел до самых ушей, стеснённый и пристальным вниманием, и цепким взором судьи. — Тогда прошу. Пока свидетель торопливо рассказывал о том, что в роковую ночь Густав и покойная, тогда ещё вполне себе живая, Клара Аспин были в его заведении, пили вместе и вместе ушли, Гретхен шарила взглядом по залу, в надежде незаметно рассмотреть мать. Но Кристина будто бы скучала и клонилась на бок, всё время отворачивалась, шептала что-то Сидни на ухо. Гретхен видела только её золотистые волосы, собранные в пышный пучок, и длинные серьги, переливающиеся на свету. А вот Сидни был как на ладони — бледное чуть вытянутое лицо, кустистые брови, колкий подростковый взгляд угольно-чёрных глаз. Гретхен понимала, что он давно поймал её взор, — Сидни постоянно оглядывал зал. И, когда он, медленно моргнув, посмотрел на неё, Грет, вздрогнув, торопливо отвернулась. Странный у парня был взгляд — будто смотрел куда-то очень далеко. — Плохо, — вздохнул вдруг Эрвин. — Свидетель говорит, что Густав угощал девушку выпивкой. Присяжные могут расценить это как намеренную попытку заманить жертву. — А вы с Доуком хотели всё обставить как случайное убийство? — шёпотом спросил Леви. — Познакомился с барышней, пошёл с ней по улице и случайно проломил череп? — Леви, — беззвучно произнёс Смит. — Уйми свой сарказм, у нас было мало вариантов. — Тишина! — вскрикнул Эдмон Кляйн. — Тишина в зале суда! Командор, может, хватит уже, а? Раз вы так хотите поговорить, то суд вам предоставит возможность… — Если так, то… — Эрвин уже было распрямил плечи. — …Но позже. И, прошу вас, вставайте, когда говорите с судом, — Кляйн малость помолчал, задумчиво пожевав мясистый язык. А затем, катая в пальцах карандаш, произнёс: — Свидетель, скажите, вы уверены, что именно этот человек был тогда в вашем баре? — Да, сэр, — Лунд, убирая платком бисер пота с лысины, повернулся к Густаву и осмотрел его с показательным вниманием, будто только сейчас решил опознать, и, ощутив взгляд на себе, Ву поднял голову. — Правда, выглядел он лучше. — Ясно, присаживайтесь. Хм, Найл Доук, вам есть, что добавить? — Нет, — подскочил глава Полиции. — Тогда у меня есть вопрос. По какой причине последние дни подсудимый был в штабе Разведки, а не под вашим контролем? — Эм-м, — Доук закусил обветренную губу, — это было ради безопасности арестованного. — Даже так? — вскинул брови судья. — Что же такое могло угрожать ему, раз даже Полиция не могла бы помочь? — Боюсь, я… я бы предпочёл не рассказывать, если суд позволит. — Суд настаивает. — Кхе, — звучно кашлянул Эрвин, и его стул заскрипел. — Командор, у вас приступ кашля или вам есть, что сказать? — Да, мне есть что сказать. — Да, «ваша честь». — Да, — едва не закатил глаза Эрвин, но только стальная выдержка помогла ему сохранить вежливо-дипломатичное выражение лица. — Ваша честь, я хочу вставить замечание: Разведка предложила разместить арестованного у себя, потому что Густав Ву является нашим меценатом, и согласно закону… — А, да, не продолжайте, — вальяжно отмахнулся Кляйн. — Суд принял ваш комментарий к сведению, благодарю. — Тогда вы позволите мне выступить? — Командор, — судья прищурился, смотря на высокую фигуру Эрвина. — Умоляю, не торопите меня, у всего есть свой порядок и черёд. Пока сядьте. — Как думаешь, денюшки Ву добрались до него? — спросил Леви, откидываясь на спинку скамьи. — Сомневаюсь, — мрачно произнёс Эрвин. — Он что-то тянет и, кажется, больше полагается на обвинение. Знаешь, мы никогда не обсуждали это, но я ненавижу суды. — Невероятно занудная хрень, — кивнул Леви и чуть двинул рукой, задевая спину Гретхен. — Прекрати пялиться в зал, ты привлекаешь внимание. — «Сидни что-то задумал» — Да? С чего ты взяла? — «он постоянно оглядывается и ищет что-то» — Прям как ты, — флегматично обронил Леви. — Малец просматривает зал на наличие ловушек или наёмников видать, особых надежд на здравый суд у него нет. Учитывая, работу на Ву и похищение, не могу его даже упрекать. — «разве возможно убить в суде?» — Гретхен, не будь