Свято место.

      И многая лета, и долгой радости не будет согрешившим во имя любви.       Глаза её — прозрачное стекло (Леви порезался до крови), хрупкий лёд (Леви провалился в холодную реку), чистая вода (Леви бы захлебнулся). Не насмотреться, не пройти, не напиться.       Леви казалось, он идёт по тонкому канату, натянутому над пропастью. Слева — пламя, справа — острые глыбы. Всюду смерть, а свет впереди — её глаза, обещающие вечные муки. Если за взгляд женщины позволено умереть, то почему он ещё дышит?       Запутанный в терновый венец страданий, Леви коснулся её прохладного лица. Ни улыбки, ни тепла не подарила она ему. Он заметил страх в глазах (стекло, лёд, вода), но беспечно отмахнулся. — Я потом всё расскажу.       Как смотрел в застывшие глаза мертвеца, не угадав в нём друга.       Как сверху взирал на бойню, но выжил — и надеюсь, не зря.       Как сказал другу «умри», и тот умер.       Солдаты вернулись покалеченные и дрожащие (твари, безусловно, твари), а Эрвин остался в деревянном доме. Но он не повесит никогда там шторы, не постелет ковёр, не дождётся гостей, не нальёт им чай. Жизнь не заглянет в его мёртвые глаза, сколько бы другие не молились. Смерть это не то, с чем можно смириться, но то, что нужно принять. Будет новый свет, новый день, и Эрвин вернётся во сне, живой и вечный. Леви в это, конечно, не верил.       И был дурак.       Леви накрыл губы Гретхен тёплой ладонью. Поднял голову, смотря ей в глаза. — Пожалуйста.       Связали бы, поинтересовались бы, о чём он просит, Леви никогда бы не ответил. Цепляться за подол её платья, как за сутану пастора, впервые в жизни уверовав. Ползать на коленях, как юродивый, по холодному полу храма и молить.       Пожалуйста, будь.       Пожалуйста, не спрашивай.       Пожалуйста, живи.       Даже не будь моей, просто будь живой. Где-то там далеко, без писем и слов, без взгляда, без надежды. Будь чужой, далёкой. Будь ненавистным врагом и тайным другом, будь лучшим воспоминанием и путеводной звездой. Но будь. Непременно будь живой.       Леви убрал ладонь и тут же потянулся к губам. Каждый поцелуй как последний. Впрочем, для него это в порядке вещей. Он прижался к ней, как к единственному спасению в ураган. Обхватил руками плечи. Губы её солёные от слёз, пахла она солнечным зноем. Леви, не церемонясь, протолкнул язык в чужой рот и услышал сдавленный вздох. Влажно. Горячо.       С трудом оторвался от неё — проще было слиться в одно целое, чтобы ни рожи, ни кожи, ни костей, ни мыслей, нихуя не было. Прижал ладонь к бледному лицу. Он искал в ледяных глазах разрешение, но видел только страх. Гретхен была холоднее мраморной Марии. Секунда смятения. Леви погладил её по щеке. — Чего ты боишься?       Трепет ресниц.       Леви страшился, что Гретхен скажет: «тебя».       Но она открыла глаза, и он увидел свою погибель.       Сердце тревожно колотилось, и Гретхен боялась, что Леви это услышит. Она думала, он поймёт с первых секунд. Разглядит отчаяние в глазах, заметит дрожь во всём теле, учует недавнюю смерть на её руках. Но Леви был так же слеп, как она нема.       Он видел только её. Ничего кроме. Зрение сломанного человека замечало лишь то, в чём он сейчас отчаянно нуждался. Леви даже не видел ссадины на её лице. Смотрел и будто терялся в собственных грёзах.       Но испуганная Гретхен не понимала, как рассредоточен его взор, и боялась, что он разглядит правду.       Две калеки.       Кушель и Кристина расплакались бы, только взглянув на них.       Хотя обе женщины — одна мёртвая, другая разбитая, — были куда живее и счастливее, чем их дети.       Гретхен старалась, как ребёнок, который боится наказания. Кинулась на шею, обвила руками. Леви вдохнул шумно, утыкаясь носом ей в плечо. Нетерпеливые губы коснулись кожи. — Идём, идём, — прошептал он.       Подхватил её на руки, хотя сил, честно, не было вообще. Гретхен прижалась всем телом, горячая и родная. Леви чувствовал биение её сердца так близко, что казалось, это бьётся его. Она оказалась немного тяжеловата, — плевать, что он Аккерман, это ведь иная тяжесть. Будто движешься против течения и несёшь драгоценный груз.       Леви замер, чтобы уткнуться на миг в укромное место возле её уха, вдохнуть аромат огненных кудрей. Стоял так целую вечность, зажмурившись до боли.       Эрвин умер. Блять.       Всё рухнуло.       И надежда, и мечта.       Он похоронил лучшего друга.       Как с этим можно жить?       Тяжесть её тела на его руках. Запах волос. Леви провёл языком по розовой мочке уха. Гретхен была живой. Она была рядом. Просто была. И ради этого стоит жить и ему.       Еле слышно замычала, и Леви сдунул рыжую прядку, что слегка щекотала запястье. Посмотрел Гретхен в лицо. Наконец, увидел. — Что это?       На щеке огромный синяк, на треснутой коже капельки запечённой крови. Гретхен сжала губы и отвернулась. Леви усадил её на стол, откидывая широким движением бумаги и счета. Гретхен опустила ладони на колени. Он обхватил пальцами подбородок и приподнял к свету. Синяк свежий. Леви аккуратно провёл мизинцем по её скуле. Удар кулаком выглядел бы иначе, это что-то другое. — Гретхен, я задал вопрос.       Не ответит. Он понял его по её сведённым бровям. Упряма — за это он её и… И. Вздохнул и опустил лицо, упираясь макушкой в её грудную клетку. Вздрагивающими пальцами Гретхен коснулась его волос. — Тебя кто-то обидел?       Прохладным сквозняком через её тело прошла дрожь. Гретхен обхватила ладонями его лицо и заставила посмотреть на себя. Качнула головой.       