yellow flicker beat

Несмотря на то, что большую часть своей сознательной жизни Юнги провёл в бункерах и приютах, он никогда не видел столько мутантов в замкнутом пространстве. Его уставшие, потерявшие весь блеск глаза скользят по бесконечным скамьям и лавкам — страх врачей-инфекционистов: сотни мутантов в пунктах приёмов беженцев. Среди них Юнги видит азиатов, европейцев, афроамериканцев — всех без разбора, бегущих из своих стран туда, где тише и безопасней, и у него так гудит в голове, что он ничего не слышит. Страшно подумать, как много людей оказываются в положении, близком к безвыходному. В мире так много стран, не принимающих не таких, других, новую ступень эволюции, которую пытаются задавить изо всех сил. Страшно подумать, сколько голосов звали на помощь, рыдали по ночам, кричали от боли. На самом деле, в этом месте стоит полная тишина, и гул в голове Юнги — гул недосыпа и мыслей, которые не дают ему заснуть. Холодный свет ламп освещает белую плитку и стены. Идеально белый, словно в больничной палате, он медленно сводит Юнги с ума. Юнги бы поговорить с кем-то, перестать думать о том, что они ждут своей очереди уже больше двадцати четырёх часов, но все спят, свернувшись на своих местах. Чимин бледно-красный, уставший ещё больше, Хлоя спит на его плече. Чонгук, свернувшись в три погибели, разместился головой на бёдрах Хосока, ногами на бёдрах Юнги, и Юнги успокаивает себя тем, что держится за детскую лодыжку, а второй рукой трёт висящий на его шее чёрный бейдж с наклейкой в виде штрих-кода. Они снова часть системы, только Юнги пока не знает, какой. По крайней мере, береговая охрана не попыталась убить их, когда подобрала на берегу моря, валящихся с ног от бесконечных телепортаций, сложных маршрутов, ночёвок в лесах, побегов от полиции страны, в которой приходилось останавливаться. Не такого Юнги хотел для Чонгука, он не хотел такого ни для кого из его небольшой команды побега, и недопустимо начинать верить сейчас, что всё наконец-то будет в порядке. Юнги оглядывает сидящих вокруг, у каждого мутанта висит такой же цветной прямоугольник на груди. У Хосока и Хлои — зелёные, у Чимина — красный, у Чонгука — обычный, белый, как и у всех детей в зале. Он думал, что это зависит от возраста, пока его взгляд не наткнулся на девушку очевидно младше, но с точно таким же чёрным, как и у него. Это деление на категории взрывает ему мозг, и он пытается убедить себя, что даже в приятной стране, где мутантам оказывают помощь, нужна сортировка по категориям, только Юнги не может понять критерии, рассматривая каждого мутанта, спящего на полу или на стуле. Разные цвета, никакой заметной системы. Юнги не выдерживает и аккуратно поднимается со стула, перекладывая на него ноги Чонгука. Хосок тут же просыпается, вздрагивает и вскидывается, осоловело оглядываясь по сторонам. — Что? Уже всё? Уже наша очередь? Нам уже нужно идти? — тараторит тот так громко, что Чонгук ворочается, трётся лбом о его джинсы. — Нет, нет, — успокаивает его Юнги прикосновением к макушке. — Я пройдусь. — Ладно… Не ходи далеко… Как будто он, сонный, сможет это проконтролировать. Ноги Юнги набиты желе и ватой. Словно приведение, он плетётся по коридору, осторожно рассматривая мутантов со специфической внешностью. Теперь он один из них: азиат с красноватой радужкой, бордовыми кудрявыми волосами, с отсвечивающим жёлтым цветом венами, будто синяки на руках. И его куда больше интересуют цветные квадраты, чем количество глаз или форма рта. Юнги всё ещё не видит систему, замечает только, что с чёрными прямоугольниками мутантов довольно мало, основная масса мечется между зелёными и красными. Это начинает нервировать, но он слишком устал, чтобы начать нервничать заметно и