Quid pro quo

      Тот момент, когда Рип пропала из служебных корпусов, Ганс благополучно пропустил. Он видел её не каждый день, но три-четыре раза в неделю она ему где-нибудь да попадалась.       Дни в их закрытой части были похожи один на другой, сливались в единую вереницу: те же разговоры, те же лица, те же комнаты. Гансу Гюнше, на протяжении практически всей своей жизни просто сменявшему один вооружённый конфликт на другой, нахождение в зонах боевых действий тоже порой казалось однообразным, но он всё равно предпочёл бы это штабной работе.       Окончательно отсутствие Ван Винкль Капитан обнаружил примерно день на седьмой, когда не увидел её на построении, и сам был удивлён, насколько болезненно кольнуло его это внезапное озарение. Надеяться увидеть её «в живых» более не стоило. Гансу, как нарочно, вспомнилось её пение в том лесочке. Он обнял её тогда, и она была тёплая. Продрогшая немного от ночной свежести, но тёплая, как будто он обнял солнечный луч. Когда она вернётся (если вернётся), если Нейпьер справится с операцией, и её тело справится с чипом, солнечного луча в ней уже не будет.       Результат её пребывания в руках Дока интересовал Капитана гораздо сильнее, чем он даже сам был готов себе признаться. Но, как назло, не находилось даже близко подходящего повода наведаться в вотчину их «безумного профессора». Одно дело — забраться после отбоя в архив, покопаться в бумажках, совсем другое: операционные-боксы-изоляторы-инкубаторы-камеры-палаты, секретность, стерильность…       В мысли Монтаны Ганс решил не соваться, а головы остальных, потенциально осведомлённых, перешерстил до мелочей, насколько позволял его талант телепата, распустил по нитке, как старый свитер. У Шрёдингера нашлась, вроде бы ничем не подкреплённая, убежденность в их, Капитана и Ван Винкль, пылкой влюбленности. Дальше в сознание вездесущего адъютанта Ганс не полез, опасаясь быть замеченным. Один раз он оказался в достаточной близости от самого Нейпьера, чтобы попытаться копнуть там, и обнаружил, что подопечные в сознании Дока существуют не в качестве отдельных персон, не говоря уже про личность, а в качестве проведённых вмешательств, и исключительно в узкоспециальной медицинской терминологии. Гюнше враз запутался в этих имплантациях, экстирпациях, ампутациях, прочих «-циях» и внутренне порадовался, что, ранее хотя бы из чувства такта, а теперь и из отвращения, не вторгался в мысли своих сослуживцев.       Он бросил попытки выяснить что-то про Рип, и тогда она сама возникла перед ним в том же скучном переходе, что и в день её прибытия в штаб. Неживая, но невредимая.       Со дня, а точнее ночи, их прогулки по окрестностям прошло уже больше полутора месяцев. Ганс думал об этом с иронией, приправленной долей скепсиса — уж не дни ли ты взялся считать, гауптштурмфюрер?       Едва завидев его в пустынном коридоре, Рип ван Винкль сразу прибавила шагу навстречу. Ганс с лёгкой неприязнью отметил, как по-новому она двигается. Не так-то просто заметить, но среди торопливых шагов у неё теперь вклинивались конвульсивные рывки, которые сложно было описать. Она словно по льду проскальзывала часть пути, только со скоростью гораздо большей, чем у любого конькобежца — не научилась ещё управлять тем, что приобрела.       Рип остановилась перед ним и остановила его, положив ладонь ему на грудь.       — Ганс!       Он не стал противиться её ладони. Не хотел ощутить столь возросшую силу у существа, которое недавно ещё мог переломить пополам, как сухую ветку.       