The world is your oyster

Я вяло вожу ложкой по тарелке, размазывая остатки каши по стенкам. На вкус овсянка просто отвратительна, но голод не тетка, так что я со вздохом черпаю и отправляю в рот слипшийся кусок крупы. Моя спокойная, размеренная жизнь в три дня изменилась до неузнаваемости. Вместо уютной квартиры в Москве – кровать в комнате на пятерых, где на тебя смотрят волчьим взглядом и норовят настучать за любой проступок, любимую работу в издательстве заменили тряпка и ведро в коридоре. В одночасье (а точнее, три дня назад) я проснулась на больничной койке. Что же, скажете вы, плёвое дело! Мало ли, чем ты там занималась до этого? Вдруг ударилась, упала и гипс. А те, кто позлее, скажут, мол, хорошо, что вообще проснулась! Лучше бы поблагодарила судьбу, окаянная. Не спорю, иногда действительно случалось по собственной безалаберности попадать в больницу. Там я пролеживала свои бока, выполняла все медицинские показания, почитывая какой-нибудь роман или детектив, и выходила оттуда отдохнувшей. Но, увы, в этот раз я совершенно не обрадовалась такому положению вещей, ведь со мной говорили на английском! Тут уж я, чего таить, ошалела и начала говорить на своём родном, на русском, но поняла, что голос совершенно не мой, а дальше было хуже! Резко вскочив с постели, я устремилась за ширму, совершенно не обращая внимания на крики пожилой англичанки, требовавшей успокоиться и лечь обратно. Достигнув небольшого зеркала, замерла. В мутном отражении стояла совершенно не я. Прямые черные волосы, подстриженные неровно, будто в спешке, широко распахнутые зелёные глаза, обрамлённые густыми ресницами. Прямой нос и аккуратные губы. На теле была серая ночнушка по колено, а на ногах носки. Я словно завороженная проводила рукой по волосам и лицу. Да это же ребенок! Где я? Что за шутки? Почему я в незнакомом месте? Эти вопросы быстро заняли мою голову, и я начала хаотично соображать. «Вышло?», — быть может спросите вы. Совершенно нет. Одна теория была хуже другой, и я под свои тихие вопли и уговоры доктора уснула почти что на сутки. Проснувшись, я чувствовала себя крайне ужасно, будто переселилась в чужое тело (ха!). В убого, но чисто обставленную комнату вскоре вошли две женщины, одну из них, что в чепчике и белом халате, я знала. Это медсестра. Чудеса дедукции, не правда ли? Но для моего состояния это было подобно мировому открытию, потому что местами я совершенно не соображала, что и где. Перед глазами плыло, а тело пылало. Медсестра всучила мне градусник, предварительно приложив тыльную сторону руки ко лбу, и удалилась за ширму. Вторая женщина присела на край кровати и тихим голосом начала разговор на английском. Её аккуратно убранные волосы, строгое платье и сложенные руки на коленях говорили о том, что, скорее всего, здесь всё под её контролем. Она спрашивала о моём самочувствии, про последние воспоминания, как меня зовут, сколько лет и так далее в таком русле. Знанию английского я обязана университету, где на парах нас гоняли как ошпаренных, да и экзамены мы по языку сдавали, так что, я максимально развернуто постаралась ответить на вопросы женщины, что, мол, ничего не помню, но знаю, что вчера очухалась в ужасном (это единственное слово, которое вертелось у меня на языке, потому что по-другому ситуация не поддавалась описанию) состоянии и до сих пор пребываю в нем. Оказалось, что я нахожусь в приюте Вула, женщину величать миссис Коул, а ту, что за ширмой, миссис Ферсон. Меня зовут Деметрия Тарлтон (здравствуй, Скарлетт О’Хара и ее закадычные друзья-близнецы), 11 лет отроду. Меня выловил прохожий, и это всё, что я сумела сказать перед тем, как упасть в обморок. Я хотела спросить про год, но вовремя прикусила губу, решив, что тогда точно отправлюсь в городскую психушку, а туда мне точно не хотелось. Миссис Коул, директор этого места, удалилась, сказав, что навестит