Quid pro quo

      В сорок первом Батальон перевели на новую базу, в Польшу. Сменяли шило на мыло, по мнению Ганса, но здесь был ближе фронт и сцена военных действий, которые в ближайшем будущем планировалось развернуть на востоке.       Батальон вновь занял здание опустевшего поместья. В особняке разместился офицерский состав, неподалёку на скорую руку были возведены казарменные корпуса для рядовых.       Главное здание не обладало таким количеством пристроек и рукавов, как их штаб в Австрии, поэтому места тут было значительно меньше. Доку с его лабораториями, операционными и камерами содержания «пациентов» пришлось занять подвалы, благо достаточно обширные. Не помогли ни рапорты, ни скандалы, ни продолжительное занудное ворчание.       Однако сейчас и основное здание, и казармы во дворе постепенно пустели.       Их отправляли по горячим точкам — немногочисленный рядовой состав «немёртвых» под руководством кого-либо из офицеров. На помощь действующим войскам на передовой. Майор хотел опробовать их в настоящему бою. Как только набралось достаточное количество удачных подопытных Эйвондейла, Монтана решил включиться в войну и оценить их возможности. На будущее.       Для Ганса ничто из происходящего не было в новинку, он прошёл и Первую мировую. Тревожился он в основном за Рип. Она хоть и насмотрелась за два года подготовки на всякое, судя по поведению тихо впадала в панику. Её чрезмерную эмоциональность ничто не смогло превозмочь, она оставалась верна себе. Сначала переживала потом действовала. Из-за несвоевременных переживаний качество действий и результата закономерно снижалось. Нет бы после понервничать, сделал дело — рыдай смело. Но у Рип Ван Винкль любые решительные действия сопровождались кратковременным психозом.       И всё же она оставалась одним из лучших и успешных творений, вышедших из-под скальпеля Нейпьера. Док ею по праву гордился. Она обрела физическую силу и ловкость, перестала спотыкаться о собственные длинные конечности; она ловила пули на лету, и не только собственные, волшебные, даже мелкий калибр. Регенерация на высоком уровне, в том числе у неё восстановилось ослабленное зрение. Правда с очками Рип так расстаться и не захотела, попросила заменить линзы на обычные стёклышки. И это всё при том условии, что она не охотилась и не пила свежую кровь, только донорскую, тщательно подобранную Нейпьером, для которого состав крови играл большее значение, чем физическое её состояние, поэтому вампирке иногда доставались омерзительные (но питательные, оберштурмфюрер, это не обсуждается, это необходимость!), только что размороженные сгустки.       Дата выступления её подразделения была уже назначена. Сам Ганс пока никуда не собирался, будучи личным адъютантом майора, отправиться мог только вслед за ним. Рип ходила замкнутая и подавленная. Накануне отбытия у них с Монтаной состоялся личный разговор. Неизвестно, что он сказал ей, но явно не слова поддержки — ван Винкль вышла серая лицом, даже для неживого уже существа.       О смерти Ганс не задумывался, ни о её, ни о своей. Это не та война, в которой их убьют, он хорошо это понимал. Никто на Восточном фронте не стреляет серебром и не носит в подсумке заточенные осиновые колья.

