Quid pro quo

      До своего официального появления в документах секретных архивов Третьего Рейха, в сороковых, безымянный ещё Миллениум уже существовал несколько лет, как закрытый научно-исследовательский медицинский центр на базе воинского подразделения. С началом Второй Мировой, после капитуляции Польши, он был переведен под Варшаву, но у истоков своих базировался в глухом районе Австрии. Австрия, 1939 год.

***

      Собралась она быстро. Передала ключи Грациане, женщине из местных крестьян. Все те годы, что её семья жила в здешних краях, селяне снабжали их продуктами со своих наделов, продавали или выменивали на дичь. За домом обещали приглядывать. Оставлять поместье на чужих она не боялась, самое ценное было либо уже распродано, с целью выручить побольше денег, либо упаковано во вместительный дедов чемодан — тоже сам по себе ценность. Всё остальное, что многие сочли бы стоящими вещами, её уже не волновало.       Она надела свой лучший костюм. Любимый. Немного старомодного кроя, но ей это в нём так нравилось. По сути — скроенный под повседневность костюм для верховой езды: узкие брюки, удлиненный приталенный сюртук с высоким горлом. Создавался безупречно стройный силуэт, мать не могла налюбоваться на свою «тростиночку», когда костюм был только пошит. Рип не нашла в себе сил с ним расстаться, но на своё отражение старалась не смотреть, чтобы голос матери вновь не начинал звучать в её мыслях, порождая такую апатию и бессилие, что всё тело немело, наливаясь свинцовой тяжестью. Поэтому в зеркало она взглянула коротко, в умывальное, где видно было только лицо. Поправила тугую косу. Обычно она плела две, но в путешествии практичнее одна. Окинула последний раз взглядом комнаты, вернуться в которые планировала очень и очень не скоро, старательно гоня из головы назойливое «никогда», как в поэме того англичанина.       Стены гостиной на первом этаже были обшиты изнутри древесиной благородного пепельно-коричневого оттенка, и в целом в интерьерах дома преобладали натуральные цвета, серый, от бледного, известкового, до угольно-темного, бежевые, холодные коричневые тона. Простая обстановка, без излишеств, каждый предмет функционален, но любая мелочь носит отпечаток вкуса и характера своих хозяев. Сейчас уже многих вещей недоставало на их привычных местах, и комнаты напоминали монашеские кельи, но всё это прелестно подсвечивалось закатным солнцем раннего вечера, золотистым, с едва заметным розовым отливом. На стенах и на полу разлеглись неровные прямоугольники тёплого света и осколки лучей, отражённые от гладких поверхностей.       Это время дня и эту картину Рип любила больше всего, и каждое световое пятно оставалось словно выжженным в её памяти. Ходики тикали в гулкой тишине, и казалось, что их ритм тоже постепенно замедляется. От этого и этой тишины Рип ван Винкль и сама невольно затаивала дыхание. Она так и стояла бы оцепенев посреди зала, словно погрузившись в заколдованный сон, если б не явилась наконец Грациана с вежливо-скорбным лицом: как-никак молодая барышня покидает дом своих родителей, своих предков, осталась совсем одна, вот ведь, как жизнь-то повернулась. Рип поблагодарила её и обняла, вручила ключи, и они расцеловались. Нужно же проводить девочку по-человечески, тяжко уезжать вот так, в неизвестно куда, да еще и мать не перекрестит.       Рип перекинула через плечо ремень кейса, в котором хранился верный мушкет, и подняла с пола чемодан.       До железнодорожной станции добралась горной дорогой на грузовике. Погода стояла ясная, Рип сидела в кабине с водителем, мушкет с чемоданом погрузили в кузов, и это её нервировало. Она предпочла бы не выпускать свое оружие из виду.       