меня чуть позже. Она велела лежать и восстанавливаться. Слушаюсь и повинуюсь. Секунды сменялись минутами, минуты часами, но я не чувствовала этого. Мою голову занимали куда более серьёзные и глобальные вопросы, чем время здесь. Что же произошло со мной? Закрываю глаза и пытаюсь напрячь память – ничего. Я будто могу почувствовать и потрогать свою прошлую жизнь кончиками пальцев, но она ускользает. Снова попытка прикоснуться к былому времени. Но я помню лишь размытые лица, шум воды и крик. Эти кадры сменяются пустотой. Что я могла сделать в такой ситуации? Кинуться к медсестре или миссис Коул и заявить, что мне-то на самом деле двадцать пять лет, и зовут меня совершенно иначе, и вообще не место мне здесь. Я усмехнулась. Замечательный вариант, только мое место проживания после такого будет в психиатрической клинике. Хотя, впрочем, не уверена, что здесь есть клиника. Как максимум – шаткая больница. Едем дальше. К слову, я до сих пор не имею ни малейшего понятия, где я нахожусь. Мысленно ставлю галочку напротив вопроса своей дислокации. Что за страна? Ясное дело, что англоговорящая, но таких много, а в данный момент мне важна любая информация об этом месте. Говорят, что выбор есть всегда и это действительно так. Передо мной были две дороги: дурка или детский дом. Да, не ахти, но из двух зол я решила выбрать меньшее. Через полчаса мозгового штурма прихожу к выводу, что единственным моим выходом будет приспосабливаться к жизни здесь. Но тут, впервые за всё то время, что я провела в кровати, меня с головы до пят пронзает мысль о моей семье. О том, как они горюют, а я-то вот она, живая и здоровая. Готова петь и танцевать, лишь бы вновь увидеть их. Да хоть на голове стоять, только верните меня обратно. Горячие слезы заструились по щекам, я закрыла рот, чтобы не взвыть от боли и отчаяния. Я не знаю, сколько так пролежала, катаясь на спине из стороны в сторону, сжимая и разжимая кулаки, но меня начало отпускать. Моя истерика могла продолжаться сутками, но я, закусив губу, приказала себе успокоиться. Погоревала и хватит. Я ничего не могу сделать с тем, что уже есть. Медсестра всё это время отсутствовала, но перед своим уходом оставила стакан с водой и приказала не вставать. Но я бы не была собой, если бы не ослушалась. Стакан воды был осушен, а наказ нарушен. Комната, где я находилась уже которые сутки, представляла из себя небольшое, но тёмное помещение. Очевидно, оно использовалось крайне не по назначению. Как в таких условиях можно проводить осмотр или делать инъекции? Скажите мне. Окно на противоположной стороне комнаты не отличалось чистотой. Я провела по нему пальцем, оставляя кривой развод. За окном начало сгущаться, но было тяжело определить время, тучи становились темнее, полностью закрывая собой доступ света, а часы на столе медсестры попросту перестали работать. Пейзаж на улице, казалось, тоже застыл: соседние здания не подавали признаков жизни, а людей я вовсе не видела. Меня вновь посетила миссис Коул, принесшая свежую газету по моей просьбе. Желание узнать о том, что я не могу спросить, было велико, поэтому я сдержанно поблагодарила женщину, продолжая сжимать листы бумаги в руке. — Вы выглядите намного лучше, мисс Деметрия, я рада этому, — проговорила миссис Коул, придирчиво рассматривая меня. Что она пыталась своим взором найти – неизвестно. На мне всё та же ночнушка и носки. Но с директрисой нельзя не согласиться, всё, что я делала – это спала и изредка вставала и ходила по комнате, разминая ноги. Мой воспаленный мозг до сих пор перерабатывал информацию, а я надеялась, что заснув здесь, проснусь в своей двухкомнатной квартире, а затем отправлюсь в издательство. Но это не произошло ни на первый день, ни на второй. Я постаралась выдавить из себя благодарную улыбку. Всё же, женщина проявляла заботу, пусть и не так яро. — Пожалуйста, зовите меня просто