Present Perfect

Слава небесам, он ещё жив. Эрвин изучал свои руки, как будто не веря. Он был в шаге от смерти, но каким-то чудом остался в живых. Не отправился вслед за павшими товарищами. «А ведь должен был…» — с привычной горечью подумал Эрвин. Чувство вины шипами вонзалось ему в грудь, оставляя в сердце шрамы, которым не дано затянуться. «Я могу ещё долго винить себя, хоть до первых птиц — явилась запоздалая мысль, — но какой смысл? Совесть будет мучить меня до самой смерти. А завтра собрание…» Собрание. Эрвин ясно мог представить лицо Нила. Кожей мог почувствовать его сильную, обжигающую ненависть. Сердцем мог услышать упрёки горожан: «Так наши налоги опять вылетели в трубу?». В свою сторону Эрвин готов принять любые плевки, но пусть они только посмеют сказать хоть слово о его павших друзьях. Рука сама собой сжалась в кулак. Но это ещё только начало страданий… Перед глазами вдруг возник Леви, о, тот самый усталый Леви, который молчал всю дорогу до штаба. Леви, в чьих глазах затаилась злая, но бессильная грусть. Леви, что едва слышно, чуть ли не себе под нос, пробормотал: — Моего отряда больше нет… Отряд Леви. Четыре солдата. Петра, Олуо, Эльд и Гюнтер. Эрвин, к своему стыду, не помнит, как зовут солдат из отряда Майка или Ханджи, зато товарищей Леви он помнил: каждого по именам. Эрвин бы рад убедить себя: всё потому, что они показали себя выдающимися бойцами. Но сердце знало, что это неправда. Нет, они в самом деле были выдающимися бойцами. Но Эрвин запомнил их по совершенно другой причине. Потому что они были из отряда Леви. И только поэтому. И вот, этого знаменитого отряда больше нет. Женщина-Титан убила, беспощадно уничтожила всё: кажущиеся бесконечными споры Петры и Олуо, ворчание Гюнтера, тёплую улыбку Эльда. Остались только светлые воспоминания. Но воспоминания уходят. Так было, есть и будет всегда. Какое-то время Леви будут преследовать кошмары о павших товарищах. Он ещё не раз проснётся в холодном поту, проклиная себя и весь белый свет. Но скоро, вероятно, даже очень скоро, появится новый отряд, новые солдаты и новые воспоминания. Почему? Потому что всю дорогу до штаба Леви молчал, а не плакал. Потому что в глазах затаилась грусть, но не скорбь. Потому что он пробормотал, а не проревел эти слова. И ещё кое-что. Потому что перед вылазкой во внешний мир Леви не прикладывал руку к сердцу. Ни разу. Ни в то время, когда Леви против воли запихнули в разведкорпус, ни в то время, когда он смирился со своей участью. Ведь Леви посвятил своё сердце не человечеству. Эта мысль, как раньше, оставила после себя горечь: горечь с привкусом самодовольства. Ты посвятил сердце мне, Леви. Ну, а что насчёт самого Эрвина? Разве из любви к человечеству он стал бригадиром разведкорпуса? Нет. Была другая причина. Поэтому он не смел даже упрекнуть Леви. Леви посвятил сердце человеку. А Эрвин посвятил сердце себе любимому. Эгоизм чистой воды. Он ещё долго мог предаваться размышлениям, пока вдруг не услышал назойливый, требовательный стук в дверь. Как будто жизнь стучащего зависела от Эрвина — так напрашивался к нему в комнату незваный гость. Открыть или проигнорировать? На дворе уже ночь. Очередная атака титанов? Не может быть.… Потому что в таком случае к стукам прибавились бы и крики солдат, а то и взволнованный голос главнокомандующего Закли. Так открыть или проигнорировать? Нет, Эрвин не мог выбрать второе, всё-таки он воспитанный человек. Пусть он вырос без матери, отец смог его кое-чему научить за то время, пока оставался в живых. И первое, чему он его научил — мягкости характера. Маленький Эрвин всегда поражался, как отец, одинокий отец, которого бросила жена, умудрялся при этом оставаться таким мудрым, тихим и добрым. Конечно, глаза отца грозно поблёскивали, стоило Эрвину доложить папе о плохих отметках… Оглядываясь назад, Эрвин и сам понимал, какой это позор — быть сыном учителя и приносить домой «неуды». Благо, такое случалось довольно