yellow flicker beat

В машине, на заднем сидении, держа Юнги за бёдра, Хосок смотрит, как с переднего сидения Тэхён глазами почерневшими листает воспоминания, словно страницы. Юнги и Чонгук держатся за руки, их глаза одинаково стеклянные, Тэхён обменивается их мыслями, как коллекционными фигурками, пересказывает истории из жизни, наверстывает одиннадцать лет и пытается понять, что произошло. Хосок молчит всё время, будто лишился языка. Тот сухо прилип к нёбу, хочется пить и вместе с тем дышать наконец-то по-настоящему, не ехать в веренице чёрных кроссоверов, притворяясь службой Сентинель, а не теми, кто поубивал добрую часть армии. Рядом с Хосоком на заднем сидении любовник и ребёнок, двое убийц, руки у которых по плечи в крови. Лицо Юнги измазано ею, подсохшей. Кровь на его шее присохла к ушам. Грязные с оттенком красного волос, не из-за крови, но перегрузки, изменившей оттенок его волос и глаз — Юнги идеальное воплощение своей силы, золотой и тёплый при ледяной коже и чёрными мешками под глазами. Словно идёт обратный отсчёт, Хосок считает минуты до того, как у Юнги случится выкидыш. Он выглядит нездорово, болезненно, не отпускает себя ни на секунду, не отпускает руку Чонгука. Всё это кажется Хосоку безумием, но он видит совершенно одинаковую силу, совершенно схожий профиль их лиц, они такие одинаковые, что Хосоку думается, он видит Юнги ещё ребёнком. В больничной одежде, со взглядом брошенного всеми. Чонгуку одиннадцать, Юнги лишили органов двенадцать лет назад. Первый вопрос, который задает Хосок, когда Юнги и Чонгук начинают приходить в себя после тщательного изучения каждого уголка сознания Тэхёном, срывается у него с языка раньше, чем он успевает подумать. — Ты был беременным тогда? Но Юнги слишком плохо, чтобы среагировать неправильно. Он шёпотом отвечает короткое, на выдохе «нет». — Я не знаю, что произошло, — говорит Тэхён, стискивая волосы на очевидно побаливающей голове. — Яйцеклетка, — опустив голову, кусает губу Юнги, проговаривая зажато. — Ты думаешь, они?... — крошечная Джиын за рулем смотрит в зеркало заднего вида. — Да, — Юнги отвечает ей громче. — Я думаю. Повисает тишина, Джиын меняется в лице, Хосок не догадывается сразу, почему, но вспоминает, что Джиын стерилизовали полностью. Где-то там, возможно, растет и её ребёнок. — У тебя нет второго пола, — спрашивает Тэхён Чонгука. — Нет, — он мотает головой, звуча так, как будто провинился в чём-то. От мыслей о генетических экспериментах Хосоку становится тошно, рука на бёдрах Юнги сжимается чуть крепче. Юнги выглядит так, будто готов сломаться, и Хосок мечется от готовности сделать что-нибудь. Превратить машину в груду металла, уничтожить её колеса, но проблема в том, что Юнги ничто не остановит. Хосоку хочется спросить, в порядке ли он, но вместо этого, подскочив на небольшой кочке, он с размаху утыкается носом в голову Юнги, глядя не на него, на Чонгука. Маленького, худого, запуганного, вместе с тем такого сильного, смотрящего то на Юнги, то на Хосока. Этот мальчик помог Юнги снести небоскрёб. Этот мальчик разрушал приют. И этого же мальчика Хосок собирался похоронить под его завалами, обрушив крышу. Все они знают, что тогда это тоже был Чонгук, и что в тот момент, когда он увидел Юнги, он больше не смог драться. Момент соприкосновения двух совершенно одинаковых энергий, слияние, осознание, что вот оно — то, что ты искал всю свою жизнь. В отголосках воспоминаний Чонгука, оставшихся с Траск Индастриз, Хосок слышит его крик, рёв, вспышки по углам, хаотичные всплески энергии. Он больше не мог подчиняться, он хотел домой, его дом сидит с ним рядом, и они не могут говорить. Потому что сказать хочется так много, так много спросить, допросить от и до, проговорить каждую мелочь, но когда машина останавливается возле разрушенного