наивна, суд — это отличное место для заказных убийств. Оглядись, здесь хуева туча никому неизвестных людей. Один из них спокойно мог пронести оружие. Вот возьмёт кто-то ножик, кинет в этого «Сели-встали» и всё, хрен потом найдёшь. — Капрал, — окликнул его судья, впиваясь неморгающим взором. — Вы говорите громче, чем свидетель. Хотите выступить? — Нет. — «Ваша честь», — одними губами произнёс Эрвин. — Ваша честь, — цокнул Леви. — Но мне интересно, о чём столь бурно вы беседовали? — улыбнулся судья. — Мы разговаривали о безопасности процесса, — серьёзно ответил Леви. — Встаньте. — Да бля, — тихо обронил капрал, но встал. — Я рассказывал госпоже Альбур, что в подобных местах риск убийства столь же велик, как, впрочем, и везде. — О, неужели? — искренне заинтересовался судья. — С чего это вдруг? — Может, кому-то надоедает терпеть вашу нудятину, — звонко усмехнулся Густав. — Подсудимый?.. — напряжённо выдохнул Кляйн, и его брови стремительно поползли вверх. — Вам слова никто не давал, это раз. Подобные реплики могут быть расценены судом как оскорбление, это два. И… — И меня оштрафуют, это три. — И… — Ах да, — кивнул Густав, будто бы устало наклоняясь вперёд всем корпусом. — «Встаньте, когда говорите с судом». — Две тысячи монет штрафа. — Я заплачу двадцать, только можно чуточку быстрее. Судья молча принялся снова жевать свой язык, вращая круглыми глазами и рассматривая зал. Прошло несколько минут, полных шорохов, приглушённого шёпота и звучного цоканья — нет, в зале слишком жарко, куда только смотрели, когда решали так много людей запустить, — и Кляйн наконец соизволил заговорить: — Доук, прошу, ваше слово. — Хм, так… мы выслушали свидетеля и получили чёткие данные, что в ту ночь подсудимый и Клара Аспин были вместе. Так же их видели вместе, выходящими из бара. Как ни крути, а Ву — это последний человек, с кем была Клара в тот вечер, — Доук перелистнул свои записи. — Зная репутацию… — Простите, командор, «знаю репутацию»? Уточните для суда. — Понимаете, ваша честь, — Доук нервно усмехнулся, — мы долгое время наблюдали за этим человеком, и пришли к выводу, что личность он довольно опасная и рисковая. К сожалению, нет чётких доказательств, но слухи ходят разные… — Да хуёвая у него репутация! — крикнул кто-то из зала. — В общем, да, — тяжело вздохнул Доук, смотря на Густава. — Лучше и не скажешь. — Понял, — кивнул судья. — Дальше. — И вот, зная репутацию подсудимого, мы можем предположить, что убийство человека для него вполне нормально. Исходя из этого, обвинение просит пять лет заключения. И да, — Доук кивнул на Эрвина, — командор Легиона, опираясь на такую возможность, предложил устроить заключение на его территории. — Да, я в курсе. У вас всё? Тогда я уточню: срок, названный вами, довольно маленький. Чем это обусловлено? — Травмами господина Ву, — спешно выдал заученное Найл. — Ему нужно лечение и постоянное наблюдение, да и десять лет могут оказаться фатальными для его здоровья. — Когда наконец вы дадите слово мне? — спросил Эрвин таким властным и звенящим голосом, что в зале стало так тихо, будто люди перестали дышать, а секретарь сняла круглые очки и уставилась на командора почти что с трепетом. — Клянусь, это самое странное заседание, где мне приходилось бывать. — Это упрёк к суду? — Это оскорбление, — сохраняя каменное выражение лица, отчётливо произнёс Эрвин. — Я вас штра… — Я оплачу, — вскинул руку Густав. — Две тысячи, да? В зале кто-то засмеялся, и присяжные, сохраняющие каменные лица во имя собственной репутации, вдруг облегчённо выдохнули, и некоторые даже улыбнулись. — Что ж, подсудимый, — тихо произнёс судья, почти с удовольствием расстягивая слова, — встаньте. Вы признаётесь в том, в чём вас сегодня обвиняют? Вы убили Клару Аспин? — Да, — бойко отозвался Густав, поднимаясь на ноги. — Я проломил этой блядине череп. — Зал замер, точно для фотоснимка, некоторые слушатели даже вскочили на ноги, не веря своим ушам. — И раз мы все здесь собрались, то я, пожалуй, толкну речь. — Какие