сильно. Выйдя в огромный зал, он видит в углу, как исландцы готовятся раздавать еду, и к их столу медленно подтягиваются мутанты, постепенно образовывая несколько едва заметных, но аккуратных очередей. Каждого с геном Икс в своей стране приучили быть стадом. Послушным, организованным стадом. Юнги сглатывает и отворачивается, есть не хочется, и он не уверен, что кто-то из его друзей тоже голоден. У всех не хватает сил даже стоять на ногах, не то что глотать еду, и Юнги скорее отобрал бы у кого-то спальный мешок, чтобы засунуть туда Чонгука. Его взгляд натыкается на кучку людей со светлыми волосами и глазами, выразительными крупными чертами лица, женщин и мужчин, у всех — чёрные прямоугольники. И спальные мешки. Торопливо добираясь до них, лавируя между мутантами и бросая им тихое «sorry», Юнги тормозит прямо перед сидящими на полу. Те поднимают на него такие же уставшие взгляды, но взгляды их — холодные, явно не готовые знакомиться и дружить. На своём ломаном английском, Юнги, больше объясняясь жестами, пытается спросить, что это значит. Он пальцем показывает на свой чёрный бейдж и на бейджи мутантов, разводит руками, и его хватает на одно «why?». Мутанты пялятся на него, как на тупого, но Юнги даже не против. Среди них всех на английском говорит только Хлоя, а остальные ждут офицера миграционной службы, умеющего говорить на корейском. — Це означає, що ти вбивав, — отвечает парень. Юнги неплохо разбирается в языках и происхождениях, но совершенно не понимает, что ему говорят. Это не похоже на французский Хлои, не похоже на японский и китайский, не похоже на английский тем более. Глупым, пустоватым взглядом переглядываясь с мутантами, Юнги по внешности понимает, что это славяне. В бункере был один русский, застрявший в Южной Корее, когда границы для мутантов оказались закрыты. Но учить русский тогда не пришло Юнги в голову. Кто бы знал, что он может пригодиться ему в Исландии. — Я не понимаю, — Юнги нервно улыбается, поднимая открытые ладони. Мутанты вздыхают, парень трёт переносицу. — Вбивець, — парень показывает пальцем на Юнги, а затем на себя. — Я і ти. Understand? — Нет, не понимаю, — снова повторяет на английском Юнги, мнётся на месте, пытаясь придумать, как ещё можно спросить, чтобы понять. — Убийство, — громко и раздраженно произносит мутант, вскрикивая жёсткое «kill». — Убийство! Юнги делает шаг назад, смотря на чёрную метку совсем по-другому. До него доходит пощёчиной, что это метка террористов. Все, кто здесь в чёрном, террористы. Юнги шарахается от кучки славян, быстро отворачивается и отходит от них как можно быстрее. Террорист. Значит, они знают. Первый инстинкт, просыпающийся в Юнги — бежать. Паника захлёстывает его, настолько сильно, что колени едва не подкашиваются. Он крутится вокруг себя, осматривая толпы мутантов, и стены начинают давить. Вокруг мало пространства, ещё меньше кислорода, каждый социальный работник кажется солдатом Сентинель, все хотят забрать Хосока и Чонгука. Руки начинают гореть, пальцы сводит от желания замахнуться и снести здесь что-нибудь, отвлечь внимание и рвануть обратно к пляжу, орать Чимину в лицо, что ему нужно собраться и переместить всех на какие-нибудь острова. Сердце колотится так, что готово проломить кости грудной клетки, и от нервов сразу начинает першить в горле, хочется кашлять. Юнги срывается с места, несётся обратно по коридору, туда, где спят его близкие, и издалека видит красную кожу Чимина, но это не успокаивает его. На коленях он не видит Чонгука, и его желудок ощутимо перекручивает, так сильно, что он забывает, что ноги всё ещё несутся по коридору, а тошнота подкатывает к горлу, вкус желчи наполняет рот. Он едва успевает затормозить возле Хосока, который не просыпается, но