Леви поверил.       Он был всё ещё дурак.       И чертовски устал.       Опустил руки на стол возле её бёдер и прижался губами к губам. Коротко. Легко. Словно поймать первую снежинку и увидеть, как она быстро тает на ладони.       Леви знал, как много слов им надо сказать (написать) друг другу, но сейчас буквы превращались в пепел. Провёл языком по её нижней губе, обхватил рукой за шею сзади. Если Гретхен оттолкнёт — даже спорить не станет. Но ощущение такое, словно он тонет в бурлящей горной реке, и если Гретхен не кинет ему спасательный трос, то он погибнет. Разумом Леви понимал, что ничего глобального не случится, но кто бы слушался разума, когда Гретхен рядом?       Он снова ощупал её лицо. Сантиметр за сантиметром. Больно? Мотнула головой. Совсем нет. Леви даже не подумал, что она может лгать. Зачем-то опустил руку на шею и стал пальпировать, будто доктор, дальше. А здесь? Тоже не больно? Гладкая кожа под пальцами, пульсация вен. Кто тебя обидел? Нервно смеётся. Она сама кого угодно обидит.       Леви выдохнул. Зажмурился и прижался губами к её щеке. В детстве, когда он падал, мама всегда целовала и говорила, что заживёт. Вспомнил и засмеялся. Как идиот. Господи, он стоял в том самом магазине, где впервые встретил Гретхен, стоял после того, как вернулся с самой чудовищной бойни, и совершенно невинно целовал в щёку женщину, которую пару дней назад практически ненавидел. Он поднял голову и огляделся. Магазин был наполнен вечерним янтарными светом так, что казалось, вот-вот лопнет. И всюду были сухие цветы. Не мёртвые, — сухие. крохотные бархатцы — рыжие, господи, рыжие! — рассыпаны по стеклянным банкам душистый синий розмарин висел головой к низу гроздья гиацинта, так обманчиво похожие на сирень, разбросаны по подоконнику       Леви глянул на дверь. На колокольчике с той стороны всё та же фиалка, и пахнет так же, как и тогда, зимой, когда он впервые сюда пришёл. Хвоя, цедра лимона, горькая полынь, мёрзлая земля. Вульгарная фиалка на дурацком колокольчике, — почему, почему он тогда так подумал? Смешок застыл во рту. Леви распрямил спину, уткнулся лицом в рыжий ворох волос. Пауза. Только слышно дыхание. Гретхен, широко распахнув глаза, боялась. Вдруг он додумается, поймёт, разгадает. В конце концов, учует, как хищник, кровь.       Леви стоял, закрыв глаза, и вдыхал запах её волос. Она смотрела в пространство перед собой, ломаясь о внутреннюю панику. Это были две параллельные прямые, что шли так близко, что почти соединялись, но никогда, конечно, не пересекались.       Гретхен заёрзала — удивительно нетерпелива, и притянула к себе Леви, схватив его за воротник. Грубый жадный поцелуй. Леви едва не упал на неё. Схватился, обняв за спину. Острые зубы до боли укусили губы. Блять.       Головокружение с грохотом ухнуло вниз, и стало тяжело в штанах.       Всё должно быть иначе.       Они негласно обещали друг другу.       Но Леви заранее прощал себя.       Он схватил её за запястье и помог спрыгнуть. Они шли через магазин, под аркой, мимо стеллажей и банок. Мимо молчаливых колокольчиков, что кланялись им вслед Мимо ароматных фрезий Мимо пышной хризантемы, что согнула сломанную голову       Лестница скрипела словно от боли. Леви чувствовал, что Гретхен, будто тянется назад, но смотрел только вперёд. Ещё чуть-чуть, ещё немного. На верхних ступеньках развернулся и притянул её к себе, опустив ладони на лопатки. Ещё один поцелуй. Нетерпеливый трепет. Губы болели от её укусов. Леви прижался к белой шее и жадно затянул нежную кожу. Гретхен ахнула и попыталась его оттолкнуть. Упёрлась ладонями в крепкую грудь. Леви толкнул её к перилам. Рот вбирал солёную от пота кожу, будто собирался сожрать. Это даже не поцелуй, алчное желание присвоить себе. Леви оторвался, чувствуя, как в груди всё горит, и посмотрел на тёмно-красный след на её шее. В глазах Гретхен показалось что-то… что-то блять похожее на злость.       Как же ему сейчас похуй.       Гретхен отозвалась удивительно быстро. Будто вначале только посмотрела на игру со стороны, а через пять секунд уже поняла все правила. Стиснула пятернёй его возбуждённый член под шерстяной тканью брюк. Леви подавился воздухом. Её пальцы сжимали его орган почти до боли, будто говоря, что вообще-то это её дом. И он до кончиков чёрных волос её. Пальцы переплелись. И в этот раз Гретхен потянула его за собой. Последние ступени. Леви смотрел, как при движении вздрагивали рыжие кудри. Схватил их, прекрасно зная, что будет больно. Развернул к себе. Она стояла чуть выше и, её ладонь лежала у него на плече. Пальцы запутались в кудрях. Леви не стал целовать, упёрся взглядом в линию ключиц. Её грудь плавно поднималась и опускалась в такт дыханию. Нежно-голубая шнуровка поддалась сразу. Леви потянул за кончик, и всё рассыпалось как хилая подделка из бумаги. Он медленно коснулся маленькой груди. Раскрытой ладонью провёл по коже, чувствуя на ней мурашки. Развернул воротник, словно очистил спелый гранат. Коричневые ареолы сосков, крошечная родинка. Голубые ручейки вен. Леви закрыл глаза и провёл языком вниз по ложбинке. Кожа чуть-чуть солёная, но он ощутил, как этот вкус бьёт в голову сильнее спиртного. Рука нетерпеливо сжала грудь, и Леви услышал тихий грудной стон.       Блять. Больше нельзя. Невыносимо. Невозможно.       