бункера, где прячутся мутанты, Хосок видит, разговаривать хочется ему одному. Юнги молча отстраняется, молча толкает Чонгука выходить из машины и выходит следом, тут же беря его под руку. Небольшая ладошка Чонгука в крупной ладони смотрится так, будто им не суждено быть вместе, а третьим лишним ощущает себя Хосок. Он смотрит в спину Юнги, в его затылок, как тот садится на колени перед Чонгуком, разглядывает его при дневном свете, самому не верится, что это его сын. Здесь не нужно доказательств, всё складывается от и до: сила, лицо, возраст, знание, чем именно занимаются в лабораториях. Никто в здравом уме не будет лишать себя возможности получить живое, сверхсильное оружие. Хосок подходит к ним, кладёт ладонь на голову Чонгука. — Мне жаль, — тихо говорит Хосок, чтобы слышал только Юнги и Чонгук, — что это случилось с тобой. Теперь ты дома, хорошо? — Да, — повторяет Юнги. — Мы со всем разберемся. Чонгук кивает. Обычный ребёнок, потерявший дорогу до мамы. Оставленный в торговом центре, не знающий, куда пойти. Юнги из последних сил сжимает его вокруг бёдер и ягодиц, и тянет вверх под аккомпанемент огромных выразительных глаз Хосока, его панического вздоха. Но Юнги стоит на ногах твёрдо, пока Хосок не тянет Чонгука на себя, буквально отбирая его у Юнги, забыв, что это Юнги и его кровный ребёнок. Хосок смотрит на сопротивляющегося Юнги так, как будто сейчас ударит его — Юнги и так натворил неприлично много непозволительного, и носить на руках Чонгука точно не время. Хосок не успевает осознать сразу, что Юнги понимает это. Он наконец-то что-то понимает. Идя вперёд, Хосок знает, что Чонгук следит за Юнги, остающимся за спиной. Он не торопится идти, дожидается Джиын, которая вываливается из машины, воображая себе худшее, что происходит где-то там. До Хосока доносится низкий бархатный голос: — Мы будем искать. Хорошо? Мы не оставим это так. И Хосоку снова становится больно. Больно Чонгуку, его пальцы впиваются в Хосока короткими ногтями. Им обоим одинаково больно, но Чонгук не знает Юнги. Он не знает, что Юнги делает всё, что говорит. Он честен до конца в своей неадекватности. На лестницах бункера Хосоку хочется наорать на Юнги, кричать на него, пока в его голове не появится хоть капля разумности, страха за себя, за свою жизнь, за своих детей. Хосоку хочется биться об стены, разрушить здесь всё, только бы Юнги наконец осознал, в какой ситуации они находятся. С двумя детьми на руках, без шанса счастливой жизни в Южной Корее. Без единой возможности Чонгуку даже выйти на улицу — его будут искать. Их всех будут искать, всю Азию перевернут вверх дном, лицо Юнги будет транслироваться на каждом канале, каждом экране, в каждом ноутбуке. Больше не будет контекстной рекламы, он станет самым узнаваемым мутантом в Корее. У них не будет и шанса. Но обнимая Чонгука, прижимая к себе, Хосок вспоминает, что у Юнги и семьи-то не было. У него не было времени узнать, каково это, когда твоя мать любит тебя, а отец не хочет убить. Когда тебя не выбрасывают на улицу, не оставляют одного наедине со своей неконтролируемой силой. Хосок не делает ничего для этого места, но он устал так сильно, что груз ответственности на его плечах в миллион раз тяжелее Чонгука. Чонгук ему никто, а ощущается как собственный ребёнок — Хосоку страшно за него, ему страшно за Юнги, и он рад, что в этом мире хотя бы он не забыл, каково это — любить и бояться. В комнате Юнги мало места, но туда набивается половина их команды, каждый, кто знает о Юнги чуть больше, чем «он наш лидер». Намджун смотрит на Чонгука как на чудо света, как на создание неведомой силы, всего лишь генетический эксперимент, которым американцы занимаются уже много лет, нацисты — ещё раньше. В глазах у всех незнание, что делать дальше, и только Чимин сидит на кровати с Хлоей