открывает глаза, когда Юнги начинает параноидально потряхивать его плечи. — Найди Чонгука, найди Чонгука, нам нужно… — Что случилось? — Хосок подрывается, а сразу за ним Чимин и Хлоя. — Чонгук? Где Чонгук? — Эти штуки, — Юнги взмахивает чёрным бейджем. — Это то, насколько мы опасны. Чёрный — это террористы. Они знают, они всё знают, что я… — Мин Юнги? Юнги оборачивается, перед ним стоят три человека — женщина и мужчина, в костюмах иммиграционной службы, и одна — в халате врача. Хосок быстро поднимается на ноги, подскакивают Хлоя с Чимином, встают рядом, чуть впереди, а Хлоя в затылок произносит «Чонгук», и Юнги знает, что она уходит искать его. Чимин оборачивается, но не бежит за ней следом, остается стоять вместе с Хосоком перед Юнги. Юнги напуган, а Хосок с Чимином выглядят так, будто готовы вырвать кишки всем, кто нарушит личную дистанцию. Исландцы стоят на месте, улыбаясь. — Меня зовут Элен, — говорит на корейском девушка, — мой друг — Джейк. Простите, что вам пришлось так долго ждать, очень много народа и очень мало людей говорят на азиатских языках. — Где мой сын? — тут же выпаливает Юнги. — Юнги, он здесь! Быстро оборачиваясь, Юнги чувствует, как его сердце падает куда-то в район коленей. Хлоя ведёт Чонгука, жующего какой-то ореховый батончик, и лицо Юнги меняется так сильно, говорит без слов, что на Чонгука хочется просто наорать за то, что ушёл, никому и ничего не сказав. За ним и Хлоей плетётся какая-то девочка, больше похожая на рептилию, чем на человека, и в её руках точно такой же батончик. Пока взрослые спали, Чонгук пошёл заводить друзей. Господи. Юнги трясётся от переизбытка чувств и незнания, как себя вести в такой ситуации, может ли он вообще устраивать воспитательные промывки мозгов Чонгуку. — Мы готовы пообщаться с вами, — Элен обращает на себя внимание, — но сперва хотели бы попросить вас сдать кровь. — Вас — это кого? — спрашивает Чимин. — Юнги и Чонгук, — кивает Элен. — У вас нет документов, подтверждающих, что он ваш ребёнок. — У них одинаковая способность, — раздражается Чимин, и Юнги чувствует его трёхпалую руку на своем запястье. — Зачем сдавать кровь? — В мире очень много повторяющихся случаев воспроизведения генома Икс. Способность может быть одинаковая не только у родственников. — Элен переводит взгляд на Хосока. — Как я понимаю, у Чонгука нет второго родителя? Все замирают: этот факт они не проговаривали, и то, что у Чонгука нет второго пола. Все смотрят в голубые глаза Элен, не зная, что ответить, но отвечать и не нужно — она сама всё знает. Юнги мягко сбрасывает руку Чимина и кивает пару раз. — Всё нормально, я сделаю это. Чонгук? Чонгук, не прекращая жевать, кивает тоже. Юнги думал, что ему будет так же нервно: страх перед иголками плотно засел в голове, но Чонгуку, кажется, совершенно всё равно. Когда его тонкую руку прокалывают иголкой, Юнги едва не сблёвывает на пол. Хосок чувствует это, сжимает его бок, обнимая и прижимая к себе. И когда Юнги садится, подставляя руку, Хосок пальцами забирается в волосы, заставляет склонить голову к своему плечу и не смотреть. Это наверняка выглядит неадекватно, говорит офицерам миграционной больше, чем им нужно знать, но Юнги плевать — он просто не смог бы сделать это, если бы не дышал Хосоком через нос, если бы смотрел, как игла протыкает его вену. Он чувствует момент соприкосновения той с кожей и, сжав зубы, едва не скулит от стресса. Стресс светится сквозь его кожу оранжевым, а кулак, который нужно было расслабить, сжат до красных следов от ногтей на ладонях. — Всё, — говорит врач на английском, улыбается вежливо и как-то разбито, и только тогда Хосок отпускает голову Юнги, которую держал крепко. — Спасибо. Садясь прямо, Юнги видит беспокойный