Сейчас она улыбалась. Азартно, но немного скованно, возможно из-за изменившихся зубов. Никак не могла решить, идёт ей или нет. Она не стала красивее, вопреки распространенному мнению, что внешность человека преображается после инициации. Или это касается только людей, ставших вампирами «естественным путем», после укуса другого вампира? В любом случае, Капитану человеком Рип ван Винкль нравилась больше.       — Ганс! — её голос вернул его к действительности, а Рип вдруг шагнула ближе и, встав на цыпочки, порывисто прижалась губами к его губам.       Гансу стоило большого труда сдержать рефлексы и не оттолкнуть её — обычно с благими намерениями к нему так резко никто не кидался. А мгновение спустя Рип Ван Винкль отстранилась сама, с ещё более широкой улыбкой. Неловкость и некоторая невзаимность поцелуя ничуть её не смутили.       — Я благодарна тебе, Ганс! Мне было страшно в тот момент, и ты меня поддержал. Гораздо больше, чем ты думаешь. Благодаря тебе я ощутила…надежду.       Было видно — она могла бы продолжить, но передумала перегружать свою благодарность словами. Её ладонь соскользнула с лацкана его шинели, и Рип поворачивалась, чтобы уйти (хотя до этого вообще-то шла в другую сторону). Капитан ей этого не позволил. Поймал за плечо, развернул к себе, немного резко, не рассчитав усилия, и поцеловал уже сам, настоящим поцелуем.       Их губы встретились на вдохе, его язык беспрепятственно скользнул ей в рот, и Ганс сразу же порезался об острые молодые клыки, брызнула кровь. По всему телу новообращённой вампирки промчалась крупная дрожь. Рип вжалась в Ганса, цепляясь, как утопающий за спасательный круг, и Капитан с удивлением услышал, как трещит воротник его форменной одежды.       Эти компрачикосы не кормили её до сих пор, или что?       Рип явно в первый раз пробовала на вкус живую кровь, и потому до конца не отдавала себе отчета в своих действиях. Но сам по себе поцелуй с примесью разыгравшейся вампирьей магии был просто великолепен, прерывать его не хотелось. Ганс наслаждался её порывом, пусть и порождённым отчасти неиссякаемым голодом, который будет теперь преследовать вампиршу всю её так называемую жизнь.       Раны оборотней обильно кровоточат и быстро заживают. Его порез, к тому же так усердно зализанный, затянулся мгновенно.       Когда у обоих закончилось дыхание, Ганс бережно погладил девушку по щеке, привлекая внимание. Рип Ван Винкль, отчаянно покрасневшая, вновь отстранилась. Она всё ещё подрагивала изредка и явно не знала, куда прятать глаза. Едва освободив рукав от его разжавшихся пальцев, Рип развернулась и стремительно умчалась прочь, сверкнув напоследок глазами, испуганно и виновато.

***

      Майор и Эйвондейл беседовали.       В таких случаях гауптман Ганс Гюнше старался всецело присутствовать в помещении, не отвлекаясь на посторонние размышления. Потому что именно на таких аудиенциях проскальзывала самая важная и интересная информация касательно их общего настоящего и будущего, которая ещё не скоро может дойти до остальных членов подразделения. А может и вовсе не дойти. Гюнше ценили и доверяли за его немногословность.       Темы здесь поднимались самые разные, и Капитан стойко выслушивал их все, как радиосводку.       Нейпьер говорил торопливо и нервно, словно перманентно находился в шаге от срыва. При разговоре обильно жестикулировал и частенько хрустел суставами своих паучьих пальцев в отчаянии донести до медицински абсолютно неподкованного Максимилиана, что же всё-таки идёт не так в его трудоёмкой работе.       