мысли витают в твоей голове? — сразу же спросил Леви Эрвина, не скрывая укола. — Ты сам-то такое предвидел? — не моргая, поинтересовался Эрвин. — Я полагаю, что нет, поэтому, будь добр, не упрекай меня. — Пара секунд и растерянность командора сменилась заинтересованностью. — Любой человек, изучив Густава, мог сказать, что этот человек будет отрицать вину, стараясь всеми способами выбить себе свободу. — «Он не человек. У тебя ошибка в рассуждениях, командор», — вывела Гретхен, не глядя. Впрочем, твердить «ну я же говорила» ей совсем не хотелось. Густав, опираясь ладонями о трибуну, вскинул голову и медленно оглядел зал. Ни виновным, ни жертвой он не выглядел. И, когда его взгляд пронёсся мимо неё, Гретхен поняла, что это все вокруг — виновные и жертвы, а он, даже не скрывая этого, глядит со своей недосягаемой высоты. — Я полагаю, что удивил вас своим признанием, — выждав практически театральную паузу, продолжил Густав, — но позвольте немного побыть занудой и расписать каждое событие в нужной краске. И жизнь так складывается, что я выберу красный. А прежде чем мы перейдём к сердцевине моей речи, позволю себе шалость и немного отступлю. — А можно без?.. — лениво начал судья, но тут же захлопнулся, почти задыхаясь, потому что Густав резко повернулся к нему и посмотрел так, что вообще перехотелось что-то говорить. — А можно меня не перебивать? — от железной властности в голосе Гретхен вздрогнула. — Буду благодарен вам за молчаливое слушание. Понимаете, ваша честь, мы все тут терпели этот утомительный процесс и заслужили хотя бы немного весёлой правды. — Тон его смягчился, но Гретхен чувствовала, как сердце продолжает сильно биться от страха. — Многие считают, что правда всегда, как пилюля, горька, но я с этим не согласен. Правда смешна и абсурдна. Но мы оставим её на десерт, а прежде — сказка. Вы слышали историю про двух детей, брошенных родителями? Впрочем, такой сюжет зауряден, — он, улыбаясь, кашлянул. — Однажды бедные родители, устав кормить своих детей, сына и дочь, решают бросить тех в лесу. Но дети были то ли потрясающе умны, то ли глупы, раз не поняли с первого раза, что родителям не нужны. И вот, — пауза, пальцы Густава прошлись по деревянной поверхности трибуны, — блуждая по тёмному лесу, вышли несчастные детки на дом, который был сделан полностью из хлеба, а крыша его — сладкий пряник или, как считают многие, — коврижка. — Господин Ву, — вздохнул судья, — всем эта сказка известна, хватит нести чушь. — Сказка — это не чушь, — нахмурился Густав. — Вот вы, ваша честь, на чём росли? На каких историях? Моя мать была учительницей и любила читать мне книги, а многие отлично помнила и сама. Я вырос на историях о добре и зле, о правде и справедливости. Я был тем мальчишкой, что переживает за крошечного Ганса, обманывающего великана, что сражается с тёмными солдатами, живущими в шкафу, что путешествует с животными-музыкантами… И прочее, и прочее, — он оглядел зал, — разве вы все не были там со мной? Не искали клад? Не бились с врагами? Не влюблялись в красавиц?.. Эти истории были самой чудовищной ложью, господа, не так ли? — его голос стал тих, и слушателям пришлось напрячься, чтобы словить монотонно произнесённые фразы. — В детстве всё было чудеснее и легче, а будущее, казалось, должно быть таким, как нам обещали эти сказки. Но нет. Нет! — Густав тряхнул головой и тут же поморщился от боли. — Вы же знаете, что брат и сестра сожгли старуху-ведьму, что пыталась их съесть? Была ли в этом вина детей? — замолчал. Вскинул взгляд, оглядел зал, точно учитель, ждущий поднятых рук. — Виноваты ли дети в том, что смогли защитить себя и остались живы? В шаге от страшной смерти они нашли в себе мужество и решимость, чтобы дать отпор. Стали ли бы вы их осуждать и уже тем более, — резко повернулся к Кляйну, — судить? Но это — сказки, да? Кого волнует сей лепет, если есть реальность, где никому нет дела до справедливости и правды? Справедливость, не спорю, жестока, и порой орошает красным цветом