возле, обнимает её, не отпускает, почти не думает о будущем, только о ней. — Я думал, пока вас не было, — Намджун первый подает голос. — О чём? Намджун достает из кармана толстовки визитку, протягивает её Юнги. Юнги разворачивает её, одними губами читает то, что Хосок видит глазами: «Зара Ларсон». Шведский дипломат. — Что ты имеешь виду? — вскидывается Юнги. — На территории Исландии есть варианты для мутантов-беженцев, — продолжает Намджун. — Я связывался с мисс Ларсон. Она может помочь всё устроить. — Намджун, — Юнги звучит так обиженно и раздражённо, что Хосок тут же напрягается, но не видит вокруг него ни искры. Ему кажется, что это из-за Чонгука. — Сейчас самое время уехать из Кореи. И проскочившая вспышка надежды в глазах Хосока тут же тухнет, когда Юнги сжимает кулаки, выпрямляется, поддается вперёд. — Ты думаешь, я всех брошу?! — Юнги, ты не в том положении, чтобы выбирать! — повышает голос Намджун, перекрикивая его. — Ты только что снёс одно из самых охраняемых зданий в Сеуле. У тебя ребёнок, Юнги! Два ребёнка! Визитка стиснута в пальцах Юнги, он смотрит на неё, не веря. Хосок почти слышит, как Юнги снова и снова читает имя Зары, как пытается уложить это в своей голове, как сама идея вызывает в нём отторжение такое, что сводит мышцы на лице, нервный тик танцует на веке. Он в отрицании — Хосок видит это. В отрицании самой возможности что-то изменить, попытаться попробовать по-другому, и Хосок сейчас, едва дыша от самой идеи избавиться от этого груза, готов упасть перед Юнги на колени, умолять его уехать отсюда. Одному, вдвоем. Не важно. Просто сбежать, не рисковать больше. Он опускает голову, губами в волосы Юнги, зная, что Юнги не чувствует этого прикосновения, не обратит внимания, погрузившись в мысли, но Хосок шепчет беспрестанные «пожалуйста», чтобы Юнги одумался, перестал гореть, обжигать своей кожей. Чтобы он посмотрел, как выглядит Чонгук, одетый в гигантскую толстовку. Чонгуку плохо, куда хуже, в его жизни всё пошло не так сразу, с первого же дня, и он видит это сейчас — сомнения. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Юнги ненавидит сегодняшний мир, мир ненавидит его, он отвергал его слишком часто. Юнги не даёт позволить себе подумать, что кто-то может смотреть на него так. С любовью, ждёт ответа, хочет отдаться весь. Видит в нём не чудовище, но ангела, готов простить любой его грех, любое убийство, потерю рассудка. Видит в нём отца, того, кто может дать тепло, счастье, показать, каково это — жить. Принимает слёзы, хочет быть вместе, даже там, где мир совсем другой, где может быть настолько по-другому, не хватит сил прижиться. На границе двух миров всего с одной визиткой, со знанием, что далеко на севере мутантов не убивают, им дают дома, их детям дают жить, их не топят в ванне. Там они могут быть семьёй, выходить на улицу, у них есть право быть собой. — Ваши способности — уникальны. Представь, кто может родиться, если они соединятся. Хосок впервые слышит, чтобы Намджун говорил так пылко. В его объятиях Юнги совсем другой: он не преступник, не способен причинить боль, он хочет быть любимым, хочет любить открыто, хочет не думать, хочет спать по ночам без кошмаров. Плачущий Тэхён беззвучно льет слёзы, смотря на друга своего детства, на его нового друга, на семью, которую Юнги обрёл в момент, потеряв важную часть себя — здоровье, стабильность, знание, кто он такой. Не Глосс, а Мин Юнги. Просто Юнги, перед которым выбор, которого не должно быть в мире: война или дети, любимый человек или цивилизация, целый вид. Ответственность, взятая одним мутантом, непомерно велика. Хосок готов делить её до конца своих дней, но он готов и придушить Юнги локтем, позвонить в Швецию, кричать в трубку забрать их из страны, где над детьми ставят эксперименты, где их родителей запирают за