***

      Она явилась незадолго до полуночи, одетая почему-то в парадную форму. То ли не успела переодеться, то ли забыла, потому что мысли были заняты совсем другим. Вошла и сразу кинулась к нему, не дав запереть дверь, горячо и сбивчиво зашептала в ухо:       — Ганс, я прошу тебя…хотела попросить тебя, Ганс. Я решила! Я хочу этого с тобой. Сегодня, Ганс, сейчас… Пожалуйста…       Что должно твориться с вампиром, чтобы его дыхание так обжигало? Или это у вервольфа кровь бросилась к лицу от её слов?       Капитан в душе весьма красноречиво выругался. Неужели?! И долго решаться пришлось? Сколько дней она ходила, обдумывая этот визит? Или это спонтанное паническое проявление?       — Ганс? — Рип уже близко-близко к нему, заглядывает в глаза, как грешник в окна храма, и, опустив ресницы, тянется губами к его губам, так что Ганс чувствует её дыхание, и тонкие, артистичные пальцы касаются его волос…       Ну уж нет! Оставь свои вампирские замашки для неопытных новобранцев, Волшебный Стрелок!       Капитан отстранил её резче, чем собирался, и сам же удержал от падения, ухватив за плечи.       Не то чтобы он не ожидал какого-нибудь такого выпада с её стороны, но всё же старался об этом не думать, авось пронесёт, и ему не придётся в очередной раз «вправлять мозги» импульсивной охотнице. Рип Ван Винкль утверждала, что его присутствие помогает ей успокоиться, собраться, сконцентрироваться, даже пули более послушны. Это, конечно, не более чем домысел, своим оружием она владела виртуозно, навредить ей мог только собственный упаднический настрой. Пусть так, Ганс всё равно приходил на тренировочный полигон, и на присягу, на смотры, построения…это мелочи, он и в ад пошёл бы с ней, если в его присутствии пекло было бы к ней милосерднее.       И до сегодняшнего дня Ганс Гюнше надеялся только, что она не попросит его о том, в чём ему будет очень сложно ей отказать, потому что их желания в таком случае совпали бы, но заводить такого рода отношения в высшей степени неразумно. С Рип, Ганс понял это уже давно и смирился, с ней не существует полутонов. Если она отдавала себя, она отдавала себя всю, как отдала Миллениуму, хотя ей по-прежнему думалось, что это её решение, во благо её будущего и памяти её семьи. Но семьи у неё уже нет. Как и будущего. И самой себя тоже у неё нет, она скончалась тогда на цинковом столе, в люминесцентном чистилище Нейпьера, в Верхней Австрии. Теперь она принадлежит Монтане, что бы она там себе не воображала. И если они минуют этот последний оплот здравого смысла, задача для них обоих ещё усложнится. Ганс не хотел никаких привязанностей, а Рип и так слишком глубоко влезла ему под кожу, как же он это упустил! Ей с самого начала было здесь не место, а теперь она прижалась к нему в его тесной спальне, и оттолкнуть её сейчас, значит оторвать ещё один изрядный кусок от своей и так потрёпанной души. Кусок чего-то важного и жизнеспособного, выросшего внезапно за два года поверх нечувствительной ткани застарелых рубцов.       Ганс сверлил взглядом пол, борясь с собой.       Её тихий голос, позвавший его по имени, напомнил, что он продолжает сжимать её плечи, и там наверняка, уже точно останутся синяки. Симметричные, по пять продолговатых отпечатков на каждой руке. Рип пыталась что-то сказать, но Ганс не дал ей договорить — запечатал губы указательным пальцем, остановив на полуслове, и медленно, неторопливо, давая шанс передумать, принялся расстёгивать её мундир. Сам он уже собирался спать, поэтому позднюю гостью встретил босиком и в одних галифе.       Его взгляд отслеживал каждую преодолённую пуговицу, словно помогая рукам.       Неизвестно, чего ожидала Рип, но от её решимости похоже не осталось и следа, она взирала на Капитана влажными синими очами, тщетно ловя ответный взгляд.       Покончив с мундиром, Ганс лишь мельком взглянул ей в лицо и принялся за рубашку. Его хладнокровие тоже таяло с каждой петелькой, с каждым сантиметром её кожи, открывающимся в вырезе горловины. Рип стояла, прикусив губу, боясь шелохнуться, боясь спугнуть желаемое и боясь приблизить теперь уже неизбежное. Замерла в настоящем моменте, где её замедленное сердцебиение постепенно разгонялось. Острый верхний клык, доставлявший ей всегда столько неудобств, уже пустил по подбородку струйку крови, но Рип этого не замечала.       Ганс закончил с рубашкой, как с последним рубежом перед битвой, но под ней обнаружилась тонкая шелковая сорочка в качестве нижнего белья. Корсетных изделий Рип Ван Винкль не носила. Не нуждалась. Под топом, из распахнувшейся рубашки, отчетливо проступили силуэты её сосков.       Гюнше поднял глаза — девушка стояла по стойке смирно, словно ожидая приговора. Она не передумала.       «Ну и дура!» подумал Ганс с отчаянием и притянул её к себе, выцарапывая из-за пояса брюк эту дурацкую шелковую тряпку, рукой забираясь спереди вверх по животу, сзади жадной пятернёй обнимая за поясницу.       Он стащил с плеч охотницы рубашку и китель, отшвырнул в сторону. Майка на тонких бретелях затрещала, разрываемая со спины, и, кожа к коже, они прильнули друг к другу. Её тело горело, точно она подхватила от оборотня его вечный лихорадочный жар.       Брюки вместе с бельём легко соскользнули с худых бёдер. Рип запуталась было в штанинах, но Ганс ликвидировал эту заминку и опустил её, обнаженную, на кровать.