землю, но, может, в этом и её суть? Смерть справедлива, ваша честь? — Ч-что? — Я спра… нет, я говорю: смерть справедлива. Не суд, не вы, не эти люди, а смерть. Вот, кто по-настоящему справедлив, и смерть забрала Клару Аспин, потому что я нашёл в себе силы дать ей отпор. Клара Аспин, — голос Густава стал громче, — в тот вечер, о котором говорил уважаемый свидетель, пыталась меня убить. В зале послышались удивлённые вздохи. Гретхен чуть приподнялась, пытаясь осмотреться, и картина, что она увидела, поразила её: никто больше не шептался и не отвлекался, все лица были обращены строго к говорившему, будто это не пойманный убийца, чей удел — заточение, а человек, несущий самое важное из слов. — На моём теле, увы, слишком много шрамов, и, даже показав нужный, я вряд ли смогу убедить публику. Но это — правда. Правда, которая смешна, как я и обещал — вы только подумайте: девчонка пыталась порезать мне горло. Мне! А судя по всем этим историям, что бродят от горожан к полицейским, я то ещё исчадие ада. — В зале опять кто-то громко усмехнулся, и публика, выдержав этот смешок, стала неловко улыбаться. — Клара Аспин пыталась меня убить, да. Моя кровь текла ей на лицо. Я, ваша честь, имел выбор: умереть или убить, и я, точно те дети из сказки, выбрал второе. Я снова говорю вам: вы, не осуждая детей за их отвагу, судите меня за тоже самое. И каков суд! — Густав облокотился спиной к трибуне, переводя дыхание; было видно, как часто вздымается его грудь. — Открытое заседание в угоду публике или ей в назидание? Вижу знакомые лица, но никак не могу понять, это поддержка или… шакалы, ждущие мяса? — провёл пальцами по дереву, почти нежно погладив его, двинулся вперёд, но тут же замер, будто хотел обойти трибуну, но передумал. — Простите, если не разглядел в вас, господа, сочувствия. У меня всего один глаз. — По рядам прошёлся мимолётный бриз смеха. — А если публику собрали, чтобы показать ей, как низко можно упасть, и что никого не сберегут ни деньги, ни статус, то я хочу сказать… — секунда тишины. Гретхен поймала себя на том, что сама почти не дышит, боясь что-то прослушать. — Вы очень ошибаетесь, думая, что я особенный. Я нихуя не особенный. Мой отец был неудачником, что мечтал о подвигах, а сам кряхтел над бумагами в Полиции, моя мать, как уже было сказано, — учительница. А я… я всего лишь человек. Эгоистичный человек, что воспользовался своим положением и выгодным браком: только благодаря деньгам моего почтенного родственника, Рауля Даудриха, я смог начать производство вина. Перед вами рядовой представитель буржуазии, господа, а вы смотрите так, словно я утром пил чай в замке, а вечером решил: «Почему бы мне не прибить девчонку». Но нет, вся моя жизнь — это череда везения и хитрости, и было в ней многое. И драки, и, не к месту будет сказано, воровство, и много… много красного, да. Я видел свою кровь и чужую, стрелял сам, защищая и защищаясь. Но теперь я в том положении, в котором вы меня застали, хах, — Густав усмехнулся, снова тряхнув головой, и чудесные рыжие кудри вздрогнули, точно живые. Гретхен закусила до боли нижнюю губу, поражаясь тому, что перестала обращать внимание на его внешность, да и точно знал: в зале больше никто не замечает перед собой изуродованного монстра. — Хотя вы же видите меня совсем другим, да? Но красота в глазах смотрящего, не так ли? — точно прочитав её мысли, сказал Густав. — О, я знаю это отвращение, с которым многие из вас смотрели на меня. Что ж, отрицать не стану — сейчас я редкостный уродец, но жалости не вызываю, что радует. Вы меня презираете, а презирать некрасивых легко. Презираете человека, что вырос на ваших улицах, читал те же книги, что и вы, мечтал о том же, что и вы, помогает вам больше, чем вы… А! — он отолкнулся от трибуны и быстрым шагом подошёл к свидетелю, остановившись только тогда, когда, очнувшись, стража, качнула строго головой. — В тот вечер мы с тобой мило поговорили, — владелец бара побледнел так, что стал одним цветом с платочком в руке. — Ты спрашивал, правдивы