Он бы с радостью развернул её, прижал к стене, задрав подол, и засунул бы ноющий член. Трахал бы, наслаждаясь стонами. Леви бы умер — точно-точно умер за этот миг, потому что сейчас словно всё сознание жаждало её тела. — Идём, — попросил он.       Сложно было договорить. Объяснить, почему так важно дойти до кровати, раскинуть её там, рассмотреть каждый милиметр. Это уличных девиц можно трахать лицом к стене, и именно «трахать». Её — никогда.       Леви тянул Грет в комнату, умирая от желания забыться. Он только и думал, что она идёт за ним, её рука в его руке. И это Гретхен. Его Гретхен.       Грудь сдавило от боли. Она отравила ребят, его солдат, она шла вперёд, не смотря ни на что. Упрямая и злая. Сходящая с ума от ненависти. Самая ужасная женщина на свете — честно говоря, другой он и не хотел.       Дверь в комнату раскрыта. Гретхен снова странно вздрогнула. Он подумал — от нетерпения. И она, словно подтвердила: бросилась ему на шею, прижимаясь голой прохладной грудью к его рубашке. Через льняную ткань он чувствовал её твёрдые соски.       Комната совсем крошечная. Кровать с высокой спинкой, кресло, на котором висело чёрное платье, и узкий шкаф. Леви — слепой, до ужаса слепой — не увидел, как она становится спиной к шкафу. Хаотичные поцелуи. Чёрные тонкие брови, полупрозрачная кожа век, мягкие щёки, упрямая линия челюсти. Гретхен целовала его лицо медленно и осторожно. Леви стоял, не шевелился. Мужчина, превращённый в камень, из-за взгляда Медузы.       Гретхен плавно толкнула его назад.       Дальше, дальше от шкафа. Леви упёрся ногами в кровать.       Никогда не мечтал о любви — даже, господи, не думал. Не надеялся. Считал, помрёт одиноким старцем, если всё-таки доживёт до седин. А тут появилась она и всё разрушила. Он стоял перед женщиной, которую… блять. Которую. Никогда не мог вообразить себе такое. Даже, когда был маленьким, и только узнал, что мужчина и женщина могут быть вместе, что иногда люди нуждаются друг в друге, и никто им больше не нужен, всё равно не представлял ничего подобного. А если бы даже представлял, Гретхен несомненно лучше всяких ожиданий. Как возвращение навсегда ушедших, как подарок, который очень хочешь, но боишься просить, как ливень после засушливого зноя, как осознание, что надежда не была напрасна.       Он её, конечно, не заслужил.       Ну а судьи кто?       Кровать скрипнула под весом его тела. Пальцы Гретхен были тонкими и холодными, — он еле поймал их в ладони. Она апатично глядела на него сверху, куда-то в чёрную макушку, и даже трепанация была бы нежнее этого взора. Леви ощутил странную тоску в груди. Давление у сердца. Какие они оба уроды. Он же вонял, даже не пах, именно вонял кровью, пылью и титаньим паром. А она впервые по-настоящему молчала. Это было просто страшно. Почему её щека разбита? Откуда эта пустота во взгляде? Леви стиснул девичьи пальцы.       Она даже не пикнула.       Оглушительная тишина.       Кушель на небе плакала огромными горькими слезами.       Уткнулся головой ей в живот. Уютная тёплая плоть. Гретхен вся была мягкой, как сдоба, приятной и взгляду и рукам. Она медленно положила ладонь ему на макушку. Леви зажмурился. Очень хотелось, чтобы она догадалась, проявила нежность, перебрала его волосы. Пусть даже скучая, как экономка за деревянными счётами, лишь бы попробовала. Одна прядка сюда, другая туда. Деревянный круглешок вправо, — что у нас в сухом остатке? Всё по нулям. Абсолютно всё. Мёртвый Эрвин был живее её руки на его голове.       Он смотрел на складки её платья. Плотная бежевая ткань. Тоненькие полоски материала. Смотрел до тех пор, пока не заболели глаза. Её рука была невыносимо тяжёлой.       Леви вспомнил, что дома — когда у него ещё был дом, и была мама, — окна завешивали тряпками. Лучше всего плотное сукно, которое ещё можно приколотить к деревянным рамам, чтобы сохранить тепло. Это неплохо оберегало от воров. Леви перебирал воспоминания и не мог найти то, в котором окна в доме были раскрыты. А зачем? В Подземном городе нет ни настоящего света, ни солнца. Только жалкие крохи, случайное нарушение вселенских планов. Он хорошо помнил бежевое сукно. Нитки в разные стороны, огромная дыра в углу. Мама запихивала туда ошмётки. А Леви, конечно, из-за любопытства вытягивал выпирающую ткань, разворачивал, словно ожидая найти карту сокровищ. Мама никогда не ругалась. Это была для них игра. Кушель смеялась — уже немного сипло, будто в лёгких на самом дне что-то незаметно плескалось; сворачивала куски ткани обратно в трубочку и запихивала в дырку в сукне. Всегда гладила сына по голове. Я люблю тебя. И рука скользит по волосам от лба до шеи.       Гретхен меня не любит, подумал Леви. Какая простая и очевидная мысль. Почему он не выжиг её у себя на груди? Было бы очень удобно. Вырезать бы на ладонях и смотреть каждый раз, умываясь.       Она тебя не любит. Посмотри, коротконогий уродец, на себя в зеркало. Или лучше оглянись, да посильнее, чтобы вывернуть шею. Вся твоя жизнь — ни о чём. Нормальные люди живут, любят, взращивают. А ты умеешь только кромсать. И губить. Тебе напомнить сколько ты хороших людей уничтожил? Извёл. Ты ходишь по трупам. Иначе как бы ты стал сильнейшим? И ещё — холодный воздух коснулся мочки уха — титаны тоже люди. — Заткнись.       Рука Гретхен рухнула вниз. Мир снова стал живым и настоящим. Леви вздрогнул, хлопнул длинными ресницами. Что?.. — Я не тебе, — буркнул и зажмурился.       Если не ей, то кому? Здесь больше никого нет. тяжёлый дым горькой полыни ядовитый дурман алый прекрасный мак       В комнате были другие.       