***

      Рип неловко тянет на себя простыни, но Ганс забирает ткань из её ослабевших пальцев и увлекает в долгий поцелуй, вытягиваясь рядом на узкой койке.       Его рука начинает своё неспешное путешествие вниз по её телу. Гладит по щеке, задевая ушную раковину, кончики пальцев прослеживают контур лица до подбородка. Потом шея, длинная, тонкая, такая беззащитная, что челюсти сводит. Звериное нутро рвётся сомкнуть зубы на ней, ощутить, как легко хрустнут размозжённые позвонки, пасть наполнится густой, текучей, сытной кровью, и вместе с кровью зверь проглотит и чью-то жизнь, выскользнувшую через порванную трахею…       Во рту разом пересыхает от желания, язык немеет, и Ганс жмурится, смиряя инстинкты. Он сжимает пальцы на её горле, не сильно и не надолго, лишь ощутить тяжёлый ток крови в артериях, и скользит рукой ниже, минуя острые, торчащие ключицы. Замирает, едва касаясь груди, напряжённый сосок щекочет чувствительную впадинку на ладони. Ещё немного… Ладонь сменяется жёсткими, огрубевшими подушечками пальцев, сминающими нежную плоть. Капитану нравится, как от этого кожа девушки покрывается мурашками.       Но это ещё не пункт назначения, рука устремляется вниз, по шелковистому боку, по животу, до трогательных подвздошных косточек, заходит за спину, оглаживая полушария её ягодиц, бедро с обратной стороны, до самого сгиба колена, и снова бедро, и живот, и ниже…       Дыхание сбивается, Ганс медлит, боясь причинить боль, и зная, что боль неизбежна, без боли не будет и удовольствия. Она готова и хочет этого — её тело говорит само за себя, источая вязкую влагу, покрывающую теперь и его пальцы. Когда они проскальзывают внутрь, Рип напрягается вся рядом с ним, как натянутая тетива, и тихо стонет в плену их обоюдного поцелуя. Тела покрыты испариной, сквозь повлажневшие ресницы кажется, что в самой комнате висит туман, и руки Рип скользят по его плечам, когда она хватается за них, ноет и хнычет жалобно, и пытается укусить его, и себя.       Ганс убирает пальцы и заставляет её перевернуться на живот. Рип подчиняется точно во сне. Ганс подпихивает снизу под её бедра единственную имеющуюся подушку и на доли секунды замирает, любуясь её выгнутой спиной и приподнятыми ягодицами. Рип, заливаясь краской, прячет лицо в сгибах локтей. Капитан, не желая тянуть, входит резко, одним толчком, заполняя её собой и зажимая ей рот.       Как он не берёгся, она все-таки прокусывает ему ладонь до крови, присасывается и впивается, и мечется теперь под ним, между болью от проникновения и наслаждением от горячей, пьянящей, нечеловеческой крови во рту. Она стала потрясающе сильна. Не ровня ему конечно, но это распаляет ещё сильнее. Ганс отбирает у неё кровоточащую ладонь и сам слизывает собственную кровь, обильно смешивая её со слюной, другой рукой меж лопаток вдавливая вампиршу в матрас. Она рычит, как озлобленная кошка, скулит, и меж сжатых зубов у неё кровь брызжет на простыни.       Капитан обхватывает её поперёк тела, сгребает в охапку, прижимаясь, накрывая собой, и движется в ней снова, и снова, пока рычание и сдавленные вскрики, не сменяются на будоражащие стоны. Каждый такой стон едва не лишает Ганса рассудка, и тогда он утыкается лицом ей в шею, туда, где налипли мокрые от пота, чёрные пряди, и изо всех сил стискивает зубы, чтобы по животному не вцепиться в её плоть.       Удовольствие сворачивается, стягивается внутри горячим, тугим жгутом, от глотки до гениталий, но Ганс хочет, чтобы она тоже испытала, чтобы это не осталось в качестве «жертвы» или «опыта», только не так. Он знает, первый раз редко приносит удовольствие женщинам, поэтому выходит из неё, переворачивает на спину, заставляя раскинуть в стороны бёдра, и широко и влажно проводит по ней языком, слизывая кровь и смешанные секреции их тел. Рип ахает тоненько в изумлении и вцепляется ему в волосы, то ли отталкивая, то ли прижимая ближе к себе. Ганс погружает в неё пальцы, лаская снаружи языком, и внутри неё они скользят, грубые, гибкие и неумолимые.       Рип ван Винкль извивается на постели, вскидывая бёдра, комкая простыни. Язык и пальцы гауптмана движутся в единой гармонии с её вскриками и стонами, и, раньше, чем она сама, Ганс улавливает момент, как конвульсивно дрожа, начинают сокращаться её гладкие мышцы. Он вырывается тогда из стискивающих объятий её колен и цепких рук, молниеносно подтягивается вверх и входит в неё, поймав на нарастающей волне удовольствия. Несколькими ритмичными движениями бёдер подталкивает её выше, и ближе, и наконец свет меркнет и в его собственных глазах. Оргазм прошивает его тело, как пулемётная очередь, и долго пульсирует под веками концентрическими вспышками красного и белого света…       Ему не хочется покидать её тело, ему не хочется покидать её никогда, а хочется, чтобы это мгновение растянулось на вечность. Чтобы они вечно лежали так, мокрые и вздрагивающие, в первозданном космосе, и не было бы больше никого и ничего.       Но звёзды блекнут, светает, и вместо утреннего неба, как ему было почудилось, Ганс Гюнше видит над собой потолок с пожелтевшей побелкой, освещённый тусклым ночником, единственным свидетелем произошедшего.       Ганс пугается поначалу, что как-то нечаянно сильно поранил Рип. Вокруг слишком много следов крови, и губы её тоже перепачканы в крови — Рип кусала себя и кусала его. Матрас разрезан в двух местах, точнее разорван самим Гансом, когда он на пике потерял контроль над звероформой. «Хорошо хоть не обнял её в тот момент» думает Ганс. Иначе кожа и мышцы вампирши сейчас свисали бы лоскутами, и регенерация затянулась бы надолго, даже многократно ускоренная чипом.