А Монтана всегда словно пребывал на каком-то бесконечном светском рауте (со шнапсом и куртизанками). Речь его изобиловала шутками и остротами. Тем не менее и шизофреник-майор, и невротик-врач прекрасно могли договориться и понимали друг друга с полуслова.       В те дни, когда Рип ван Винкль отсутствовала в его поле зрения, Ганс невольно ещё внимательнее вслушивался в эти, нечастые в общем-то, беседы полководца и хирурга. Но на интересующую его тему в те разы не было сказано ни слова. Это могло быть и добрым знаком и дурным. В лучшем случае всё идёт по плану, и до достижения конечного результата обсуждать тут нечего. В худшем Елена Рип ван Винкль мертва или изуродована, операция прошла неудачно, и, в терминах Нейпьера, она является теперь «биоматериалом, непригодным для дальнейшего проведения эксперимента». Её имя будет занесено в бесконечный реестр, включённый в отчетность и отправленный в архив, досье (без фотографии, фотография так и хранилась в его, гауптмана Ганса, внутреннем кармане шинели) будет из архива изъято и уничтожено, а сама она, если всё ещё сохраняет признаки жизни, будет умерщвлена. Мёртвое тело вероятно будет отдано на растерзание другим, более (хотя скорее менее) удачливым участникам многочисленных и разнообразных опытов Дока. Вот такое безотходное производство.       — Пришёл ответ от спецов по оружию. — докладывал Нейпьер — они всё разобрали, собрали-перебрали, изготовили несколько высококлассных копий, одна кстати у нас — не отличишь, ей-богу, даже царапины совпадают, вязь, тот же сорт древесины, к сожалению того же возраста не нашли, но тут уж увольте!       — И что же, каков результат?       — А никаков, герр Майор! Никаков! У нас есть теперь одно волшебное ружье и три бесполезных однозарядных детских пугалки для ворон!       — Эйвондейл, я вас предупреждал! — невзирая на эмоции Нейпьера, майор выглядел, как довольный победитель выгодного пари. — Я вас предупреждал, но вы почему-то решили пойти по этому долгому и заведомо ложному пути. Ну что ж… А каковы результаты на практике?       — На практике девчонка безошибочно отличила оригинал от копий, в стрельбе показала блестящий результат. Феноменально… — Док явно выдохся от этой беседы — Но остальной состав просто поднял нас на смех с этими пушками!       — Не девчонка, док. Она больше не девчонка. Обер-лейтенант Рип Ван Винкль. — насмешливо поправил Монтана. — И я понимаю их веселье! Ты же слышал её историю? Или нет? Где протокол её собеседования?       — Так вот, как раз-таки девчонка! И не было протокола, собеседование было без протокола!       — Это упущение! С самого начала было ясно, что мушкет здесь ни при чём. Дело либо в пулях, либо в ней самой! Что, кстати, пули?       — Она не даёт! — Нейпьер на взводе почти кричал.       — Я вам сочувствую, Док! — Монтана, хлопнув ладонью по столу, расхохотался собственной шутке — Не расстраивайтесь, я слышал сердце фройляйн уже не свободно, c'est la vie. Но что же пули?       Гансу не нужно было смотреть в их сторону, чтобы ощутить, как на краткую долю секунды взгляд майора мазнул его по затылку. Наверное, караульные донесли той ночью. Да и в журнале на посту все записывается.       — Обер-лейтенант Рип ван Винкль отказалась предоставить для исследований комплект патронов находящийся в её личном владении. — От слов майора бледнокожий Нейпьер покрылся неровными красными пятнами.       — Нам нужны пули, Эйвондейл. — Майор чуть резковато опустил бокал с остатками вина на стол. Оно перехлестнулось через край, и несколько капель впитались в крахмальную скатерть. — Хотя бы одна. Пожалуйста.