Она поняла это сразу, как только вошла. Труп в шкафу будто разбухал, становился больше и больше, как дрожжевое тесто, уютно стоящее на подоконнике под полотенцем. Труп мог бы даже подглядеть в замочную скважину. Свёрнутый в тряпки и газеты, разрезанный и изуродованный, он считал их поцелуи, как считают приданное невесты. В медный таз бросают деньги и бобы. Бабки со стороны жениха выуживают монеты, хитро изогнув палец, и отбрасывают бобы. Старая традиция, которая осталась, наверное, только в пределах Розы. Всякие традиции, как и детские страшилки, рано или поздно умирали. Дороти Доурт тому лучший пример.       Разве труп не оставляет следов? Можно отмыть кровь, скрыть все улики, но нельзя же спрятать всё? Неужели смерть приходит, не ведя за собой тень? Гретхен чувствовала спиной, как мутные глаза Дороти смотрят на неё. Она нарушила слово, которое дала Леви, — убила человека. Спасение себя не оправдание. Леви её никогда не простит. Не сможет. Он так просил её, требовал, не сводя мрачного взора. Его единственное условие. За всё время Леви попросил её только об этом. Не убей. Я спасу тебя от всего. Только не убей.       Лучше бы она умерла. Мёртвых извинить проще.       Он никогда не простит её.       Роза, он ведь до сих пор не простил.       Гретхен ахнула и упёрлась лбом в его плечо. Она его столько раз подводила, что страшно подумать. А он к ней пришёл. Слёзы жгли глаза. Леви втянул воздух в лёгкие, словно бы даже радостно, и обнял её за талию. Глухо усмехнулся куда-то ей в рёбра.       Если вопреки всему, он вернулся к ней, возжелал её касаться, то, значит, она должна умереть, но сделать его выбор правильным. Гретхен так решила очень уверенно, словно поставила подпись в конце прожитой биографии. скромная гвоздика, пропахшая табаком, которую маленький Леви притащил на могилку Кушель два букета — розы и георгины, что бросили на гроб Ванессы оранжевые лилии, о которых мечтала Кристина       Не вставая с кровати, Леви потянул рукав платья. На плечах у Гретхен лежала росыпь веснушек. Странно, лицо абсолютно чистое. Леви провёл ладонью по плечам, словно смахивая солнечную пыль. Пальцы еле ощутимо пробежались по рукам, задержавшись на запястье. Крошечная точка пульса отчаянно билась об его палец. Леви поднял голову, заглядывая в голубые глаза. Он не искал разрешения. Ему нужно было только понимание. Рука алчно сжала грудь. Сосок приятно уткнулся в мягкую ладонь. Леви видел, как тени рисуют глубокие полосы на её коже. Гретхен задержала дыхание, откидывая голову. И он поймал её другой рукой сзади, охватив за талию. Чувствовал под раскрытой ладонью её гибкий позвоночник. Каждая косточка, как речная галька, — Леви об этом обязательно вспомнит, когда морская пена коснётся его сапог. Каждое движение казалось нарочито медленным, словно весь мир приглушил свой нелепый шум. Леви прижался ртом к нежной ямочке между рёбер — закрыл глаза, ощущая трепет на кончиках ресниц. Руки Гретхен повисли вдоль тела, а спина напирала на раскрытую мужскую ладонь. Две стороны ребёр раскрылись как птичьи крылья, и капрал подумал, что никогда она не будет более обнажена перед ним. Совершенная хрупкость, доверие в каждом хряще.       Ладонь соскользнула ниже. Нежная белая кожа. Пальцы двигались по позвонкам, как по крупным бусинам. Изгиб поясницы: Гретхен вздрогнула и тихо засмеялась — щекотно! Какой дикий контраст — в памяти Леви было черно от воспоминаний о недавней бойни, он всё ещё слышал свист огромных камней в воздухе и отвратительный звук, с которым они дробили тела его товарищей, а перед глазами и в его руках было её мягкое тело. Она словно чувствовала всё и даже не пыталась оттолкнуть. Была податливой, восхитительно тёплой и удивительно покорной.       Пальцы нырнули под ткань платья. Россыпь мурашек на ягодицах. Леви ухмыльнулся и сжал ладонь. Зубы легонько задели возбуждённый сосок. Тихий выдох поднялся к потолку.       Молча, не вставая с кровати, Леви наклонился и снял с Грет платье. Она только упёрлась в его плечи руками. Одна нога, вторая. Леви придержал её щиколотку, помогая выбраться из подола. Пальцы пробежались вверх по кремовым чулкам. Её ноги обычно были голые, и Леви позволил себе долгую паузу: пройти раскрытой ладонью по хлопку, обвести ребристый узор, задержаться на внутренней стороне бёдер. Большой палец нетерпеливо коснулся нижнего белья — Гретхен оказалась уже такой влажной, что у Леви спёрло дыхание.       Его прикосновения были пугающе нежными. Тихое дыхание, медлительность в каждом жесте. Так спешил на лестнице, а теперь оттягивал каждое действо, точно момент своей казни. Это было невыносимо — почти до раздражения. Его хотелось толкнуть, забрать инициативу. Но его руки держали так сильно, что Гретхен не смела даже думать. Это было целиком и полностью игра Аккермана.       Гретхен хотела совершенно иного. Всё — абсолютно всё — должно быть не так. Она представляла (о, как же часто) другие прикосновения, другой темп, всё, блять, другое. Сейчас просто не место и не время. И они… должны быть другими людьми.       Разве в её грёзах, что виделись перед сном, у Грет на руках был запах крови? А приносил ли Леви новость о смерти Эрвина? И лежал ли труп в шкафу?       Нет, нет, никогда.       Она хотела лёгкого разговора прежде, смеха, его объятий. Вести должны были они оба, как в настоящем партнёрстве. Перекидываясь фразочками и поцелуями.       