ли слухи обо мне. И, зная ответ, не волновался ли ты, выступать против меня? Не бойся, — склонил голову, точно обращался к скулящей псине, — справедливости ради скажу, что никогда не питал надежд в отношении такой мелочи, как ты и подобные. Для вас камень бросить как поссать сходить. — Подсудимый!.. — вдруг очнулся Кляйн и даже привстал, грозя маленьким кулаком. — Спокойнее, а то вас выведут. — Да-да. Простите, ваша честь. Впрочем, у кого мне просить прощения, у вас или у тех, в чей кошелёк влезла ваша рука? — Что-о-о? — глаза судья округлились настолько, что по лбу пошли почти выпуклые морщины. — Сины ради, не придуривайтесь, стыдно смотреть, — покачал головой Густав. — Я прихожу сюда еле живой, а вы даже не спрашиваете, а сторона защиты молчит всё заседание. Разве это честный суд? Господа, — круто развернулся к залу и улыбнулся, точно артист, выходящий на поклон. — Даже самый неприятный человек в праве рассчитывать на справедливость. А если суд куплен, разве есть в нём справедливость? — Поверить не могу, — одними губами произнёс Эрвин. — Он же буквально… главный взяточник внутри Розы, — поморщился Леви. — Как у него только наглости хватает?.. Леви дёрнул плечом и повернулся к другу, замер: глаза Смита сияли, точно небо безоблачным днём, а губы сложились в тонкую улыбку. — Ты, что, им восторгаешься? Эрвин медленно моргнул. — Я лишь заинтересован. — Каждый винтик в этом деле более сказочен, чем все истории, что вы слышали. Но я всё же расскажу вам правду, — Густав вздохнул, делая паузу, и все невольно поддались вперёд, внимая его голосу. — Да, я убил Клару Аспин. Мы встретились в баре, выпили, поболтали, я решил проводить её домой — «какой банальный сценарий!» — скажите вы и окажетесь правы. Но кто мог предположить, что эта девушка столь безумна, что попытается меня убить? — умолк, будто подбирая слова, но было видно, как глаз его сверкает от нетерпения, а уголки губ вздрагивают. — Любой, — тихий выдох. — Потому что Клара Аспин, она же Шум, была самой известной воровкой последнего времени. Она подмешивала своим жертвам снотворное, порой очень опасное, а затем выносила все ценные вещи. Сколько раз эта особа сбегала от Полиции? А, Найл Доук? — Густав, сжав зубы, приблизился к главе Полиции и чуть склонился. — Я задаю вопрос вам, как тому, кто обязан защищать нас. Сколько лет Клара Аспин безнаказано грабила и вредила? Впрочем, — он распрямился, усмехаясь, — не отвечайте. О, — снова посмотрел, сияя, на зал, — хотите шутку? Знаете, кого отравили в моём доме на званном обеде, и какое расследование застопорилось в одной точке? Эта Полиция… эти бравые стражи закона… уже несколько месяцев не могут найти следы отравителя, хотя пострадал их командор, — голос потух, точно огонь свечи, и Густав, смотря Доуку в глаза, спокойно произнёс: — Быть может, если бы вы активнее занимались тем, чем должны, в ваших рядах не нашлось бы особо инициативных ребят, способных на пытки? — Что ты сказал? — один из присяжных встал. — Пытки? Что?.. Густав помолчал, не сводя взгляда с карих глаз Доука, а потом, облизнув губы, сказал: — Вам послышалось. — А что с тобой? — не унимался присяжный. — Откуда эти ушибы? Эрвин напряжённо втянул в лёгкие воздух. Они договорились молчать. Ужасный выбор, жуткое решение. Но Доук поклялся всё решить сам, и именно поэтому помогал им сейчас. — Я упал, — звучно проговорил Густав, смотря куда-то в пустоту, и Эрвин выдохнул. — Я много, много раз падал. Такова жизнь. Но вернёмся к процессу… Что мы имеем? Купленный судья, публика, ждущая крови или новых тем для сплетен, немощная Полиция и Разведка… Ах, Разведка — горстка амбициозных ребят, — Густав бросил взгляд в сторону капрала и командора, улыбнулся. — К ним вопросов не имею. А. Гретхен сжала пальцы в кулак. Вот оно что — вот, на что он ей намекал в лазарете. Они оба практически играли в одно и тоже, используя одинаковые ходы. Густав, как и Гретхен, выбрали Разведку в качестве защиты и места. Но Густав был до одури безрассуден: он