***

      Для Рип ван Винкль изготовили гроб. Мерки снимали вероятно, когда она была без сознания после операции. По крайней мере этого она не помнила.       Обыкновенный гроб, без прикрас, но добротный и оборудованный изнутри так, чтобы в нем можно было спать. Односпальная кровать тоже никуда не делась, гроб поставили рядом с ней. Теперь в крохотной комнатушке ютилось три, с позволения сказать, предмета мебели: комод, кровать и гроб. И еще громоздкий чемодан. Все эти изделия принадлежали разным эпохам и никак между собой не сочетались. Комод был явно из цельного массива и занимал своё место ещё до появления в поместье солдат. В нём, веком ранее, возможно хранила своё нехитрое платье служанка какого-нибудь богатого аристократа. Железная кровать с панцирной сеткой — практичная надёжность недавних лет, и гроб — сооружение вне времени.       Рип, присутствовавшая неоднократно на похоронах, в том числе и своих ближайших родственников, никак не могла свыкнуться с таким соседством. Гроб принесли не предупредив заранее. Она просто зашла в свою комнату как-то вечером, перед отбоем, и в ужасе выскочила обратно. Потом, конечно, вернулась. Гроб оказался пуст в плане обитателей и на вид комфортно устелен. Если слово «комфортно» тут вообще применимо. Рип вознегодовала, потом разрыдалась, больше от гнева, потом попыталась утолкать гроб под кровать, чтоб не мешал. Для этого кровать пришлось приподнимать, но с её теперешними физическими возможностями для Рип это труда не составило. Однако оказалось, что спать в кровати над гробом тяжело психологически. Пришлось доставать обратно, и теперь он с немым укором стоял подле её традиционного ночного ложа.       Вообще-то Нейпьер предупреждал. Говорил, что спать желательно будет во гробе. Про эффективность ещё что-то. Однако стоило Рип Ван Винкль лечь вовнутрь, даже не прикрывая крышку на петлях, как её начинало мучить удушье, клаустрофобия и Бог знает какие ещё фобии, но спать в ящике было невозможно.       Потому и в этот вечер Рип, с привычным чувством вины, улеглась в скрипучую, но такую удобную и безопасную кровать. Устраиваясь, по обыкновению засунула руку под подушку и неожиданно нащупала там клочок бумаги. В том, что утром его не было она не сомневалась. Она вообще могла по порядку перечислить все вещи, хранившиеся в её комнате, и писчей бумаги в этом списке не было в принципе. Некому, не о чем и некуда было писать.       В темноте Рип достала сложенный вдвое обрывок листа, оторванный с угла, и без труда разобрала темновым зрением вампира всего несколько слов на немецком: «Passen Sie auf ihre Munition auf». «Береги патроны».       Красивый почерк. Буквы чуть заострённые, но в меру, не как частокол, длинные «хвостики» h, f, t, никаких кудрей и завитков, но линии изящные и сбалансированные.       В том, что это почерк Гюнше, Рип не усомнилась, и о чём он пишет тоже гадать не пришлось.       Вещи она по-прежнему хранила в чемодане, комод так и стоял пустым. Сейчас распахнув чемодан Рип принялась рыться в своих немногочисленных пожитках, пока не отыскала среди них небольшой кожаный кисет с пулями. Вытряхнула их на ладонь, обжигаясь серебром, потом ссыпала на простыни. Семь, ни больше, ни меньше. Рип тщательно осмотрела каждую, выискивая возможную подделку, но нет, пока это были все её пули, хорошо знакомые, родные, матово поблёскивающие сквозь многовековую сеть мельчайших царапин и насечек. Их вид успокаивал и тревожил одновременно. «Береги патроны».       Рип собрала пули по одной обратно в мешочек, затянула шнурок и связала его концы вместе двойным узлом. Получилась петля, и Рип повесила кисет с пулями на шею, спрятав его под сорочку. Так стало немного спокойнее. Она вновь улеглась под одеяло и задумалась о загадочном Капитане, Гансе Гюнше.