Димити, — попросила я миссис Коул. На долю секунды она вскинула брови, выражая удивление моему высказыванию, но после вернулась к своему образу непрошибаемой леди, лишь кивнула и ушла. Дрожащими от волнения руками я открыла газету, жадно вчитываясь в первый абзац статьи. Что же, дальше меня ждало не меньшее удивление. Я находилась в туманном Альбионе, а на дворе стоял 1937 год. Я подумала, что это всё одна большая шутка, ведь такое бывает только в книгах да в фанфиках. О Боже, тогда-то меня и осенило! Я попаданка, самая что ни на есть настоящая. Ну конечно, ещё эта фамилия директрисы! Такая знакомая и привычная для уха. Директор Коул, приют Вула, Англия, 1937 год…Том Реддл! Точно! Гарри Поттер и его приключения в мире магии. Я почувствовала, как гора свалилась у меня с плеч, даже дышать стало легче. Но затем я опустила себя с небес на землю, сильно ударившись. Тот-Кого-Нельзя-Называть был врагом Поттера, да что уж там, доброй половины Магической Британии, но здесь он лишь ребенок. Пока что он не превратился во врага народа. Но это не значит, что я также являюсь ведьмой. Ведь судьба – та ещё злодейка и ей не тяжело устроить мне полный «карт- бланш», лишь бы поиздеваться. Действительно, что может быть хуже, чем наблюдать за тем, как будущий Тёмный Лорд растёт рядом с тобой, осознаёт, что он маг и не иметь ни малейшего понятия, как правильно держать в руках волшебную палочку. Я трясу головой, отгоняя воспоминания вчерашнего дня и свои мысли о магии. Пока что есть крыша над головой и еда, чтобы не умереть с голоду, а дальше придумаю что-нибудь. Что примечательно, за весь свой день на «воле» (так называют процесс выписки из больничного крыла) я ни разу не встретила Тома Реддла. Как назло меня терзали вопросы о том, как же он выглядит? Его киношный прототип я помню достаточно смутно. Действительно ли он уже сейчас озлоблен на весь мир? Что он может делать без палочки? Что за история с проклятиями, насылаемыми на него и его мать? В общем, обычная ситуация – вопросов больше, чем ответов. Как оказалось, он находится в карцере вот уже сутки. Признаюсь, мне стало жаль ребёнка. Да, ребенка и да, именно будущего Тёмного Лорда. Может, всё не так уж и плохо, как описывали многие фанфики, и Том ещё не двинулся по фазе окончательно? Можно ли всё поменять? Я не говорю о том, что готова идти за ним слепым котёнком, но понять и выслушать его вполне могу. Естественно, после того, как узнаю, где же находится карцер. *** Это не составило труда, но ребром встал вопрос о еде. Как мне сказала моя соседка Джен, в карцере не кормят. «Ладно, если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе», — подумала я и, засучив рукава, пошла на кухню. Здешняя кухарка миссис Джонсон сначала не хотела допускать меня до горы посуды в раковине. «Ишь чего удумала, знаю я вас», — было мне ответом. Было крайне неясно, что же я могла сделать не так с грязной посудой, кроме как помыть. Но упорству мне не занимать, поэтому через полчаса уговоров я принялась за работу, а ещё через двадцать минут я была на пути к карцеру с яблоком и парой кусков черного хлеба в кармане. Карцер представлял из себя дряхлый сарай на территории приюта. Сторож, сидящий на земле рядом с дверью, тихо сопел, прикрыв лицо кепкой. От него пасло перегаром и сигаретами. Я аккуратно дернула ручку сарая и тут же услышала мальчишеский голос: — Кто там? — его тон был серьезен. Я усмехнулась. Да уж, такому перечить будет тяжело. — Считай, что свои, — говорю в ответ, но Тома такой расклад не устраивает и он мигом оказывается около двери. Он смотрит в щёлку, его глаза находятся на уровне моих. Реддл щурится: — Повторяю. Кто там? Я тебя ни разу не видел, а память у меня хорошая, не сомневайся. — Новенькая, пролежала все эти дни в больничном крыле. Я принесла тебе еды, Реддл, — достаю из кармана кофты продовольствие и хочу просунуть через