рисковал всем и делал это так легко, что Гретхен невольно позавидовала. — Ты понимаешь, к чему он ведёт? — спросил Леви. — Почти, — ответил Эрвин, чувствуя, как челюсти сжимаются до скрипа. — Да-да, я убил Клару Аспин, но разве не было это предрешено? Разве не она сама выбрала такой исход для себя? Став на опасный путь. Да и какого чёрта я здесь, когда выполнил долг, который должна была нести Полиция? — Густав опустил ладонь на стол так резко, что от хлопка некоторые вздрогнули. — Я убил Клару Аспин — главную воровку последних лет. Я остановил эту дрянь. А где были все вы? Где была Полиция? Лично Доук? Рядовые и офицеры? Сжечь старушку, что пыталась тебя съесть — смело и справедливо, убить воровку, что хотела убить тебя, — что ж, прошу к месту приговора. Вот эта реальность, в которой мы живём, вот эта абсурдная правда. Я… простой человек, муж и начальник. Я пытаюсь жить по тем правилам, в которые сам верю. Да, в моей биографии есть красные пятна, но это, господа, не только кровь, но и вино, и даже цветы. Моя семья отдаёт часть денег на благотворительность, я помогаю финансово Разведке, я дал место подле себя инвалиду-сироте… — Класс, — раздался очень громкий вздох Сидни. — Понимаю, что разговоры обо мне не всегда приятны, — выдержав паузу, продолжил Густав. — Но то слухи, которые ничем не докажешь, а факты говорят вместо меня. И поверьте, едва вы копнёте, то узнаете, как много хорошего сделал человек, что в ваших глазах кажется чудовищем. — Захлопнулся, точно хотел что-то сказать, но мысль оборвалась. Через пару мгновений тишины повернулся в другую сторону и, смотря в глаза, так похожие на его собственные, проговорил: — А я блять святой, и о моей доброте стоит помнить. — Выдохнул, покрутил шеей, разминая мышцы, будто это был не суд, а его одиночное выступление… нет, даже репетиция, а впереди — театр абсурда. — Ваша честь, я всё. Эрвин припомнил разговор с Шадисом накануне своего становления на пост. После всей бумажной процедуры и каких-то бытовых мелочей Шадис вдруг сказал: «А знаешь, в чём твоя беда, Смит? Ты мыслишь на десять шагов вперёд, но не всё замечаешь. Некоторые люди отличаются от нас и их очень сложно втянуть даже в самый лучший план». Эрвин тогда лишь кивнул, уже полностью погружённый в стратегии, дела Легиона, но всё же, поймав сердитый взгляд бывшего командора, уточнил, о каких конкретно людях тот говорит. «О тех, кто готов сам писать свою судьбу, — странно ответил Шадис, а через секунду добавил: — И о сумасшедших». Может, этот диалог никогда бы не мелькнул в памяти, если бы не этот день и не этот суд, но, смотря на то, как Густав, выступая, разрушает его план, Эрвин с неким довольством даже растянул губы в улыбке. Голубые глаза отчётливо видели то, что замечали лишь больные глаза Сидни, а сам Густав предпочитал игнорировать, — красное пламя инфернального безумия. В зале стоял ураганный шум. Секретарь давно перестала писать и ошалело уставилась на подсудимого, присяжные переговаривались, забыв про запрет, публика кипела, рассуждая то про деяния Шум, то про бездействия Полиции, всё вокруг бурлило и пенилось, точно потоки воды. Только Густав стоял спокойно, будто не он приговора ждал, но внимательный взгляд мог отметить, как он бледен, и как крепко сжимают пальцы угол стола. Гретхен подняла взгляд в поисках матери и замерла, потому что все прошлые мысли о сиянии Кристины резко превратились в сплошной обман, сейчас она горела так, как может гореть только очень влюблённая женщина, и всё в её позе от сложенных на груди ладоней до сверкающих глаз было обращено к человеку в центре зала, будто прочий мир исчез, посерел, стал совершенно лишним. Это было больно и прекрасно одновременно, будто всего на мгновение дали зрение, а потом снова ослепили уже навсегда, и Гретхен, облизнув губы, со стыдом отвернулась — можно сколько угодно презирать Густава, но этот взгляд Кристины делал все логические доводы ничтожными, потому что раз через почти четверть века можно так смотреть на