***

      Нежность. Вот что он испытывал к этой девочке. Это нежность. Не новое в общем-то чувство для вервольфа, но Ганс Гюнше признался себе, что гораздо чаще испытывал сие, казалось бы, сугубо человеческое проявление, находясь в облике волка. И носило оно каждый раз несколько искажённый, даже извращённый характер. К лисе, убитой им в лугах, он тоже испытывал нежность.       Человеческая же нежность оставалась для Капитана полустёртым воспоминанием из детства, настолько далёким, подобно звёздам, чей свет виден на земле, когда сами они уже давно сгорели. Ганс не был уверен ни в своём детстве, ни в том чувстве, которое плыло к нему из глубин памяти. Сейчас Ганс пытался отмахнуться от него, как от помехи, нарушающей течение его повседневности, но Рип Ван Винкль неизменно выступала катализатором, выводящим Капитана из душевного равновесия.       Порой, когда командование собирало их всех вместе с какой-либо целью, у Ганса традиционно появлялось достаточно свободного времени, которое в тот момент было посвящено планированию, или информационным сводкам, или ещё чему-нибудь, о чём он и так узнавал одним из первых, и что уже не было для него новостью. Он застывал безмолвно за правым плечом майора и погружался в свои ощущения, не забыв, тем не менее, тщательно расставить сигналы тревоги по границам нервной системы, на случай экстренной необходимости вернуться к реальности. Закончив эти профилактические мероприятия, Ганс Гюнше принимался раз за разом пересчитывать веснушки на носу Рип Ван Винкль, благо в полумраке его зрение было столь же остро, как и при свете, а в тени козырька было незаметно, куда устремлен его взгляд. Порой он наблюдал, как лейтенант исподтишка вертится в кресле на скучном собрании, или, если кресла не было, просто переминается с ноги на ногу, в надежде, что никто не обнаружит её нетерпения.       Пару раз она ловила его взгляд, однажды озорно подмигнула, блеснув ухмылкой, видно была в хорошем настроении. Ганс не ответил, но и глаз не отвёл. И не был уверен, заметила ли она, как дрогнул в тени ворота уголок его губ — намек на улыбку.       Её запах Капитан теперь знал отлично и безошибочно отличал. Он надолго въелся в одежду там, где Рип коснулась его во время их спонтанного поцелуя в галерее. И потому Ганс сразу понял, что не один, выйдя на прогулку очередной лунной ночью.       В облике волка он немного запутался в её мотивах, зачем она шла за ним. Запах вампира в целом настораживал, но вампир был знакомый, запах был «плохой», но «хороший», и волка-Ганса это мимолётно смущало. Его так же немного интересовало, поняла ли она, что он узнал её. Она ведь теперь в конце концов тоже не человек, со всеми вытекающими.       Они шли вместе, но порознь. К её привычному запаху примешивался теперь едкий животный фактор — запах вампира в силе, в поре, вампира, чувствующего себя, как вампир. Он ещё усилился и видоизменился бы, если бы Рип вдоволь напилась свежей крови, заиграл бы в полную. А пока это был просто сдержанный моноаромат какой-то молекулы. Хотя и он менялся и колебался, видимо в зависимости от настроения. В сфере эмоций Рип ван Винкль не претерпела скольких бы то ни было перемен после смены человеческой жизни на вампирью нежизнь. Как была человек-настроение, так и осталась. Человек-Ганс внутри волка-Ганса удручённо вздохнул от этой мысли.       Волк остановил свой бег и обернулся в ту сторону, в которой полагал её присутствие. Рип внезапно возникла перед ним, в полный рост, на расстоянии, чуть превышающем длину его прыжка.       Волк опустил голову, затряс пушистой белой гривой, взлохматив слипшуюся от росы шерсть, и Ганс, человек-Ганс, тоже поднялся в полный рост, оправляя полы шинели.       Она встала в сырой низинке, среди кочек и густой спутанной травы, перемежающейся островками осоки. Едва не по щиколотку в воде. Её ботинки погрузились почти полностью, до самых завязок, но она улыбалась. Безумной улыбкой, широкой и невесёлой, точно лунатик, пойманный на коньке крыши. Ганс услышал, как с чавканьем Рип вытаскивает из вязкой земли сначала одну свою ступню, делает шаг, потом вытягивает вторую — ещё шаг, и направляется к нему. Стремительно мчатся облака по небу, и её лицо то скрывается в непроглядной тени, то высвечивается до матовой белизны гипсового слепка. Рип ван Винкль приближается, и в ботинках у неё хлюпает, словно она только что восстала из могилы, размытой дождем.       Верховой ветер прогнал наконец очередную группу облаков, и луна ровно озарила все вокруг. Рип тоже преобразилась в этом жидком молочном освещении. Ганс Гюнше снова увидел перед собой лишь девушку в промокшей обуви. Она выставила щитом раскрытые ладони, демонстрируя безоружность:       — Я просто хотела поговорить!       Выслушивать её, постепенно погружаясь в топкую почву, последнее, чего хотелось Капитану этим вечером, поэтому он развернулся и мотнул головой, совсем по-собачьи, в жесте приглашающим следовать за ним.