решёткой. Он хочет там, в стране вулканов и снега, делить с Юнги каждую секунду его боли. Он хочет помогать Чонгуку засыпать. Он хочет дом, хочет увезти семью из Пусана, хочет не прятаться. Хосок слишком сильно хочет жить, не сможет простить Юнги отказ, и он мысленно, руками, выражением лица просит не срываться на Намджуна больше, а слушать. Слушать и слышать. — Этот ребенок должен родиться, Юнги, — лицо Намджуна строгое, одновременно самое отчаявшееся, которое видел Хосок. — Он не родится здесь. Юнги смотрит на него растерянно, зрачками, бегающими по лицу Намджуна от душевного метания, и Хосок, стоя возле старших, не знает, в какую бочку затычкой влезть. Словно всё решается без него; он кладёт ладонь на плечо Юнги, и Юнги тут же накрывает своею рукой, держит его пальцы в неуверенной хватке, рука сжимается нервно. Хосок не смотрит на Намджуна. Он, сжимая плечо Юнги, смотрит только на него. Человека, что взял на себя обязанность поставить Южную Корею на ноги, создать здесь мир для мутантов, добиться справедливости. Мутанта, чьё имя звучит на каждой улице, одного из сильнейших в Азии, в свои двадцать восемь — ровня некогда великим Людям Икс. Омегу, что вынашивает его ребёнка. Признанный всей Азией террорист, и самый любимый человек Хосока. Хосок хочет поддержать все ипостаси Юнги сразу, но знает, как и все они, что есть несовместимые черты. Нельзя стать отцом, оставаясь здесь, ведя войну дальше. Нельзя вести войну, будучи родителем. Однажды до них доберутся, и Чонгук, что стоит, опустив голову и онемев, плача беззвучно, окажется снова в руках тех, кто не допустит второй ошибки — дадут мальчику цель, убедят в том, что он должен пойти против своих. Они продолжат красть детей и клетки, создавать искусственных мутантов, врагов будущей нации. Не всем повезёт так, как Чонгуку: не у всех будет способность Юнги, сдерживающая телепатию, прямое влияние на себя, сохраняющая хаос и безумие в голове, от которого контроль стекает водой. Хосок хочет протянуть руки всем сразу, но у него их всего две, и одну обещал Юнги. Держит его, обещая быть рядом, не отпускает, не знает, куда отпустить — быть тем, кем Юнги хочет быть, или тем, кого Юнги хочет видеть в зеркале, кем должен стать. Его пальцы холодные. — У Чонгука одиннадцать лет не было семьи, — продолжает Намджун, оборачиваясь на Чонгука, чьи плечи обнимает ладонями Джиын. — Хватит одного удачного рейда, чтобы он снова потерял своего отца. Юнги рвано вздыхает, приоткрывает рот. Намджун его перебивает: — Я знаю, что это не твоя вина. Но она будет твоей, если ты не позаботишься о своей семье. Хосок? Ему не нужно долго думать, его выбор — однозначен. Хосок кивает, соглашаясь с Намджуном. Единственное, в чем Хосок уверен — это в Юнги. В том, что он всегда выберет Юнги. Не войну, не революцию, не стороны, на которых сражаться, не страну, в которой жить. Какой бы язык не выучить, какую бы погоду не перенести, насколько длинную и опасную дорогу. Как бы тяжело не было выбраться из Кореи. Неважно, что вопрос не только в их семье — в роде мутантов в целом. Юнги — один из немногих омег в Корее, что могут родить человека с геном икс. Не важно ничего. Хосок просто выбирает Юнги. И он давит на его плечо, заставляя развернуться, посмотреть на себя. Глаза Юнги — штормовые океаны, и взгляд Хосока становится твёрдым, уверенным. Таким и должен быть партнёр. Способным взять всё на себя, когда это нужно. — Твой ребёнок — и мой тоже, — Хосок переводит взгляд на Чонгука, что вскидывает голову резко, смотрит неверяще, и Хосок улыбается ему. — Мы уедем и заберем Чонгука с собой. — Я не могу бросить это всё… — разбито отвечает Юнги. — А я не могу потерять тебя. Джиын подаёт голос: — Мы все не можем потерять тебя. — Да, — подхватывает Намджун. — Ты не бросаешь нас. Сейчас есть совсем другие