***

— Герр майор рассказывал, что многие используют чудовищ для достижения власти и влияния, богатства. Их используют и лидеры многих стран, и короли преступного мира, теневое правительство и просто влиятельные богачи. И что в наших силах положить этому конец, если мы объединимся.       Спустя пятьдесят с лишним лет Рип ван Винкль уже отлично понимает, насколько она не преуспела по части предсказания последствий принятых ею решений.       Далёкий сорок четвёртый для существа, близкого к бессмертию, кажется не менее реальным, чем вчерашний вечер.       Они спешно покидали базу под Варшавой после вторжения этого дьявола-дворецкого (или дворецкого Дьявола?). И того, другого. Сама Рип позорно отделалась разбитым носом, но именно тогда ей начало казаться, что все обещания Монтаны начинают сбываться: он дал ей возможности и указал на достойную цель, и предложил способ достижения. Долгий, многолетний, трудоёмкий. К тому же, их своеобразный договор всё ещё не был закрыт. Сам майор ещё не получил того, чего желал, а она, Рип, была винтиком в механизме его устремлений. Однако у неё появилась цель, и флаг стал не столь важен. Носферату прекрасная мишень для волшебных пуль.       Осталось тридцать шесть часов. Печёт солнце сквозь зонтичный тент, тикает будильник, кричат чайки. Рип сидит в апатичном полусне, аккуратно вдыхая иссушенный, солоноватый воздух. Даром, что они в открытом океане, из-за враждебного к ней дневного светила всё вокруг кажется обезвоженным, как в пустыне. Рип ван Винкль дремлет с открытыми глазами, настраиваясь на ожидание, вспоминая людей и события из далёкого прошлого.       Она уже давно не вела мысленных диалогов с близкими, как бывало ранее. Поначалу она делилась всем происходящим, адресуя свои рассказы дяде, когда нужен был совет, или поддержка, или похвала. Когда требовалось принять решение, взвесить все за и против, Рип обращалась к матери, и в споре с самой собой рождалась истина. Постепенно родственники вытеснились из её круга мысленного общения. Одно время, на их место заступил Ганс Гюнше. Она излагала, он молчал, но тревоги рассеивались, сомнения прояснялись. Капитан не обладал даром внушения, насколько она знала. Мог иногда прочесть мысли или «заглянуть в душу», но не стремился к этому, позволяя ей самой выбирать, чем поделиться, а что утаить.       Сегодня все те, с кем порою пребывали её думы, внезапно выстроились перед ней в колеблющемся мареве отражённых от водных масс лучей. Ганса тут не было. Рип в полудрёме облизнула губы, попробовала языком остроту клыков. В груди томно заныло от воспоминаний о его объятиях. Он не явился к ней сейчас в миражах прошлого потому лишь, что всё ещё присутствовал в настоящем. Он был всё ещё жив, где-то там, somewhere, beyond the sea. Не занятый ничем ум легко подхватил мотивчик, и Рип замурлыкала «somewhere» одними губами. В плане музыки и музыкальных композиций она часто проявляла лояльность.       Близкие возникали перед ней в окружении солнечных зайчиков, мелькали в бликах стёкол очков. Казалось она так редко видела солнце, что это галлюцинации.       Её родные умирали молодыми. Она старше сейчас каждого из них. Опытнее. Но стрелки её нравственного компаса по-прежнему направлены на них. К полюсу их суждений, их ценностей. Вот только за годы службы Миллениуму в тени незадачливой баронессы и легкомысленной охотницы выросла некая третья, злокачественная сущность. Стойкая, кровожадная, бездушная и бесстрашная. Без этой сущности не было бы этих десятков лет. Или без них не было бы её? Но именно её больше всего палит солнце, и она прячется, скукожившись, под зонтом, в то время, как Елена фон Винкельхофер прощается с семьёй.       На глазах вдруг выступают слёзы, мелкие и жгучие, как кислота, словно на солнце лопнули линзы очков и вонзились разом осколками. Всё лицо Волшебного Стрелка кривится, по-детски вздрагивают губы.       — Простите… — она шепчет сквозь вязкий, солёный осадок во рту.