***

      — Это ты оставил записку? — Рип догнала его и немного опередила, чтобы заглянуть в лицо. Ганс только щурился на луну, не кивая ни да, ни нет.       Под ногами становилось суше, они поднимались на взгорок. Миновали сосновый лесок без подлеска. К тонким, вытянутым стволам сосен кое-где жались пахучие кусты можжевельника. Вышли к реке, из которой и вытекал ручеёк, создававший всю эту сырость в низине. Берег реки предстал невысоким обрывом, сама речка оказалась узкой и неглубокой, а противоположный берег выходил из воды полого и устремлялся в равнину, простиравшуюся в обе стороны сколько хватало глаз. Пейзаж нарушали лишь редкие, малозаметные всхолмья и отдельно стоящие деревца. Дальше идти можно было только вдоль берега, но Капитан, по виду, продолжать путь не собирался.       Рип, осмотревшись, неожиданно ощутила поразительное чувство спокойствия и безопасности. Открывшийся простор словно манил её перебраться через речушку и двинуться вперёд, по этой равнине, в бесконечной пешей прогулке забыть обо всём, что тяготило, вновь почувствовать свою собственную жизнь в своих руках.       Когда Капитан обнял её, не сказав ни слова, той ночью в лесу, она ощутила надежду. Надежду на то, что не всё заканчивается со смертью, и что тот опыт, на который она соглашается, не так губителен и страшен, как вопиет её душа, что в принципе ничто не заканчивается, жизнь продолжается, она будет жить, пусть не хлебом, а кровью, но будет жить. И жизнь эта будет иметь смысл. Тот смысл, которым Рип захочет её наделить, а не тот, который позволит реализовать хрупкое и недолговечное человеческое тело. Такое же схожее чувство надежды, покоя и воодушевления рождалось в ней при взгляде на эту долину и тёмный насыщенной, бархатной синевой горизонт.       Рип ван Винкль обернулась на своего спутника. Он, верно не единожды бывавший тут, уже расположился на траве и ожидал, когда она насытится открывшимся видом. Рип подошла ближе и уселась рядом на подсушенную ветром на открытой местности траву. Потом заговорила, но как показалось Гюнше совсем не о том, о чём собиралась изначально.       — Дело не в мушкете или пулях. В них конечно тоже, но ими управляю я. Тут как бы…три компонента. Два исполнительных и один пусковой. Я — пусковой.       Ганс старался сохранять безразличие, заранее зная, что ничего обнадёживающего ему услышать не придётся, но, к его удивлению, перед ним открывалась совсем иная Рип Ван Винкль, чем та, что он наблюдал до этого. Более спокойная, зрелая, рассудительная. Целостная, словно ступила с зыбкой почвы на хорошо знакомую, надёжную тропу. Наверное оттого, что говорила она о давно свершившихся вещах, и голос её звучал иначе.       — Моя семья. Ты знаешь, из какой я семьи? Кто были мои родители? — ответ ей не требовался, она ответила сама — Охотниками они были. Ван Винкль, некогда огромный клан. Только охотились не на оленей в местных предгорьях, а на всякую нечисть.       Его удивление могли выдать лишь метнувшиеся в её сторону зрачки, но Рип так и смотрела вдаль, за реку.       — И вампиры им встречались, упыри. Оборотни, судя по рассказам, тоже, но не в последнее столетие. Иногда просто опасные животные. Но людей мы не убивали. Мы не наёмники, мы охотники.       Ганс внутренне был уверен, что никого крупнее куропатки Рип ван Винкль в жизни не победила, но это «мы» звучало так весомо и с такой уверенностью… Похоже семья, где бы она сейчас ни была, имела для девушки огромное значение.       Рип говорила немного мечтательно и размеренно, словно зачитывала энциклопедию:       — Мушкет — это реликвия нашей семьи, о нём существует фамильная легенда. Наш далекий предок получил оружие и пули в дар от некоей демонической сущности. Пули разили без промаха любую цель, какую бы ни избрал их первый владелец, имя которого ныне утрачено. На нём, однако, волшебство и закончилось. А семейное дело осталось. И жило до недавнего времени.       