мужа, значит, всё же есть в нём что-то стоящее. А ещё Гретхен к своему ужасу вдруг поняла, что тоже хочет, чтобы и на неё так смотрели, не ласково и не возжелая, а будто во всём мире есть только она — свет и тьма — и без неё прочее — ненужный сор. Но Леви, на которого Гретхен глянула словно бы с упрёком, даже не думал обо всех этих невероятных взглядах, томлениях и чувствах. — Командор Эрвин Смит, — сдавленно произнёс судья, — вам есть, что сказать? — Нет. — Даже не встал. — Вы… — Кляйн медленно, будто голова была на шарнирах, повернулся к нему, — уверены? — Уверен, ваша честь. — Тогда, — шумно вздохнул судья, — присяжные удаляются для вынесения приговора.***
Эрвин сильной рукой толкнул дверь так, что та хлопнула с грохотом, и отворились сразу две створки. Вздохнул, затрепетали крылья носа и, двинув нижней челюстью, вышел прочь. На этаже возле зала уже неторопливо судачили слушатели, пересказывая процесс тем, кто не смог попасть внутрь. Эрвин потёр двумя пальцами переносицу и решительно двинулся к стоящему, засунув руки в карманы, Густаву. — Ты… Густав повернулся, одаривая широкой улыбкой. — Виновен, штраф тридцать тысяч монет. Освободить в зале суда. — У нас был договор, Густав, — спокойно напомнил Эрвин, и голос его, командорский, мягким эхом отскочил от стен. — А разве можно лгать на суде? — изумился Ву, склоняя голову на бок. — Я просто честный человек, вам этого не понять. Эрвин медленно прикрыл глаза. Зря он вообще в это влез — с самого начала было подозрение, что ничего путного не выйдет, но, сука, было же ощущение — всего пару часов назад, до чёртова суда, что план неплох и удача в кармане. — Всё остаётся в силе, — вдруг сказал Густав, смотря не на Смита, а куда-то в сторону. — Я буду давать вам деньги и даже согласен поучаствовать в тестах Ханджи. — Не странно ли помогать горстке амбициозных ребят? — поинтересовался Эрвин. — А, — вздох, — выучил мою речь? Я так много мусора туда набросал, что сам уже забыл. Это же экспромт. Хотя, — снова улыбнулся, сверкая единственным глазом, — недурно, да? — Сделал шаг вперёд, положив ладонь на плечо Смита. — Всегда помню тех, кто был рядом, и тех, кто был мне полезен. Не злись, — голос опустился до шёпота, и дыхание опалило ухо, — нам всем приходится выкручиваться. Разве не тебе, командор, лучше всех знать, что иногда стоит немножечко походить по краю? И всё же интересно, что бы ты сказал мне в защиту, а? Какой бред? — засмеялся, словно шкодливый мальчишка, отходя в сторону. — Ещё увидимся, Эрвин.***
Густав встал, прижавшись спиной к стене. Чувствовал, как по вискам тёк мелкий пот, а сердце билось почти со скрипом. Он вздохнул, зажмуриваясь. Нет, на большее его не хватит, даже эти пару часов суда были чересчур. Голова в очередной раз трескалась на части, а тело предательски сгибалось, желая скорее рухнуть. — Не надоело быть клоуном? — раздался рядом старческий, но крепкий голос. — Вы снова были в первом ряду, Ящер? — Густав, не открывая глаза, узнал знакомого великого вора. — Вижу, тебе нравится опасность, — хмыкнул мужчина, поглаживая отполированный набалдашник трости. — До меня дошёл ваш разговор с блондином… у тебя был договор с Разведкой, а ты его нарушил. Ты же знаешь, Густав, они — опасные враги и ты сейчас слишком уж рисковал. — Да, — кивнул. — Знаю. — Что они тебе предлагали? — Защиту, жизнь в Тросте, — распахнул глаз и уставился на потолок, — у них в штабе, возможность видеть семью, прочие радости. — Звучит как курорт, — насмешливо оскалился Ящер. — А ты плюнул на это и сказал, что виновен. Мог бы получить десять лет в тюрьме Стохеса. Знаешь хоть, насколько это место ужасно? — Представляю. — И зачем ты это вытворил? Какого дьявола тебе не сидится спокойно? — Да скучно мне, — качнул головой Густав, отходя от стены, и, опустив пальцы на руку вора, прошептал: — Хотел посмотреть на их лица.***