вещи, о которых нужно задуматься. Война не ограничивается одним Сеулом. Всё, к чему мы идём — к свободе, равенству, и может, если мы покажем там, в Исландии, что мы способны жить в мире и согласии, весь мир придёт к этому. Чимин скромно приподнимает руку, тут же собирая три когтистых пальца в слабый кулак: — Я могу поехать с вами. Возьму с собой Хлою — ей здесь тоже не место. Проложу дорогу от Кореи до Исландии, и, если что, смогу перемещать нас обратно. Хлоя улыбается так счастливо, что сердце Хосока разбивается в унисон с неуверенностью Юнги. Для кого-то покинуть это место — радость, так почему он всё ещё сомневается? Почему на его лице ни капли счастья, только такая боль, что вынести её не сможет ни один Хосок, ни миллион Хосоков сразу? Переплетение тревоги и непонимания, словно уничтоженный изнутри, Юнги пошатывается с ноги на ногу, смотрит на всех одновременно и ни на кого конкретно, ему невыносима сама мысль о том, чтобы покинуть это место. И только лицо Чонгука задерживает его взгляд. Дети, оставленные родителями, лишённые простого детского счастья. Хосоку не понять их так же, как не осознать до конца, что теперь он отец не одного, а двоих, и что лет ему не стало больше — всё так же, едва переступило два десятка. — Отличная идея, — кивает Намджун. — Чонгук? — Куда угодно, подальше отсюда. Они все смотрят на Юнги, а Юнги опускает взгляд в пол. Хосоку хочется протянуть руку, положить ладонь на низ его живота, не напомнить Юнги, что у них есть, что терять, а то, что всегда есть другой выбор. Проще, легче. Что в мире есть люди, которые уберегут его, заботятся о нём, кому важнее его жизнь, чем смерть за идею. Никто не подошел к концу, это решение — начало начала. Юнги сморит на свою руку, и на его пальцах загорается желтое свечение, будто он ищет ответа у себя в генах, в своей мутации, в своей силе. Он смотрит на Чонгука, и Хосок понимает, что ответ он ищет там — у своего живого, первого ребёнка, с которым был разлучён, о котором не знал ничего, но с которым ощущает связь. Чонгук поднимает руку, и его пальцы вспыхивают красным. Их магнетизм начинает гудеть в воздухе, и Хосок ощущает странную легкость в животе, будто гравитация в этом месте ослабла. Сила Чонгука сливается с более слабой Юнги, дополняет её: они смотрят друг на друга одинаково подсвеченными глазами, словно общаются на своём языке, неизвестном никому. Юнги опускает руку первый и, мягко выуживая плечо из хватки Хосока, делает шаг навстречу Чонгуку. Они стоят друг напротив друга, и Юнги берёт его лицо в свои ладони. Его детское, ещё смешное лицо, совсем непохожее на Юнги, но Хосок уже замечает что-то общее. В профиле, в небольших губах, что-то едва ощутимое, но говорящее достаточно, что между ними куда больше одной способности, общего гена. Пусть этот ребёнок не имеет никакого отношения к Хосоку, пусть Хосок старше него всего на девять лет, Хосок уже принимает его как своего. Потерянного мальчика, оставшегося в мире совсем одиноким на долгие года. Несправедливо и жестоко — как и для всех мутантов. Хосок видит, что Чонгук смотрит на него из-за руки Юнги, и Хосок кивает ему часто, быстро, говоря, что всё в порядке, что он полюбит его и без всех этих генетических условностей. Потому что он — частичка Юнги, как бы ни был создан. И Хосок готов на всё, чтобы сделать их обоих счастливыми. Юнги оборачивается, приобнимая Чонгука за плечи, и смотрит в глаза не с той уверенностью, что сияла, когда он разрывал своих палачей на две части, когда рушил здание, когда говорил людям, что готов на всё, чтобы защитить свой народ. Он смотрит как человек, ставящий свою семью выше всего остального. Как человек, который готов пойти за Хосоком. И это единственное, что нужно Хосоку в качестве ответа. Знание, что они останутся вместе, несмотря ни на что.