В реальности, в которую Гретхен врезалась, они были разделены друг от друга противной тишиной. Она даже не была уверена в том, что Леви был с ней на самом деле.       Господи, какой кошмар.       Она была совершенно голой. Леви опустил руки на кровать и уставился, точно его пригласили просто посмотреть. Прямые плечи, возбуждённые от его ласк соски, одна грудь словно чуть-чуть больше, и это показалось Леви привлекательным изъяном, короткие рыжие кудри на лобке, слегка полные бёдра. Царапины, белые шрамы, розовая полоса на шее. Всё в Гретхен было удивительно живым — внешне, увы, только внешне. Леви поднял голову и посмотрел на неё снизу-вверх, как на церковную фреску. От холода её глаз можно было замёрзнуть насмерть. — Что-то не так?       Будто его это волнует.       Как бы она не реагировала — всё будет так, как Леви хочет. Он решил это очень спокойно и принял все последствия.       Гретхен флегматично пошевелила плечом. Леви, как солдат, увидел в этом приказ.       Он не позволил ей раздеть его. Сам, всё сам. И её и себя. Мелкие пуговицы упрямо никак не поддавались нервным пальцам. Восемь штук. От воротника до пояса. Взгляд Гретхен опускался вместе с его руками. Чуть кривая ключица — (старый перелом?), накаченная безволосая грудь, слегка загорелый пресс. Ремень тихонько щёлкнул, и только сейчас Гретхен увидела внушительный бугорок в его штанах. Язык невольно облизнул нижнюю губу. Леви расстегнул брюки и облегчённо выдохнул, ощутив немного свободы. — Подойди.       Стиснул её ладонь и, смотря в глаза, опустил на своё бельё. Ресницы чуть дрогнули. Леви прекрасно знал, что через хлопковую ткань она чувствует каждый изгиб его члена. Глаза медленно закрылись, позволяя Леви хоть на миг выпасть из реальности. Он вздохнул и повалился спиной на кровать.       Сперва Гретхен аккуратно трогала через ткань. Так медленно и неправильно, что сводило челюсть. Она словно мстила ему за инициативу, и за то, что даже эту ласку он негласно велел сделать. Пальцы промассировали от основания до головки, чуть сжав на конце. Ткань неприятно тёрлась о плоть. Леви крепче сжал зубы. — Потрогай. Блять. Нормально.       Пальцы Гретхен сомкнулись так, что Леви распахнул глаза. Сука. Он сел, чувствуя сильную пульсацию внизу. Выражение лица Гретхен говорило только то, что дай ей силы, она бы раздавила его член, наслаждаясь стекающей по руке кровью. — Что ты...?       Губы исказились от кривой улыбки. — Что ты блять делаешь? Мне больно, — очень тихо и очень спокойно.       Она сдавила сильнее и потянула вверх. Больно и хорошо. Рот раскрылся, выпуская хриплый стон. — Ты мне хуй вырвешь.       И засмеялся.       Да и похуй.       Ей нравилось видеть его удивлённый взгляд. Мгновение практически страха. Волнение. Это было так сладко, что Гретхен перемнулась с ноги на ногу, чувствуя возбуждение.       Может, прошлая она была не права? В своих мечтах никогда не испытывала ничего похожего. Словно треснули все рамки, которые она так долго выстраивала.       Рука нырнула под поясок белья. Кожу защекотали жёсткие волосы. Член удобно лёг в ладонь, тёплый и влажный. Подушечки пальцев легко ощупали выпуклые венки. Леви потянул Гретхен на кровать, укладывая рядом. Спустил короткие кальсоны, чувствуя, что ещё немного, ещё секунда… Они лежали на боку друг напротив друга, глаза в глаза, влажная от предэякулята головка упиралась ей в ладонь. Гретхен крепче сжала пальцы. Леви застонал и уткнулся лицом ей в плечо. Резкие, грубые движения. Её рука работала быстро, то с силой сжимая мошонку, то поднимаясь выше и растирая смазку. Леви хотел попросить быть чуть медленнее, святая Роза, нежнее, но заткнулся от боли и возбуждения. Во рту пересохло. Он шумно дышал куда-то ей в плечо.       Комната перед глазами кружилась и сияла, как стеклянный шар, и когда Гретхен на миг сжала мошонку, чуть оттягивая её, всё потемнело. Леви увидел серое тяжёлое небо и высокие клубы пыли. В голове всё смешалось. Волны наслаждения накатывали, соединяясь с болью. Небо опускалось ниже и ниже, Леви не разглядел посеревшее после смерти лицо Эрвина. Оно было точно таким же, как в том доме, ставшем Смиту могилой. Прилизанные волосы, закрытые глаза, чуть сдвинутые набок губы. Кончать, смотря на мёртвое лицо друга, было неправильно. Нечестно даже. Леви дёрнулся, пытаясь оттолкнуть Гретхен, но было уже поздно. Он только смог сжать зубы, подавляя стон. Закрыв глаза, рухнул — неважно куда: в объятия или в пропасть.       Серое небо давило на веки изнутри. И Леви ему поддался. — Ты понимаешь, насколько это неправильно?       Леви в ужасе распахнул глаза, желая выкинуть из головы лицо друга, но на почему-то идеально гладком покрывале сидела Августа. Спина ровная как стрела, шея вытянута, будто она пыталась то-то разглядеть в окне.       Сердце ещё ускоренно билось из-за оргазма. Леви ненавидел себя. Сперма стекала по ладони Гретхен ему на лобковые волосы. Августа смотрела на это с таким потрясающе постным лицом, что хотелось помыться с пемзой. Августа наклонилась к его лицу и губами коснулась лба. — Я же сказала: уродец. опасно колючий дикий шиповник, который по старой легенде когда-то был розой одинокий терновник, раздирающий кожу ядовитый алый барбарис       С трупом-то всё понятно.       Труп и труп.       Не буйный и хорошо.       Человек в кресле волновал куда сильнее. Он уселся, отшвырнув на пол платье Гретхен, вытянул ноги и вздохнул так громко и красочно, словно всё живое и неживое в комнате должно было ощутить вину. Леви человека упрямо не замечал. Даже не смотрел в ту сторону, будто туман скрыл кресло. А Гретхен видела. Чёрный силуэт. Человек сидел и молчал.       