***

      В раздутом брюхе дирижабля, этой исполинской воздухоплавающей рыбины, набитом сейчас откровенной мертвечиной, всегда царит гул. Даже когда он пуст и безлюден, и спит своим тревожным техногенным сном, похожим на смерть, овевающие баллон воздушные потоки рождают глухие, протяжённые шорохи, словно чудовище вздыхает и ворчит во сне, и любое движение внутри отзывается долгим эхом.       Сейчас, однако, этот гул порождён не только лишь ветром. Он густо сбит из рокота работающих двигателей, басовитого воя воздушных масс, вспарываемых на своём пути тяжёлой конструкцией аппарата, шума трудящейся не покладая рук команды, пилотирующей аэростат и рёва пламени на полыхающем авианосце за много миль отсюда, посреди океана. И всё это акустическое многообразие в сумме своей даёт абсолютную тишину, как спектр из семи цветов преломляется в белый. Тишину не оглушительную, а наоборот, тесную, удушающую, тупую, липкую, как трясина. Тишину такую, что хочется воткнуть себе спицу в ухо, лишь бы это прекратилось. И как спица барабанную перепонку, эту тишину пронзают тонкие, визгливые крики и звуки плача.       Здесь вообще-то полно народу. Вся тысяча скрупулёзно выстроена в два квадрата, поротно. И майор. И Нейпьер, и Зорин. Из оставшихся. Все они здесь, на киносеансе прямиком из преисподней. Но он здесь один. Словно его накрыло в одночасье тем хитроумным, непроницаемым стеклянным колпаком, что Док разработал для Монтаны. Он здесь один, и конечно же, единственная, кто может пробиться сквозь модифицированное стекло, это Волшебный Стрелок. Её пулям всё нипочем. Одна из них, как раз сейчас, лежит в его перчатке, в середине ладони, там, где линия судьбы пересекает линию ума.       Ганс Гюнше — вервольф. Могучий, сильный зверь, в теле сильного человека. И он невольно выбирает сейчас промежутки в сердцебиении, чтобы вздохнуть. Раз за разом раздувающееся от крови сердце почему-то мешает легким выполнять свою работу. Ганс чувствует, как немеет лицо и покрывается омерзительной испариной, потому что кровь отхлынула враз, сердце вобрало её в себя, всосало жадным, ненасытным глотком и замерло, тщась удержать в себе этот непомерный объём. И, не справившись, резко выплюнуло из своей полости дальше по венам, артериям и капиллярам. И так раз за разом. Казалось бы, от этих ударов всё тело должно содрогаться, но он неподвижен. Его огромное, мощное сердце бьётся сейчас вдвойне. Потому что её (сердце) уже пробито тупорылым стволом мушкета. (Жаль, её семья не оставила ей оружия понадёжнее. У мелких австрийских аристократов не нашлось в запасе тысячелетнего Носферату, как у британцев Хеллсингов.) Дуло наполняется кровью, и не будь там и так все залито ею, было бы заметно, как тонкими ниточками кровь сочится через стыки деталей. Вся грудная клетка переломана, разворочена, всё, она не может дышать, только выхаркивает бордовые сгустки, и рот оборотня против воли наполняется алчной слюной.       Она всё ещё жива только лишь потому, что уже давным-давно мертва. Её посмертная недожизнь так накрепко вцепилась в это скудное, анемичное тело, что не желает никак покидать останки и перетекает вместе с кровью и духом в иной сосуд, по воле иного хозяина, поглощенная по праву превосходства. Мощнейший, сакральный, практически сексуальный акт овладения, присвоения, обладания. Он берет её, и это одновременно невинно и порочно, как первородный грех.       И Рип ван Винкль настолько прекрасна сейчас, что недалека кажется от совершенства. Столь прекрасна в глазах Капитана она была до этого лишь дважды: в день первой их встречи, когда мерцал ещё в ней упрямым, ровным светом пульс человеческой жизни, и в первую их ночь.       Ганс не вскидывает руку в привычном жесте римского салюта перед лицом её смерти. В правой перчатке серебряная пуля плавит ему кожу, понемногу въедаясь в плоть. Она уже глубоко вошла в ладонь, и позже он вынет её зубами из образовавшегося ложа, но эта рана, прижжённая серебром, так и не успеет зарубцеваться.       Осталось недолго.