взгляд Чонгука. Юнги заставляет себя кивнуть ему, не улыбнуться — на такую ложь в нём нет совести и сил. Чонгук не видел отголоски воспоминаний, говорящих, почему Юнги так страшно перед всеми в белых халатах. Такое ребёнку не расскажешь, не объяснишь. Особенно в присутствии его новой подруги-ящерицы. — Пообщаемся наедине? — зовёт Элен, и Юнги поднимается, а Хосок сразу следом за ним. — Я в порядке, — шепчет Юнги Хосоку. — Присмотри за Чонгуком. В комнате, которую Юнги ожидал увидеть, как коробку для задержания в полиции, стоят мягкие стулья, обои цветные, аквариум, ковёр и бойлер, пакетики с чаем и кружки. Это дико для Юнги: в его стране мутантов не считали людьми, их считали мусором, который нужно истребить или взять под контроль. Здесь море из поломанных, с нарушенной психикой — даже он сам, травмированный с самого детства, и ни один из мутантов не выдержал бы серых стен и прямых допросов. Он неуверенно садится за стол, на котором стоит чаша с карамельками, и чувствует себя не самым опасным мутантом Южной Кореи, а пятнадцатилетним Юн-и, на которого смотрят взрослые и собираются определить, что делать с его будущим. В какой институт поступать, и достоин ли он финансовой поддержки семьи. Только эти люди решают куда больше, фактически — будет ли он жить дальше, или умрёт. Юнги хочется доверять им, скандинавам со светлой кожей и добрыми глазами, но жизнь научила, что за каждым добрым словом обязательно следует удар плетью. — Мы получили рекомендации от Зары Ларсон, — начинает Элен. — Расскажите, как решились на переезд? — У нас особенно не было выбора. В моей стране не любят мутантов с тех пор, как Америка взяла под контроль этот вопрос. — Вы не любите Америку? — Не люблю неравенство, — резковато отвечает Юнги. — И когда близким причиняют боль. — Как получилось, что у вашего ребёнка нет второго родителя? Юнги замирает. Холод обдаёт его шею, ползёт вверх к затылку. Он смотрит в стол, не зная, как ответить на этот вопрос и честно, и так, чтобы ничего не рассказать. В висках болезненно давит, Юнги покачивает головой, слабо кивая, думая о моменте, как встретил Чонгука. Разрушенное здание, и он выходит из-под руин, словно в этот же момент Юнги понял всё, хотя и не верил своему чутью. Лаборатория, где он провёл незабываемое время, всё ещё снится ему в кошмарах, и каждый из них вылезает на поверхность под колющее ощущение во лбу. Юнги плотно закрывает глаза, но картинки не уходят. До него, опьяненного накатившей волной слабости, медленно доходит, что кто-то роется в его памяти. Не кто-то. Элен. Чей голубой взгляд стал гипнотически синим, светящимся. — Не надо. — Извините? Они вспышками проносятся перед глазами, драные, скомканные, разорванные на куски, не собираются в одну историю. — Копаться в моей голове. Всё, что есть там, превращается в жёлтое желе. И Юнги, резко открывая глаза, слышит хруст ножки стола. Тот подкашивается, кружка моментально опрокидывается, обливает водой колени женщины, та подскакивает, и чувство теряется. Карамельки цветными точками рассыпаются по полу, цветные точки перед глазами Юнги мигают жёлтым и оранжевым, картинки уходят моментально, остаётся только осадок со вкусом тины и гнили. Юнги закрывает лицо ладонями, то ли от стыда, то ли от осознания, что он только что натворил, и знает, что сделает это ещё раз, как только чья-то чужая сила окажется в его голове. — Я не хотел. Нет, он хотел. И не хотел одновременно. Он выдыхает, опускает руки и через силу поднимает взгляд на людей, готовый, что они вызовут охрану. Но мужчина не двигается, а Элен, внезапная телепатка, просто садится обратно. — Я телекинетик, мы мыслим по-другому, — объясняется Юнги. — У вас не получится прочитать меня. — Не переживайте, это меньшее, с