Даже Гретхен не умела так молчать.       В этом человеке было что-то беспокойное, точно в присутствии его крысы должны сбегать с корабля. Тёмный силуэт множился и шёл тонкой полупрозрачной сетью по воздуху, точно звуковая волна. Человек смотрел на Гретхен, и в глазах его была вековая мировая печаль.       В комнате никого.       Леви знал это точно. Возможно, даже сам капрал валяется с выколотыми вороньём глазами где-то под Шиганшиной.       Губы Гретхен, целующие его шею, вернули реальность. В комнате только они вдвоём. Августа осталась в той поразительной Комнате в грёбаном нигде. Он покинул её… Чёрт.       Леви чуть приподнялся и, широко распахнув глаза, огляделся. Когда он вернулся в Трост? Как? Августа говорила, что задаст ему вопрос, но какой? Что это был за вопрос? Почему Леви ничего не помнил?       Гретхен вскочила на колени, кровать скрипнула под её тяжестью. Ладони обхватили лицо Леви, притягивая его к влажным губам. Поцелуй, один, второй. Леви вздрагивал как от ударов. Какой вопрос? Когда вернулся?..       Гретхен лизнула его по щеке, словно кошка, привлекающая внимание. Он дёрнулся в сторону — неловко, неумело, — упал на бок, как раненный. Что хотела спросить Августа? Зубы укусили мочку, горячий язык юркнул в ухо, и Леви втянул в лёгкие воздух, чувствуя, как твердеет член. — Подожди, блять.       Нет       Нет       Она села сверху, расставив ноги. От жара её плоти у Леви закружилась голова.       Почему он пришёл сюда? Разве капрал не обязан быть сейчас в штабе и помогать Ханджи? В его голове всё так перепутано, что он видел Эрвина и Августу одновременно, хотя их здесь не было. И совсем не помнил дороги к этому порогу.       А какой блять вопрос?       Дверца шкафа негромко скрипнула.       Леви хотел повернуться, но застыл с удивлённой маской на лице. Пальцы Гретхен сомкнулись на его шее. Кадык несколько раз дёрнулся и упал. Серые распахнутые глаза искали правила этой игры на её лице, но губы Гретхен только чуть приоткрылись. Большие пальцы сдавили трахею.       Он хотел её оттолкнуть. Сбросить с себя. Это было бы так легко. Но короткие ногти только царапнули простынь. Ему было противно от собственной слабости, от того, что эта боль в горле ему нравилась. Член больно упирался в мягкие половые губы. Дышать совсем нечем, глаза закатились так, что Леви видел, как мерцает на кончиках ресниц свет.       «Она меня убьёт»       Это не игра.       (Пожалуйста?)       Резко собравшись, он повалил её на кровать, а сам сел, жадно глотая ртом воздух. — С ума сошла?       Какое лицемерие.       Сам же едва не кончил.       Гретхен смотрела на свои раскрытые ладони, и в них падали крупные слёзы. — Мне было больно. (Давай повторим?)       Она в ужасе склонила голову, и, сидя на коленях, прижалась лбом к его животу. Леви механически запустил пальцы ей в волосы. Воздух холодил губы и тяжело опускался в лёгкие. — Тебе такое нравится? — указательный палец коснулся шейного позвонка. — Ты же ненавидела насилие. Или только по отношению к себе? — он сжал в кулаке её кудри. — Эй, ты слышишь?       Потянул её вверх, заставляя смотреть себе в глаза. Стекло, лёд, река. Уголки губ Гретхен печально опущены. В Леви врезалась кошмарная мысль и он, протянув вторую руку, схватил Гретхен за шею. Её пульс ровно ударялся об его ладонь. Чувство силы и власти. Жизнь под его руками. Нежная натянутая кожа, голубые вены, чуть вздёрнутая линия челюсти, стук сердца. Леви немного сдавил, разыскивая в пределах возбуждённого сознания хотя бы немного наслаждения, но внутри гремела жуткая тишина.       Он не хотел так.       Не хотел, на самом деле, грубо, резко, жестоко.       Не хотел касаться гранита.       Гретхен должна была вредничать, спорить с ним на тексте, гореть. Он бы несомненно опустил голову ей на плечо, хоть это и дурацкие нежности, переплёл бы с ней пальцы, выслушал бы (прочитал), что делать можно, а что нельзя.       Леви уверен, что если бы он сделал что-то для неё неправильное, она бы сразу же села, ни капли не стесняясь своей наготы, и написала бы ему огромную лекцию. Всегда учила его — с самой первой встречи. Наглая и вредная.       Совершенно никакая в его руках.       Пальцы сдавили шею. Глиняная мягкость снаружи и костяная твёрдость внутри. Сломалась бы с восхитительным громким хрустом. Леви разжал руку и резко впился в губы Гретхен поцелуем. Дать ей свой воздух, поделиться теплом. Обеими руками сдавил ей плечи. Необходимо отринуть все сомнения и продолжить, потому что иначе спасения не найти. Леви верил в это с ослепляющей уверенностью, будто человек, узревший чудо. Кровавая слеза на щеке Розы. Паломники, ползущие на коленях к ней, чтобы молить о здоровье. Леви всего лишь хотел почувствовать жизнь.       Разве этого недостаточно, блять, для того, чтобы целовать женщину?       Сумрачный гранит, внутри которого горячий оранжевый рассвет. Леви провёл языком по её губам. Гретхен откинула голову, позволяя ему поцеловать (поцеловать ли?) шею. Влажный чуть липкий след от мочки уха до ключицы. Зубы чуть поддели выпирающую косточку. Ладони стиснули груди, и Гретхен тихо застонала, чуть приоткрыв рот.       Чувствует, да?       Леви вздрогнул и прижался высунутым языком к соску. Вскинул доверчивый взгляд. На её лице возник еле уловимый кирпичный румянец, а в глазах что-то сверкнуло — призрачный блик на гребне волны, звезда, мелькнувшая среди облаков.       