Она едва слышно вздохнула и продолжила выкладывать информацию, которую Гюнше в своё время хотел найти в досье.       — Я не помню сколько мне было, когда погиб мой отец, и практически не помню его самого. От семьи осталось всего трое человек, мать, я и дядя — брат моей матери. — Рип не выглядела печальной, просто констатировала то, с чем давно смирилась.       — Мама хотела всё это прекратить. Мы жили в глуши, она мечтала перебраться в столицу, чтобы я занималась музыкой. У меня абсолютный слух, мать хотела, чтобы я пела, играла на фортепьяно, на скрипке, на чём угодно. Никакого оружия. Ничего из этого ей воплотить не удалось.       Дядя хотел продолжать дело семьи. После смерти отца, он стал как одержимый, бредил фамильной честью и преемственностью поколений. Брался по-прежнему за любую работу, уезжал, пропадал подолгу, что мы не знали, жив ли. Потом возвращался. Мать его жалела и злилась. К тому же в одиночку всё это тяжело, у него развилось пристрастие к зельям, зависимость.       Ганс шевельнулся рядом с ней, Рип продолжила после паузы:       — Зелья — это разные сборы, экстракции, порошки, влияющие на тело и сознание. Помогают, когда нужны обострённые чувства или физическая сила. Что-то мы готовили сами, даже меня ещё учили, что-то смешивали нам аптекари. К сожалению, часто это вызывает привыкание. — Рип помолчала ещё.       — Дядя учил меня стрелять. Тайком от матери, разумеется. Мы уходили в горы, якобы на охоту, возвращались с добычей. Он меня обучал понемногу хитростям нашего охотничьего дела, и на зверьё, и на прочих. Раз уж я оставалась последняя в роду. По началу было видно, что он разочарован: я не слишком ловкая, не воинственная, неуклюжая, об собственные ноги спотыкаюсь. Но потом его мнение поменялось, хотя я думала, что это его безумие из-за препаратов.       Однажды он взял с собой этот мушкет. Мы с матерью посмеялись, все ведь знали, что он неисправен, из него ещё ни одна пуля не вылетела, а подходили к нему в нашем арсенале только эти, серебряные, уж больно он древний. Дядя волновался, аж трясся весь. Велел мне заряжать, показал, как целиться. Я помню тот первый выстрел, я держала мушкет, дядя держал меня, мы стреляли в дерево. Мушкет я не удержала, поэтому промазала, и в ту секунду увидела удиравшую от звука выстрела косулю. Даже меньше чем секунда, это были доли секунд, на скорости мысли. Косуля упала от моей пули, которая была выпущена совсем в другую сторону. Дядя торжествовал. Он сказал, я молодец и умница! Отличный стрелок! Просто волшебный стрелок. — эти слова Рип ван Винкль произнесла со смесью горечи и гордости.       Гансу не пришлось долго осмысливать услышанное. Все его ранние предположения подтвердились, оставался только один вопрос, что она забыла у Монтаны? Стреляла бы своих монстров в европейской глухомани, прогоняла бы нечисть порошками, ритуалами. Судя по рассказу, даже оставшись одним воином в поле, её дядька без работы не сидел. Рип то ли уловила его вопрос, то ли сама почувствовала недосказанность, или просто решила идти до конца в этом монологе:       — Потом дядя погиб. — коротко и сухо, без подробностей — Мама тоже. Погибла. Трагическая случайность. — а вот голосок-то и дрогнул — А я поняла, что не смогу уже никогда жить другой жизнью, той которой хотела мне мать. Не перееду в большой город, не займусь пением. Я единственная за много столетий управляюсь с мушкетом, практически ставшим символом нашей семьи и нашей борьбы, он даже на гербе у нас изображён. Моё будущее предопределено. И ещё я поняла, что волшебных пуль недостаточно. Люди слабы. Нам нечего противопоставить таким, как ты, например. Чтобы воевать с монстрами, надо самому быть монстром, иначе никак. Чтобы сохранить остатки самоуважения и фамильной чести я пошла на эту сделку. Quid pro quo. Я служу майору до тех пор, пока я нужна, и получаю взамен возможности и способности, превосходящие человеческие.       