Несколько часов пути по железной дороге, плюс одна пересадка с поезда на поезд, и Рип вышла на пустынной станции, принадлежащей крошечному городку Лобуш, о чем свидетельствовала аккуратная самодельная вывеска — доска с вручную нанесённым масляной краской названием. Вернее сказать, это городок принадлежал станции, поскольку не будь её, не было бы и его. Жилые улицы начинались в паре километров от перрона, к ним вела проселочная дорога через пашни. Сама станция: перрон и домик смотрителя, располагались практически в чистом поле. Ни нанять транспорт, ни доехать на попутном не представлялось возможным — Рип вышла тут одна. Ранним утром над полями стояла дымка от испаряющейся в лучах восходящего солнца росы. Когда, прогрохотав мимо, состав скрылся вдали, на окрестности опустилась умиротворённая сонная тишина.       У самой же Рип ван Винкль сна не было ни в одном глазу, хотя она и не спала уже почти сутки. Вместо этого охотница испытывала какой-то, как она сама считала, нездоровый, лихорадочный душевный подъём, свидетельствующий о том, что её телу и мозгу нужен отдых, но пока, для пользы дела, этот подъём был неплох. Он не даст ей расслабиться до тех пор, пока она сама не свалится от усталости, а это ожидалось ещё не скоро. Рип подтянула потуже ремни оружейного кейса, перехватывавшие её верхнюю часть тела, как портупея, чтобы футляр не болтался, и с чемоданом в руках бодро зашагала через поля в сторону просыпающегося городка.       Несмотря на всю свою решительность, к концу пути она капитально запыхалась и вспотела, сердце тяжело бухало в груди. Вдоль дороги появились первые дома. В письме, полученном ею двумя неделями ранее, был означен адрес в поселении Лобуш: «Хауптштрассе, 12». Оказавшись на месте, Рип поняла, что «штрассе» здесь скорее всего одна, и она как раз стоит прямо на ней. Другое дело — на домах не было никаких опознавательных знаков, ни нумерации, и Рип, отдышавшись, решила сама отсчитывать номера по обе стороны улицы.       В тех краях, которые она недавно покинула, день начинался с рассветом, а то и раньше. И их дом, в лучшие годы, и ближайшие поселения, едва свет уже трудились своим ежедневным трудом. Главная улица Лобуша этим утром оставалась пустынной, Рип не встретила ни одного человека, ни на улице, не мелькнул никто ни в окнах, ни за заборами, во дворах. Зато попалось несколько кошек, рыжих с белыми полосками и причудливой пятнистой окраски. Кошки были гладкие, откормленные. Охотятся, наверно, себе вволю на кротов да полёвок.

***

      Дом двенадцать, точнее тот, который она полагала таковым по своим подсчётам, оказался самым скучным зданием из тех, что Рип успела здесь разглядеть. Конторского типа строение, зеленоватые стены, пыльные окна, никаких признаков жизни. Пока Рип осматривалась вокруг, выбирая между этим домом и более приятным, кирпичным домиком на противоположной стороне улицы, дверь конторы открылась, и на высокое крыльцо вышел человек. Хотя вернее было бы сказать выбрался, потому что дверной проём был для него низок, и человеку пришлось изрядно пригнуться, чтобы пройти. Он не стал спускаться, остался на крыльце и закурил, уставившись на Рип из-под козырька кепи. Сквозь сигаретный дымок блеснули скрытые в тени глаза.       Его появление Рип сочла за удачу, тем более одет он был по-военному, а значит дом она определила правильно.       — Доброе утро! Подскажите, это двенадцатый дом, здесь нет указателей…? — в этой тишине её голос прозвучал гораздо выше и тоньше, чем ей хотелось бы. Офицер словно раздумывал, достойна ли она ответа или нет, а потом медленно, как во сне, покачал головой.       Рип это никак не удовлетворило. Она устала, у неё болели спина и руки от тяжёлой поклажи, и, откровенно говоря, она испытывала раздражение. Припомнив мысленно пару крепких словечек, она решила ещё раз попытать счастья разговорить этого курящего голема в форме. Рип опустила чемодан в пыль, смешанную со щебёнкой, достала из-за пазухи сложенное вчетверо письмо, встряхнула его, расправляя, и заговорила снова, обращаясь, как обращаются к детям или к иностранцам, плохо понимающим язык:       — Verzeihen Sie bitte! Может быть вы знаете, я ищу человека по фамилии Зееман? Герр Зееман? У меня его письмо, с приглашением прибыть сюда, «селение Лобуш, Хауптштрассе, 12, Верхняя Австрия»? — Рип воззрилась снизу-вверх, на крыльцо, терпеливо ожидая, когда смысл её слов дойдет до неохотливого собеседника.       