Нравится? Нравится?       Как невыносимо сложно с… Леви до боли зажмурил глаза. Он чуть было не подумал «с калекой». Отвратительно. — Вот поэтому она тебя и не любит, — засмеялся в голове чужой мужской голос.       Леви презирал себя за то, что согласился, кивнул. Признал. Она такая отрешённая, потому что просто ничего не чувствует. К нему. Кто бы вообще чувствовал? Он бегал от неё, как от чумы, ничего — вообще, блять, ни-че-го, не дал. Что она просила? Что? Свидание? Не смог, струсил, оттолкнул. Больше внимания? Нежности? Он даже не помнит. Настолько погрузился в омут своих терзаний, что даже сейчас прибежал к ней только, потому что это было нужно ему.       Она ведь много общалась с Эрвином, может, даже дружила. А он не позволил ей осознать случившееся, накинулся, как голодный кот. Животное, настоящее тупое животное.       Это он калека.       А она слишком наперекор всему живая, и даже вечное молчание в ней всегда казалось громким.       Леви хотел перевернуть песочные часы и заставить время пойти вспять. Но куда?.. В тот момент, когда пришёл к ней, кинулся к губам, точно зная, что обратной дороги нет? Или же в кабинет Эрвина… и сломать тому ноги? Сделать хоть что-то. Спасти. Сохранить. А может, лучше зайти так далеко насколько это вообще возможно и выжечь себя из этого мира? Заползти под кровать, чтобы Кенни, когда пришёл, никого в комнате не обнаружил.       Что может быть ужаснее, чем жалость к себе?       Леви внутренне засмеялся.       Живой и хорошо.       Провёл ладонью между её ног, собирая тёплую влагу. Средний палец задел горошинку клитора. Гретхен резко вся сжалась и отвернулась. — Посмотри на меня, — большой палец коснулся её подбородка. — Сейчас же.       Ладонь нетерпеливо, грубо натирала опухшие от возбуждения половые губы. Гретхен, тяжело вздохнув, смотрела на Леви, и он не мог отвести взгляда с её лица. Как она прекрасна. Невозможно. Приподнялся и оставил на губах короткий поцелуй.       Палец скользнул внутрь, собирая естественную смазку. Несмотря на внешний холод, она была восхитительно горячей внутри. От сердца отлегло. Губы Леви слабо дёрнулись. — Погоди, погоди…       Нетерпеливо уложил её на бок, пристроившись сзади. Рукой зафиксировал её голову на своём плече, а другой провёл по чуть раскрытому рту. Пальцы, словно в поиске звуков, коснулись языка. Указательный и средний обвели щёку. Костяшки стукнулись о зубы, вынуждая открыть рот шире. Резцы до крови царапнули кожу, и Леви чуть поморщился.       В комнате слишком тихо. Даже с улицы не доносилось ни звука. Только иногда где-то внизу капала вода, ударяясь о медный поддон. — Ты даже не представляешь, — прошептал Леви, с трудом контролируя хриплое дыхание, — как сильно я тебя хочу.       Гретхен, лёжа на боку, раздвинула ноги сильнее, и его рука заскользила по складкам. Слюна и кровь. Средний палец коснулся напряжённого отверстия и чуть надавил. Гретхен шумно втянула воздух. Леви потянул её выше, удобнее прижимая к груди. Обхватил рукой подбородок, вынуждая повернуть голову. Провёл языком по рту, задевая передние зубы. Серые глаза столкнулись с блестящим влажным взглядом. Её ресницы трепетали. — Останови меня.       Как наказание.       Сорваться с крючка.       Позволить ей выбрать в сантиметре от финала.       И сердце сошло с ума от паники.       Вдруг она действительно остановит?       Леви взволнованно изучал её лицо. Пальцы медленно блуждали по нежной коже бёдер. — Да? — спросил громко и ясно.       И она кивнула. Закрыла глаза.       Разрешила.       Он вошёл в неё сразу тремя пальцами, растягивая до боли. Гретхен напряглась, вскинув голову.       Она чувствовала его твёрдый влажный член, который упирался ей в ягодицы. Терпение заканчивалось. Хотелось, чтобы он скорее оказался в ней, и чтобы это было больно.       Чувство вины и желание грызли её, заставляя мечтать о быстром и страшном наказании. Эшафот за предательство. Порка за ложь. Гильотина за убийство Дороти Доурт.       Леви был обязан её задушить. Но он не понимал, не мог. Слишком хороший, чтобы стать палачом.       Она искала спасение в наказании от его рук, и любая боль была благословением.       Внизу живота неприятно тянуло. Шершавые пальцы Леви то водили по складкам, то опускались внутрь, доставляя немного дискомфорта.       Гретхен разозлилась за эту слабость. За то, что он спросил, за то, что был слеп, удивительно глуп. Изогнулась до хруста в спине и пнула ногой назад, ударяя Леви в голень.       Он замер. Сдавил пальцами шею Гретхен, удерживая её голову так, чтобы хорошо видеть лицо, и резко вошёл. Глаза Гретхен вмиг помутнели от слёз. — Ты этого хотела? — дыхание опалило ей кожу.       Шлепок о бёдра. — Этого?       Глаза в глаза.       Он вбивался в неё до самого конца. Ритмично. Быстро. — Не смей отворачиваться.       Ладонь жадно тёрла половые губы, а член входил внутрь с липким громким звуком. Дыхание Леви становилось сиплым.       Он лизнул её ухо и прошептал, задыхаясь: — Надо было уже давно выебать тебя. Чёрт.       Он убрал руку с её горла и прижал ладонь к лицу. Горячее дыхание из раскрытого рта. Зубы упрямо сомкнулись на мозолистых ладонях. Леви зашипел от боли и сделал несколько мощных толчков под оглушающий скрип кровати. — Раздвинь ноги чуть шире.       Указательный палец потёр покрасневший клитор, и Гретхен почти заскулила, выдыхая в его ладонь. — Да. Вот так хорошо.       