***

      Над Городом занимается серенький, блеклый рассвет. Пробивается, как росток через асфальтовую корку на оживлённой трассе. Он упрям и безрассуден в своём наивном намерении рассеять тьму, ставшую здесь этой ночью плотнее и материальнее, чем стены зданий. Вековые крепости ныне крошились в пыль, и на освободившемся месте, встраиваясь в разломы, как вирус в спираль ДНК, воздвигались их демонические двойники из уплотнившейся, напитанной болью, кровью и страхом, субстанции смерти. Она подобно нефти растеклась из трёх лопнувших над Лондоном пробирок-дирижаблей, и теперь ею пропитан каждый камень. Сам воздух заражен, и хрупкие первые лучи солнца, брезгливо ощупывающие руины, уже не в силах исцелить этих ран.       Гауптман незрим во мраке коридора, как часть самой машины, зловещий призрак приникшей к мостовой, разлагающейся туши цепеллина.       Две женщины поднимаются ему навстречу по трапу. Они ещё далеко, у входа в этот тлеющий, смертоносный улей, но чуткий вервольф ощущает их сквозь стены, сквозь загустевшую до машинного масла, токсичную темноту. Он готов спорить, им тоже щекочет нервы его присутствие, как в глубоком кошмаре невидимая и неведомая опасность сковывает всё тело, липкий холод взбирается по шее к затылку, и ты не можешь ни бежать, ни кричать, ни проснуться…       Их атакуют недобитые фрики Нейпьера, но эти две отмахиваются от них, как от назойливых слепней в жару, оставляя позади кровавую кашу по полу и стенам. Туда и дорога этим бесполезным ублюдкам, так думает Капитан.       Та, которая ещё человек, пусть отправляется к Монтане, это её, кажется, он хотел видеть. Вторая, вампирша, пришла за ним самим.       Они что-то говорят, обе настолько оглушённые пережитым, что слышат сейчас похоже только себя и друг друга. Перенесённые утраты и страх перед ещё грядущими заставляют их цепляться одна за другую, если не телесно, то мысленно, как детей, заблудившихся в чаще.       Ганс пытается что-то понять из их слов, но потом вспоминает, насколько это всё неважно, и перестаёт вслушиваться. Их голоса больше не напоминают ему человеческую речь. Ему бы разъяриться перед боем, но, как назло, он не чувствует ничего похожего на гнев. В голове назойливый, высокий голос вдохновенно напевает отрывки из оперы («Mein Sohn, nur Mut! Wer Gott vertraut, baut gut!..) словно он нечаянно перехватил радиопередачу.       Она останавливается перед ним, как перед указателем. Ему неважно. Он чувствует, как через неё хлещет неудержимо эта река. Безумная, бурлящая река жизни. Как во все органы чувств шибает её запах. Едкий, горький, полынный, запах осенней гари, будоражащий запах че-ло-ве-ка. Его, как плотный домашний чёрный хлеб, можно нарезать толстыми ломтями, этот безумный запах, и Ганс, чтобы сохранить рассудок, не смотрит ей в глаза. Глядит мимо, за плечо последней Хеллсинг, где её слуга-вампирша собирается с силами. Рип, будучи человеком, пахла совсем иначе. Свечным воском, ладаном и луговыми цветами, разнотравьем. Точно в церкви распахнуты окна в летних сумерках, и ветер тянет благовонный дым над полем.       Хозяйка вампира уходит, и с её приспешницей они теперь могут поговорить на понятном и хорошо знакомом обоим языке.       Ганс чует в ней надлом, свежую, ещё кровоточащую рану, такую, что горло и нёбо невольно дергаются в судороге чужой истерики. Ганс торопливо выскребает себя из чужого сознания, яркого, острого, безжалостного до отчаяния, напоминающего пропасть, заполненную колотым стеклом. Каждая рваная острая грань жаждет крови, жаждет мести, впору залюбоваться. Прав был тот солдат, она и впрямь редкая женщина.       И Капитан закрывается, блокирует, задраивает люки. Хватит с него сочувствия. Её любимый теперь навеки с ней, внутри неё. Вервольф почуял его в её сознании, почуял его ревностный гнев на вторжение чужака. Дракулина начала собирать свою кровавую армию, и этот француз её первый доброволец.       Серас рывком подхватывает с пола свои тяжелые орудия.