чем мы столкнулись за всё время работы, — улыбается Элен, и Юнги ощущает, как его напряженные плечи отпускаются. — Вы родились с такой особенностью? К блокированию телепатов? Это тоже часть вашей силы? — Наверное. Ещё мой лучший друг — телепат. Он объяснил мне принцип работы телепатии. — Где ваш друг сейчас? Юнги пережимает горло, а в глазах сразу начинает жечь. Он делает слишком выразительный вдох носом, не скрывая, что ему не всё равно. — Остался в Корее. — Почему вы не взяли его с собой? — Это было его решение. Тишина повисает, пока Элен смотрит прямо в глаза, не пытаясь проникнуть в голову. Юнги опускает взгляд, не в силах смотреть долго в её чистые, кристально-голубые глаза, сверлящие в нём всё самое худшее, что есть. — Юнги, мы знаем, что вы сделали в Корее. И кем вы были для мутантов в Корее. Юнги поднимает голову. В её глазах нет осуждения, только констатация факта, лёгкая улыбка на её губах призвана утешить, но Юнги ждёт подвоха. Обмана, подставы, когда они вызовут Сентинель из Америки, те нацепят на его шею ошейник и увезут обратно в Корею, но не судить, а ставить свои проклятые опыты дальше. Юнги холодно в этой комнате, пусть она и не выглядит, как допросная, скорее кабинет психотерапевта. Боковым зрением он смотрит на рыбок, призванных успокоить нервную систему, но для Юнги они просто напоминают ему, что он замкнут в аквариуме. Со всех сторон хищники, а он, главный хищник этого цирка, вынужден оставаться на цепи добровольно. — Мой муж сможет починить стол. — Да, мы знаем. Но сейчас вопрос не в нём. Он может остаться на территории Исландии. Ваш ребёнок и друзья тоже. Вот он — подвох. Юнги сглатывает, кивая, без слов задавая вопрос: «а я?». — Мы можем оставить вас только если вы будете абсолютно честны с нами, — Элен складывает руки на бёдрах, сцепляет пальцы в замок, но её голос сквозит логично-прохладным. Юнги знает, что это ультиматум. — Мы знаем всё, что вы сделали в Южной Корее. Сердце Юнги снова начинает ощутимо биться. — Но нам нужно знать, что сделали в Южной Корее с вами. Юнги кажется, его сердце остановится. Он не замечает, как непроизвольно намокают его глаза, и он смотрит шокированно на Элен. Он знал, что услышит что-то такое, но верил до последнего, что не дойдёт до погружения в самую тёмную часть его сознания. — Только так мы сможем помочь мутантам более… Системно. И сможем помочь вам, и вашей семье. Это подлый ход. Юнги тяжело дышать от сдерживаемых слёз, он не может выдавить ни слова. Не может ни отказаться, ни согласиться, застрял между двух полюсов: потенциальной жизни в лучшем мире и остаться в воспоминаниях о старом. У него нет выбора, если он хочет остаться здесь, и он должен это сделать для всех остальных, для Чонгука и Хосока. Находясь здесь, он понимает, что не может вернуться, не сейчас. Ему бы сказать, что ребёнок не один, но где-то там уже в обработке анализы его крови, совсем скоро Элен узнает об этом сама. И вряд ли она оставит его здесь просто так: правительству Исландии ничего не стоит вышвырнуть всех с чёрными метками за пределы своей страны, сразу в океан. Даже если в их матке готовится очередной мутант, которому будет не место в родной стране. — Хорошо. Ладно. — Это будет быстро. — Но это опасно, — говорит Юнги, сжимает губы и сглатывает. — Я плохо контролирую себя. — Если вы не против, Джейк поможет, — Элен кивает вбок на своего соседа, он улыбается и поднимает руку в приветственном жесте. Оба мутанты. Юнги переглядывается на них, и ему становится немного легче, что это не люди. — Как? — спрашивает Юнги. — Он может заблокировать способность, временно. — Я правильно понимаю, что у меня нет вариантов? — Здесь очень много мутантов, Юнги. Если ваша способность выйдет из-под