Член заскользил по бёдрам сзади, и Леви аккуратно перевернул Гретхен на живот. Чуть перевёл дыхание, осматривая её ровную спину и бледные ягодицы.       Она лежала лицом вниз. Перед глазами только мелкий цветочный узор наволочки. Сердце лихорадочно билось от ожидания.       Леви выдернул из-под её головы подушку и положил ей под бёдра, чуть приподнимая. Коленом раздвинул ноги. Гретхен чуть покраснела, прекрасно понимая, в какой уязвимой и открытой позе находится.       Ладонь плавно очертила ягодицы и нырнула вниз. Мышцы сводило от желания снова ощутить внутри его член. Гретхен закусила губу, чтобы сдержать стон.       Леви чувствовал рукой влагу. Ему нравилось видеть, как сильно Гретхен его желает. Её рот мог быть запечатан, но тело никогда не обманет. То, как она двигала бёдрами, тёрлась о простынь, умоляя его войти в неё… сводило с ума.       Леви опустил руку на рыжую макушку. Ласково погладил шею.       Гретхен казалась немного напряжённой. Член лёг между ягодиц, и Леви, смотря на прозрачную смазку на кончике ярко-розовой головки, потянул пятернёй за кудри Гретхен, заставляя её выгнуть спину. Раз. Мягкое неторопливое проникновение. Два. Долгая пауза. Губы прижались к дрожащим лопаткам. Гретхен вытянула руки, хватаясь за решётку кровати. Три. Леви неспешно задвигался, то входя полностью, то почти вынимая член.       Скользко. Мокро. Горячо.       Раз. Два. Три.       Скрипела кровать.       Дыхание становилось всё громче.       Пальцы Гретхен сильнее стиснули железные прутья.       Леви ругнулся и, обхватив её за талию, резко приподнял. Она ахнула, сильнее насаживаясь на толстый член.       Гретхен чувствовала внутри жар. Она горела, как восковая свеча. Хотелось кричать, но звуки плавились по нёбу. Горячие волны накатывали одна за другой, вынуждая Гретхен сильнее раскрываться и алчнее желать Леви.       Она думала, что больше в принципе нельзя. Но с каждым толчком, с каждым его негромким стоном, понимала, что хочется ещё, ещё больше. Хотелось стать одним целым. Исчезнуть вместе со всеми тревогами. Раствориться в нём, как в кислоте. — Так лучше, да? — насмешливо выдохнул Леви, отдувая её прядь с лица.       Увеличивая темп, двигал бёдрами. Закинул голову, не в силах совладать с дыханием, раскрыл рот. Хрип.       В приступе безумия нашёл её губы. Поцелуй. Один. Второй. Глубоко протолкнул язык и, зная, что она начнёт задыхаться, не смог заставить себя остановиться.       Забрать себе каждый вздох.       Оставить на нежной шее ещё один засос.       Услышать её тяжёлое дыхание.       Заставить отдаться ему полностью.       Раскрыться словно цветок.       Владеть.       Обладать.       К чёрту все правила и свободы. Леви до истерической дрожи нравилось ощущение контроля и власти. Она была в эту долгую секунду полностью его. Нет ни богов, ни святых, ни жизни, ни смерти.       Только два тела. И это было так совершенно и прекрасно, что Леви почувствовал внутри облегчение.       Он зажмурился. Ещё пара толчков… По спине стекали капельки пота. Жарко и душно. Пахло чем-то сладким. Увеличивая скорость, он ощутил головокружение. Ещё мгновение… Блять.       Бляяяять.       Ледяные руки Августы обняли его голову сзади. — Ответь мне на вопрос.       Он задрожал от скорого оргазма. Бёдра двигались так быстро, что кровать чуть сошла с положенного места.       Вопрос прозвучит только сейчас.       Леви рассмеялся.       Смерть, или кем она там была, выждала лучший момент. — Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен?       Леви подавился сардоническим смехом. — Всё.       Какой откровенно тупой вопрос, когда она так сладко стонет под ним, а сердце лихорадочно стучит. — Всё.

Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен? Всё. Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен? Всё. Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен? Всё. Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен? Всё. Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен? Всё. Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен? Всё. Что ты готов отдать, чтобы спасти Гретхен? Всё.

      Ключ. Замок. Язык. Аминь.       Августа улыбнулась и, прикрыв золотистые глаза, исчезла. Леви, втянув с шумом раскалённый воздух, вынул член и обильно кончил Гретхен на спину. Выдохнул. Рухнул на бок совершенно лишённый сил.       Гретхен повернула к нему голову. Румяная. Глаза сверкали как драгоценные камни. Он впервые за сегодня увидел в ней что-то по-настоящему живое. Радостно притянул к себе и поцеловал влажный лоб. К губам прилипли рыжие волосы. Смешок. Гретхен протянула руку и погладила его по лицу. Это было лучше, чем секс, лучше, чем всё, что случилось. Лучше, чем жизнь.       Я отдам всё, уверенно подумал Леви, смотря в голубые глаза. — Тебе же совершенно нечего отдавать, — ехидно засмеялся чужой мужской голос.       Леви крепко обнял Гретхен и, до черноты зажмурившись, уткнулся лицом ей в плечо.       Она сомкнула руки на его спине, чуть царапнув кожу ногтями.       Взгляд упал на шкаф. Дверка была чуть-чуть приоткрыта, точно труп Дороти Доурт выглянул, чтобы подглядеть. Кресло скрипнуло. Гретхен закрыла глаза и погладила — наконец, наконец, — Леви по волосам. Он еле слышно выдохнул и, будто только сейчас, получив облегчение от тяжкой ноши, расслабился.       У человека в кресле, которого видела только Гретхен, из пустой глазницы потекла красная вода.