небольшое отверстие в стене, но слышу лишь: — Уходи. Мне не нужны ничьи подачки. — Гордый, значит. Не ори, иначе разбудишь сторожа, — кивком указываю на мужчину, — Реддл, не глупи. Ты там уже сутки. Тем более, тебя лишили завтрака и обеда позавчера. Я вижу то, как мальчишка борется с самим собой. На одной чаше весов гордыня-мать, а на другой растущий организм со своими потребностями. — Должно быть сладкое, — протягиваю вновь яблоко, а после и хлеб. Не захочет – не надо. Я не до такой степени мать Тереза, чтобы пихать в него еду. На мое удивление Том всё же просовывает руку и берет. После следует тихое «спасибо». Именно так прошла моя первая встреча с Томом Реддлом. *** Следующие дни прошли в рутине, казалось, приют по-другому и не умел. Я была занята на кухне, дочищая кастрюлю от пригоревшего молока, как вдруг мне резко стало не по себе. Дверь на кухню открылась и в проеме показались главные завсегдатаи на пакости, Брутер и Харпер. Эти двое являлись примером засранцев, которые знакомы всем. Например, на днях Брутер со своей компанией остановил младших и заставил лизать их свои грязные ботинки. Это действительно могло случиться, если бы я не разогнала их, крича, что идет смотрительница. Не уверена, что он мне поверил, но всё же убежал, сверкая пятками. — Давай здесь зажарим, а потом кинем в кого-нибудь, — визгливо смеясь, начал Эндрю Брутер. В его руках была банка с чем-то, что я пока не могла разглядеть. Эмили Харпер попыталась выдернуть у своего товарища по скудности ума банку, но тут же получила по рукам. — Не трогай! Это я поймал эту лягушку, — важно заявил он, поднимая банку над собой, будто бы мог разглядеть что-то еще. — Не мучайте её, а лучше отпустите, — подала голос я и на меня тут же уставились две пары глаз. Заметить мою небольшую фигурку было тяжело, тем более, что я находилась в самом углу, около раковины, — Она вам ничего не сделала. Брутер насупился, а Эмили расплылась в улыбке, больше похожей на оскал крокодила. У неё были такие же редкие и крупные зубы. — Не лезь не в свое дело, Тарлтон. Сами разберемся, — сказала она и стала надвигаться на меня. — И с тобой тоже можем разобраться. Желаешь? Я молча продолжала тереть чертову кастрюлю, закипая от злости. Вот из таких вот индивидов потом вырастают маньяки и психопаты, просто потому, что им всё спускали с рук в детстве. — Я не слышу ответа! — заорала Харпер, опрокидывая на пол чистые кастрюли, которые я ещё не успела убрать. — Не ори, конченая. Мне казалось, это был риторический вопрос, разве нет? —ровным голосом спросила я, хотя внутри меня был целый пожар, мне хотелось рвать и метать. — Риторический....что? — Брутер сдвинул свои кустистые брови на переносице, становясь всё больше и больше похожим на неандертальца. — Да что ты её слушаешь?! — завизжала Эмили, оборачиваясь к нему. — Давай её и дело с концом. Очевидно, для меня это было последней каплей. Я поставила кастрюлю на стол и, сжав изо всех сил потрепанную мочалку, кинула в лицо крокодильше. Она не успела среагировать и мочалка действительно угодила в нее. Эмили моментально покраснела от злости. — Ты свинья и на всю жизнь останешься ею, Харпер. Неожиданно воздух на кухне стал гуще и тяжелее. Окно, открывшись порывом ветра, впустило в помещение холодный воздух. — Ты ответишь за это! Клянусь тебе! Крики Харпер заглушал завывающий ветер. Девочка боязливо оглядывалась, не зная, откуда ждать напасть. Брутер прижал к себе банку и, кажется, начал дрожать. Эти слова заставили меня разозлиться ещё сильнее. Ветер трепетал мои волосы. Многочисленные тарелки поднялись в воздух как по волшебству и закружились в вихре. Я ошутила невероятный прилив сил и уверенности. Завизжав в унисон, главари местной банды кинулись наперебой к выходу. — Ты тоже такое можешь? — услышала я голос Тома Реддла и вся кухонная утварь вернулась на свои места в один миг.