контроля, может повториться корейский инцидент. Юнги кивает. Джейк берёт его за руку, и Юнги видит, как жёлтая энергия собирается в одну точку, в вены на запястье. Она словно застряла там, между ладонями, Юнги не чувствует ничего, но отчего-то знает, что если попробует перевернуть сломанный стол, у него не получится это сделать. Никакого дискомфорта — как будто ничего не изменилось. Если вырвать руку из мягкой хватки Джейка, всё вернется на круги своя. Юнги кивает ещё раз, закрывает глаза и погружается в то, чего боится куда сильнее, чем потерять свои силы. Оно летит перед ним скоростным поездом: ему пять, он впервые использует силу неосознанно, опрокидывая свечи и поджигая шторы в гостиной. Десять — его травят в школе, и девочка, которая ему нравилась, называет его фриком. Двенадцать лет — выгоняют из дома, шестнадцать — первый секс с Тэхёном. Церковь — пристанище для мутантов, мысли о революции и о том, как было бы в будущем, если бы мутанты начали бороться за свои права. Взрыв в центре Нью-Йорка по телевизорам. Первое нападение службы Сентинель. «Нет». Зубы начинают стучать. Хватка руки становится крепче, Юнги жмурится, дёргается вбок, пытаясь увернуться от собственной памяти, но в ней солдаты держат его слишком жёстко. Ошейник на горло, укол в шею, потеря сознания, и оно возвращается лицом вниз, в белое постельное операционной. Лицо человека — и тут же свежее воспоминание, как его разрывает. Обратно назад. Попытка вырваться. Снова вперёд — тест на беременность. Снова назад — ноги фиксируют, а на спину тяжело давят две руки. Иголки, шприцы. Поцелуи с Хосоком. Огонь внизу живота, ощущение кислоты в собственном теле. «Хватит». Юнги падает со стула под собственный крик в голове. Жёлтые вспышки носятся по комнате, Джейк подскакивает и хватает за руку до того, как Юнги успевает закричать имя Хосока. Обливаясь потом и слезами, дыша прерывисто, как при сердечном приступе, Юнги кажется, он умрёт прямо сейчас, сидя на полу миграционной службы в Исландии. Элен подходит с поднятыми, открытыми ладонями, её глаза не светятся гипнотическим голубым, она выглядит как обычный человек. Но этот человек за тридцать секунд увидел всю его жизнь, всё задавленное и спрятанное, и Юнги не может смотреть ей в глаза больше. — Всё хорошо, — на ломаном корейском негромко говорит она. — Спасибо, большое спасибо, что поделился. Как будто у него был выбор. Юнги выходит из переговорной, забыв, как его зовут, не помня ничего, что произошло за последнюю неделю. Все кадры смешались в один, но марево не жёлтое — серое. Ему так плохо, что хочется обратно в Корею, обратно в бункер, не выходить из комнаты, не видеть солнечного света, не знать больше никого и ничего. Хосок тёплыми руками сжимает щёки, пальцами вытирает слезы, смотрит в глаза и спрашивает, что случилось, но Юнги не слышит его. Он смотрит пустым взглядом на Чонгука, понимая, что в тот адский момент было его рождение. Именно в тот момент забрали весь генетический материал, именно из него сделали Чонгука, его рождение — чистый акт насилия, и Юнги снова начинает плакать. От жалости к себе и Чонгуку, от раздирающей психологической боли, от тянущей в животе, явно нездоровой — так не должно быть. Грудь сдавливает паника, это омерзительное знание, что тебе нигде нет места. И здесь, Элен с Джейком принимают решение отказаться от идеи принять такого, как он — поломанного, лишённого контроля, с двумя детьми на плечах, с мужем младше на восемь лет, который не муж даже. Юнги хочется предупредить их, сказать, что он возвращается обратно в Южную Корею, как дверь за его спиной скрипит, и он слышит краем уха акцент Элен, сквозь попытки Хосока узнать, как он. — Проходите все вместе, решим, где вам будет удобнее жить.