Офицер жадно затянулся и выбросил папиросу за перила. Когда он поднял лицо, тень от козырька отступила, и Рип увидела, что он довольно молод, на загорелой коже щёк и на подбородке проступила едва заметная светлая щетина, глаза тоже светлые-светлые, как лёд, но взгляд их не был холоден, просто немного отстранённый, как взгляд пассажира из окна поезда дальнего следования.       Мужчина тем временем открыл дверь, но не входил, а придерживал её одной рукой, предлагая Рип зайти первой. Деваться было всё равно некуда, она преодолела ступени и поднырнула под его руку и под слишком низкую притолоку.       Она полагала, что за дверью окажется коридор или прихожая, но ничего подобного, вход на первый этаж видимо располагался с другой стороны, а перед Рип высилась ещё одна лестница. Стоптанные деревянные ступени вели на второй этаж двухэтажного здания. Сверху на площадке дверной проём уводил направо.       Рип форсировала пролёт, сзади хлопнула дверь, и её проводник, обогнав её, пошёл впереди. С лестницы вышли в крошечную, «два-на-полтора» прихожую, а сразу из неё, сквозь портал, лишённый дверей вообще, Рип попала, абсолютно не будучи к этому готовой, в просторную светлую комнату полную людей. Оживлённый разговор, слышимый до их с молчаливым офицером появления, разом стих, стало слышно, как муха колотится, дребезжа крылышками, в оконное стекло.       Комната напоминала сельский школьный класс. Сквозь покрытые разводами, плохо вымытые стёкла окон, без штор и гардин, в изобилии лился в помещение яркий утренний свет. Никакой мебели, кроме нескольких столов, стульев и пары скамеек не было, и это усиливало сходство с классной комнатой.       Справившись с волнением и начав наконец видеть перед собой, Рип с облегчением поняла, что людей тут не так уж много, всего человек шесть мужчин, включая того, кто её сюда привел. Она хотела было поздороваться, но язык пока слушаться не желал, и Рип в отчаянии предпочла промолчать, хотя молчание становилось уже неловким и неуместным.       Обстановку неожиданно разрядил пухлый белобрысый очкарик в накинутом на плечи светлом плаще. Одетый, в отличие от остальных, в гражданское, он сидел ближе всех к Рип, поэтому его она заметила в последнюю очередь. Он заголосил притворно-рассерженно, с интонациями на гласных порой срывающимися в лёгкую истерику.       — Гюнше! Я сколько раз вам говорил?! Нельзя безнаказанно похищать людей, просто потому, что вам кто-то приглянулся! Дождитесь же начала военных действий, будет вам раздолье! — он театрально пригрозил пальцем задвинувшемуся в угол столбообразному офицеру, а потом затараторил, обращаясь к ней, с широкой любезной улыбкой:       — Простите великодушно, фройляйн, откуда он вас утащил? Это багаж? Он снял вас с поезда?       — Бросьте, Макс! Девушка чёрт знает что про нас подумает, вы смущаете её! — еще один светлоглазый, скуластый офицер с квадратным подбородком возмутился вольным методам обращения белобрысого. Тот похоже искренне получал удовольствие от собственного голоса и от возможности свободно излагать все свои мысли. Остальные присутствующие наконец-то тоже справились с удивлением от её внезапного вторжения и включились в беседу.       — Как вы попали сюда, фройляйн? Вы кого-то ищете?       — Да, я… — Рип сделала над собой колоссальное усилие и продолжила уже более уверенно — …прибыла по приглашению от господина Зеемана, для собеседования и последующего зачисления в ряды экспериментального армейского подразделения. — по крайне мере теперь голос не звенел, охрип попросту от волнения, но она хотя бы не звучала, как опоздавшая на урок школьница.       — Во-от как! — мужчина, пенявший белобрысому на то, что тот смущает гостью, заметно воодушевился — Тогда вы попали по адресу. Благодарю вас, Ганс. — Это уже было адресовано молчаливому, вставшему в начале разговора у окна, позади всех, и не двинувшемуся с места с тех пор.       — Вы проходили где-нибудь службу до этого? — он вновь повернулся к Рип.       — Нет, я только…       — Зееман! — неуёмный Макс бесцеремонно прервал зарождающуюся беседу — Я должен ехать! Дела не ждут!       — Герр майор, — Зееман поднялся со своего места — вы покидаете нас слишком скоро! — дежурная учтивость, не более.       — Ничего не поделаешь. — майор ответил тем же — Еще навещу вас тут чуть позже. А с вами, фройляйн, — в полный рост он едва достигал Рип уровня подбородка — надеюсь свидеться уже очень скоро! Heil!       — Heil! — эхом прокатилось по комнате. Все присутствующие вскинули в салюте правые руки. Неподвижными остались только двое, Рип, оцепеневшая от неожиданности, и тот, кого Зееман назвал Гансом. Впрочем, этот сразу же направился к выходу. Майор, блеснув очками, оглядел комнату и, самодовольно улыбаясь, вышел следом за Гюнше.       Рип усадили в центре и отгородились от неё баррикадой из сдвинутых столов. «Как на допросе» мелькнуло у неё в голове. И все равно, с отбытием этого весельчака майора она почувствовала в оставшихся некоторое облегчение. Исчезли накал и нервозность, витавшие здесь в его присутствии.       — Итак, как ваше полное имя, фройляйн? — Зееман держался учтиво и дружелюбно. Остальных их разговор как будто не интересовал, трое переговаривались между собой, не глядя по сторонам, иногда негромко посмеивались.       — Елена Рикарда-Патриция фон Винкельхофер.       — Вы аристократка? Дворянка?       — Баронесса. До 1919.       — Любопытно! Вы сохранили приставку «фон»?       — Только как дань семейной традиции. По документам я Винкельхофер, без «фон». В обращении еще более краткая форма, «ван Винкль».       — «Ван»? Голландия?       — Да. Несколько поколений моих предков жили в Нидерландах, там «фон» немного видоизменилось.       Про себя Рип чувствовала, что этот экскурс для Зеемана скорее возможность собраться с мыслями, и она давала ему эту возможность, покладисто и неторопливо отвечая на все вопросы. В конце концов он произнес:       — Я помню нашу переписку с вами. Я упоминал уже, что это не просто батальон, не один из многих. Это экспериментальный батальон, и мы ищем…особенных солдат. В этом весь и смысл. Как далеко вы готовы зайти на службе нашей стране, нашему фюреру, Рейху…       Все перешёптывания в кабинете словно невзначай прекратились, воцарилось выжидательное молчание. Рип поняла, что вот он наступает, её «момент икс», к которому она готовилась с первого дня, с первого письма, с первой строчки, написанной ею самой в адрес секретариата командования в штабе города Лобуш. Нагнетаемое напряжение, на её взгляд, сильно превосходило ситуацию. С такими минами ей должны поднести не менее, чем контракт с дьяволом о продаже души, для незамедлительного подписания, и ничем иным, как её девственной кровью.       Она ответила без малейшего волнения, спокойным и ровным голосом, всё как репетировала десятки раз перед тем самым умывальным зеркалом, в своём покинутом поместье. Ответила, глядя прямо в глаза Зееману, в его прозрачные, как бутылочное дно, глаза, своими синими, как незабудки и как вода в горных озёрах её родных краев, и сам дьявол в этот момент не усомнился бы в её искренности:       — Я готова зайти так далеко, как потребует от меня долг перед моей родиной, моей страной.       — Ваш долг…может завести вас гораздо дальше, чем вы способны себе представить, фройляйн. — Зееман произнёс это очень медленно, словно ставя точку после каждого словосочетания. Рип в этот момент весьма ошибочно истолковала его сомнения, но о своей ошибке так и не узнала никогда.       Зееман сочувствовал этой девочке, этой маленькой гордой аристократке, которой и самой её собственная гордыня была невдомек. Гордыня, которая приведёт её однажды в самое пекло.       — Gut. — В повисшем молчании Зееман словно сбросил с себя некий груз и продолжил в более деловом тоне:       — Как я уже сказал, нам нужны необычные добровольцы. Необычные способности. Что вы умеете такого, что решили, будто эта служба для вас?       Рип обаятельно улыбнулась своей кривой усмешкой. Через несколько месяцев при такой улыбке у неё будут заметны удлинившиеся клыки, но интонации останутся прежними:       — Мои пули разят без промаха. Любую цель.