***

      В его силах длить это сражение столько, сколько он захочет. Вот только он не хочет. Дракулина не так проста. Её тело, отброшенное ударами, крушит перекрытия, ломает арматуру и остаётся невредимым. Оно выталкивает пули, а она даже не замечает этого в пылу схватки. И всё же наступает момент, когда она готова сдаться.       Нет, так дело не пойдет. Где ты, солдат удачи? Давай же, взбодри её, заставь её подняться!       Ганс убирает со своего пути обрушившиеся опоры, точно тонкие деревца, расчищая место для дальнейших действий. И чутко вслушивается в окружающее пространство, как паук сторожащий свою паутину, пока не обнаруживает появление третьего. Да, он здесь. Отчетливо тянет сигаретным дымом, но этот запах нематериален, существует лишь в сознании вампирши.       Она вновь готова к бою, готова пытаться его убить. Это хорошо, потому что сам он как раз думает, что сейчас подходящий момент. Жаль расставаться с пулей, даже ненадолго, но Ганс утешает себя, что его противница не настолько же глупа, чтобы не понять. Да и, если что, её наёмник ей подскажет.       Дробинка взлетает в воздух прямо у неё перед носом. Шарик из чистого серебра, мягкий металл, прошедший через века, точно вчера был отлит. Вампир такое ни с чем не спутает. Девчонка ловит дробь рукой, затянутой в перчатку…

***

      Последний выдох покидает его тело через сквозную дыру в груди, где вместо сердца теперь серебряная сфера, и язычки синего пламени вокруг вдруг оборачиваются туманной прохладой.       В его широкую, надёжную ладонь ложится тонкая, нервная кисть Рип ван Винкль. Охотница болтает какую-то ерунду, мол вампиры не могут пересекать водные пространства, но Ганс, как всегда, не желает тратить слова, убеждая её в том, что ручей шириной метров десять и глубиной, в лучшем случае, по пояс, это не тот случай.       Они переправляются. Он вброд, она сидя у него на плечах, и её длинные босые ноги узкими ступнями погружаются в воду. Рип прижимает к груди ботинки и поношенную шинель. Ганс видит своё отражение в потоке, яркое и чёткое, в нимбе звёзд и лунного света, и быстро отводит взгляд, испытав внезапно страх, невиданный им даже на полях сражений. Потом это проходит, и Ганс идет вперед, ощупывая пальцами ног песчаное дно.       Их встречает отлогий, гостеприимный берег. Ганс хочет было обернуться, но Рип отвлекает его, цепляясь за руку, пихает в обувь мокрые стопы, теряя равновесие, и Ганс передумывает смотреть назад.       Ночь застыла над равниной, и звёзды не движутся. Тёмное небо плоско, как потолок детской, когда в доме гасят свет, и гулко как свод храма.       Рип решает идти босиком и вешает на шею ботинки со связанными шнурками, и тогда Ганс замечает, что при ней больше нет мушкета.