В наступившей тишине Ганс смотрел на зеркальную гладь воды, на отражение звёзд и дымчатых облачков, точно вышитых по густо-синему атласу неба. Внешне он был спокоен, как всегда, и более — нарочито расслаблен. Потому что на самом деле ему хотелось обругать её с досады. Или даже ударить. Или убить. Потому что события, прекратящие её существование, пусть в этой увечной, субвитальной форме, просто вопрос времени. И ему невыносимо было думать, в каком отвратительном виде окончательная гибель может обрушиться на неё. Никакого quid pro quo с Монтаной не реально и быть не может. Всем им, участникам этого величайшего эксперимента, предстояло быть перемолотыми между жерновами его железной воли, упорства и интеллекта. Ганс понял это давным-давно и сам выбрал себе место в партере, но девушка явно не сознавала, на что идёт.       Ганс смотрит на звезды, на воду, на облака и на луну, на макушки сосен и на крошечные водовороты в потоке ручья, в сотый и тысячный раз усмиряя свой гнев, своё отчаяние от невозможности изменить ни свою жизнь, ни, теперь уже ставшую ему небезразличной, её.       Рип своими сухими холодными пальцами касается его руки, обманчиво безмятежно лежащей на траве. Их взгляды встречаются, и она видит вдруг, как серо-голубые, прозрачные глаза Капитана меняются, становясь желтыми, как разом увеличивается радужка, заполняя собой всю видимую часть глазного яблока. Черты лица искажаются в мимолётной судороге, и в следующую секунду огромный зверь прыгает, толкая её мощными лапами, вышибая дух, и они клубком катятся по земле. Её тело болтается, как безвольный манекен, как тряпичная кукла, и когда эта круговерть заканчивается, Рип ван Винкль уже едва может дышать. Когтистая волчья лапа, величиной со всю её грудную клетку, неумолимо давит сверху. Под одеждой тонкая, мёртвая кожа вампирши скользит по рёбрам от этого давления, рёбра гнуться внутрь, грозя сломаться и взрыхлить внутренности обломками костей, затопить бедной кислородом, тёмной кровью. Рип видит всё это сквозь ускользающее сознание, как на слайде в луче проектора, как в одной из операционных Нейпьера, и её глаза, которые никак уже не закрыть и не сфокусировать, наполняются слезами. Она силится вдохнуть, но всё зря, как если бы её накрыло лавиной. Беспощадная лапа зверя выжимает последний воздух из слипающихся легких, и в этом предгибельном выдохе слышится хриплое, свистящее, едва различимое «Ганс».       Лапа меняется в человеческую руку, рука сжимается в кулак, сминая лацканы черной униформы.       Рип не двигается ровно до того момента, пока природный насос её лёгких не вбирает в себя достаточное количество воздуха, расправляя альвеолы. Первый полноценный выдох переходит в рыдания. Рип сворачивается клубком и плачет, захлёбываясь, как не плакала даже в детстве, как не плакала, когда шальная пуля, её шальная пуля, вошла в тело её матери, с глухим причмокнувшим шлепком. Рип тогда показалось, что всё вокруг разом стихло, хотя ещё гремело эхо выстрела в горах и вспугнутые птицы били крыльями, но Рип Ван Винкль слышала только этот влажный шлепок от столкновения серебра и плоти, и не однажды потом просыпалась ночами от того, что в тишине спальни ей раз за разом мерещился один и тот же звук.       Ганс терпеливо ждал, разделяя с Рип её видения чужой смерти, и страх собственной, которая ей уже не страшна, и страх небытия, и ужас бытия, и будущего, и призрачного воздаяния за ещё не совершённые грехи. Всё это, как лебёдкой из колодца, он черпал из её сознания, распахнутого сейчас, как двери опустевшего дома в знойный, удушливый полдень, в грозу, меж пшеничных полей и свинцового неба.       Сейчас она выплачет всё, что не выплакала их первой лунной ночью, и на осушенном от слёз месте воздвигнет крепость, которая позволит ей дойти до конца того пути, который она сама себе избрала, и не дрогнуть перед лицом той бездны, что рано или поздно поглотит их всех.       Обратно возвращались вместе. Гауптман вёл её за руку одному ему видными тропами, хоть Рип ван Винкль уже и не нуждалась в провожатых.