Сидни, не рассчитав силу, уронил голову на поверхность столика в коридоре и ахнул, понимая, что нехило так стукнулся. И тут же засмеялся, став похожим на того, кем по сути и должен быть — озорной подросток, чуть лохматый, со зреющим синяком. Это был безумный день, безумный процесс, безумный месяц. Сидни не помнил, когда в последний раз так уставал. И теперь, когда все опасения остались позади, можно было и расслабиться. Он облегчённо выдохнул и стал шарить по карманам в поисках сигарет, игнорируя огромный плакат с перечёркнутой красным трубкой. — Ты справился. Вздрогнул, даже обмяк, как будто из-за этого голоса всю энергию разом высосали. Сидни поднял голову и снова улыбнулся. — Ушла куча денег, шеф, — сказал довольно. — В основном, чтобы раскрыть рот судебному секретарю и получить список присяжных с адресами. — О деньгах не волнуйся, — Густав кивнул, присаживаясь рядом, и легко потрепал парня по белобрысым волосам. — Как ушли, так и придут. Сидни чуть помолчал. Очень хотелось обнять, да, просто обнять Густава, и плевать на то, что вокруг любознательные кретины, плевать, что он мальчишка, а это всё — бабские нежности. Но Густав дышал тяжело и мелко, а лоб его блестел, и Сидни боялся даже коснуться шефа. — У нас не было связи… как вы поняли, что я займусь присяжными? — спросил осторожно. — Помнишь, ты что-то болтал про семью и прочее? — единственный глаз внимательно посмотрел на него. — Я тут подумал, может, мелкий прав, и стоит немного довериться. — А-а-а, если бы я затупил и не смог бы повлиять на присяжных? — резко вскинулся Сидни. — Их семеро, кто-то мог бы и отказаться от взятки или не испугаться угроз. Честно говоря, с одним пришлось повозиться, — говорил, сбиваясь, сиял, словно рассказывал, как заработал отличную отметку по сложной контрольной. — Я чуть не психанул и не расхерачил ему ебало. Всё обошлось, но риск был так велик, шеф… — Что ж, если бы ты провалился, меня бы отправили под арест, — флегматично заметил Густав. — Знаешь, за такую ошибку я бы тебя скорее всего зарезал. Поэтому здорово ведь, что всё обошлось. Он почесал кончик носа и открыл рот, но тут же закрыл, усмехаясь. И Сидни понял, что бывают моменты, когда даже у Густава кончаются слова. Да и о чём можно ещё говорить? Публика расходилась, желая принести вести скорее домой и обсудить за ужином, всё редело и оттого светлело, и Сидни увидел даже раньше Густава — увидел, как Кристина смотрит на них, прижав руки к груди, и глаза её полны слёз. Кристина — эта невероятно красивая женщина, про которую говорили словно о небожителе, иронично добавляя, что солнце затухает от зависти, когда она выходит из дома; Кристина, облачённая в свет, в пышном, несомненно дорогущем платье — других просто не имелось, звенящая украшениями, как колокольчиками, не обращая внимания на людей, взгляды, шум вокруг, кинулась к мужу, точно безумно влюблённая девочка, и обхватила его за шею, притягивая к себе, и Густав громко выдохнул, наконец расслабившись. Она что-то сказала, засмеялась нервно и стала, не глядя, целовать лицо, его лицо, на которое без страха-то и не взглянешь, схватила перебинтованные руки и прижалась губами. Потом остановилась, тяжело вздохнув, и, сжимая его пальцы, посмотрела в лицо, будто впервые, и через мгновение облегчённо рассмеялась, снова приблизилась, поцеловала в губы вначале мягко, осторожно, точно знала, какую боль Густав испытывает, а затем не выдержала, сорвалась, и уже он обхватил её за талию, притягивая к себе. А Кристина всё твердила, сбивая слоги во вздохи: «Любовь моя, любовь моя…».***
Наблюдая за ними со второго этажа, Гретхен ощутила, как в груди всё стягивается от глубокой тоски, будто перед ней был самый прекрасный из снов, но надо было срочно просыпаться, чтобы потом весь день, страдая, грезить вернуться. И была невероятно рада, когда Леви подошёл и быстро сжал её руку, говоря, что им пора в штаб, всё уже кончилось. Гретхен кивнула ему, не отворачиваясь от — боже мой — родителей и, вздохнув, вдруг поймала себя на мысли, что весь суд маячила рядом и лишь теперь стала почти осязаемой. Ей хочется владеть словом так же, как владеет он. Ей хочется говорить.