***

      Она осталась. И следующие недели провела в Лобуше, в закрытом военном госпитале. Над ней трудились человек пять врачей, сосредоточенных и немногословных. Ей назначили диету, высокобелковую и поднимающую гемоглобин. Из неё выкачали, как ей показалось, несколько литров крови для разных надобностей, всевозможные обследования проводились не по одному разу ради отслеживания динамики. Несмотря на здоровое питание и вынужденное безделье, Рип чувствовала себя измученной и утомлённой всем этим. Постепенно она поняла, что своей лаборатории в госпитале нет, либо есть, но недостаточно оборудованная, и образцы, взятые для анализа, отправлялись на исследование куда-то ещё.       Наконец, в один прекрасный день, к ней подошёл врач, который, по её прикидкам, «выпил» из неё больше всего крови, в сравнении с остальными, и велел завтра, в определённое время подойти «за документами». Рип спросила, что за документы, и что происходит, после чего врач воззрился на неё поверх марлевой повязки (в марле ходил весь персонал, Рип точно не помнила, видела ли она хоть раз их лица целиком, а не только выше переносицы) так, словно внезапно забыл, о чём они разговаривали, кто она такая, да и кто он сам тоже.       — Вас отправляют в центральный штаб, ван Винкль. Будьте готовы, не забудьте собрать вещи.       Ни о каком переводе она и не подозревала, но на следующий день, в оговоренный час, сидела на своей койке в палате, собранная и полностью одетая. Ждать не пришлось, местные служащие полностью оправдывали представление о немецкой пунктуальности. К ней зашли врач, медсестра с эмалированной кюветой в руках и двое в серой военной форме. Знаки различия она читать так и не научилась, поэтому их звания остались для Рип секретом.       Военные немного чересчур радушно приветствовали её, врач передал документы, упакованные в новенькую картонную папку, почему-то им, а не ей. Рип собралась было поднять этот вопрос, но врач её опередил, заявив, что у неё из курса осталась последняя инъекция, и потребовал оголить плечо. Рип пришлось снять сюртук и расстегнуть рубашку до белья, тогда она выпростала одну руку из рукава. Медсестра автоматически, профессионально и безболезненно, ввела ей вроде бы знакомый препарат из вроде бы знакомой ампулы, которую разломила на её глазах. Рип оделась и застегнулась. Офицеры шутливо поспорили за возможность помочь ей нести чемодан. Медсестра ушла, врач тоже сухо попрощался и вышел. Втроём они двинулись по больничным коридорам в поисках выхода. Мушкет Рип несла сама, на него никто не претендовал.       Когда дверь на улицу была уже в нескольких метрах от неё, Рип почувствовала первый толчок — словно пошатнулось здание, и пол заколебался. Рип раскинула руки в стороны, надеясь вернуть потерянное равновесие, но подземный толчок повторился вновь. Устоять ей помог только длинный кейс с мушкетом внутри, и она удивилась, что не слышит ни звона стекла от обрушившихся медицинских шкафов и полок, такой сильный толчок не мог их не уронить, ни встревоженных голосов остальных обитателей больнички. От третьей волны землетрясения Рип рухнула на колени, вокруг потемнело. В полной тишине колебались стены, здание грозилось сложиться, как карточный домик. Что-то сильно ударило её по голове, в висок, наверное, отвалился кусок штукатурки с потолка, решила Рип и вдруг увидела у себя перед носом мысок чьего-то сапога, сначала один, потом второй. От их созерцания её отвлек четвёртый, ещё более сильный шквал, подбросивший её тело и швырнувший обратно, об пол, и Рип ван Винкль потеряла сознание.       Пробуждение выдалось мучительным. Душило тошнотворное чувство тревоги, граничившее с паникой, заставлявшее сердце буквально выскакивать из груди. Наблюдавший за Рип мальчишка-адъютант, в песочного цвета форме гитлерюгенда, слышал, как она поначалу что-то отрывисто мычала сквозь плотно сжатые губы, потом, видимо уже приходя в сознание, принялась твердить слово «пули»: «пули-пули-пули», словно выдыхая или выплёвывая его в бреду. Такая форма бреда подростка не удивила, доверенную ему под наблюдение до пробуждения девицу доставили вместе с ружьищем длинной с него самого, и строго приказали держать свои ручонки подальше от «мускета». Шрёдингер не обиделся, оружие его не интересовало. Девица тоже. Она спала без сновидений, сознание было погружено в глухую темноту, как в душной камере, и только незадолго перед тем, как она пришла в себя, он уловил в ней следы параноидального сна про землетрясение и рассыпанные патроны, скатывающиеся в крупные щели прогнившего пола, в содрогающемся деревянном доме.