редко и только по одному предмету — по музыке. Вообще-то воспоминания об отце всегда приносили Эрвину невыносимую боль и осознание вины. Эрвин помнит, как он, ещё школьник, стоял на могиле отца, а букет с цветами предательски обжигал ему руки. Ему казалось, что он оплакивает не отца, а собственную никчёмность. Если бы он тогда держал язык за зубами… Адский стук возобновился. Только теперь к нему прибавился голос. Гость говорил тихо, но так, чтобы за дверью его услышали: — Эй, Эрвин… Ты там чем занят? Открывай, давай… Я вижу, что свет горит. Услышав знакомый голос, Эрвин улыбнулся. Такая у его губ привычка — расплываться в улыбке просто от этого хриплого, усталого голоса. И неважно, что ему скажут: «Привет» или «До завтра»… Да и чего там греха таить, даже та грубость, что он произнёс только что, вызывает на губах предательскую улыбку. Когда-нибудь Леви получит от него за нарушение субординации, может, не сейчас, но в самом ближайшем будущем. Эрвин поднялся с кровати, подошёл к двери. Перевернул ключ в замке. Через секунду дверь со скрипом открылась. На Эрвина смотрел промокший от дождя, утомлённый жизнью мужчина, почти такого же возраста, как он сам (зато по росту такого не скажешь). И взгляд у него был такой, что Эрвин сразу понял: Леви не в настроении. А кто бы радовался жизни после таких страшных потерь? Разве Эрвин сам не запёрся у себя в кабинете, топя тоску в дешёвом портвейне, полный мрачных мыслей о завтрашнем докладе? — Впустишь? — опять хриплый голос. Эрвин поневоле вздрогнул. Столько в одном единственном слове было отчаяния и невыразимой грусти. — А ты по другой причине барабанил в дверь? Как я могу тебя не впустить? — Эрвин старался произнести эти слова как можно ласковей, чтобы Леви почувствовал себя как дома. В доме (а точнее сказать, комнате), где есть тепло, Эрвин и дешёвый портвейн. Он продолжил мягким голосом: — Заходи, конечно, не стой в дверях. Леви не заставил себя повторять дважды, и уже в следующий миг оказался в комнате Эрвина. Оглядевшись, он мрачно заметил: — У тебя, как всегда, полный бардак, — с этими словами он опустился на диван. С лёгкой опаской, как будто он боялся наступить на какую-нибудь незаметную вещь, которая имела несчастье свалиться на пол, прямиком ему под ноги. — Я занят другими делами, кроме уборки. И мы с тобой прекрасно это знаем, — уже с лёгкой обидой произнёс Эрвин. Может, в Древней Греции из Эрвина Смита получился бы искусный софист, он нередко говорил так, что сам слабо понимал, о чём речь. Вот как сейчас, например: О чём они на пару с Леви прекрасно знают? Об обязанностях бригадира, которые выматывают так, что на уборку не остаётся никаких сил? О глупости Эрвина, которому не хватило ума нанять горничную? Вообще об отсутствии женщины в жизни Эрвина Смита? Он понятия не имел. Леви помрачнел ещё больше: — Ладно, проехали. Я просто пришёл предупредить тебя: на завтрашнее собрание можешь не приходить. Я обо всём доложу вместо тебя. Эрвин в эту минуту занимался тем, что разливал портвейн в красивый, узорчатый бокал. На этих словах он остановился: — Что за шутки, Леви? Я бригадир разведкорпуса. Поэтому я в ответе за все наши действия, — выдержав паузу, он добавил, — за наши действия и ошибки. Как я могу не прийти? Вот именно. Эрвин затеял эту дурацкую вылазку, в которой погибла почти большая часть солдат разведкорпуса, ему за неё и нести ответ. Какое-то время Леви хранил молчание, уставившись в пол. Затем так же молча поднялся, приблизился к Эрвину. Взял из руки предназначенный ему бокал. Вернулся на диван. — Может, одна твоя ставка была неправильной. Но один выбор ты сделал в мою пользу… — как только слова иссякли, Леви отпил из бокала. Сморщился. Горько, — и ты прекрасно знаешь, о чём я. Эрвин улыбнулся одними губами. Разумеется, он знает. Больше того, он сразу догадался о причине визита, стоило ему только услышать голос Леви, увидеть его у себя за дверью. Но он не подал виду:  — Понятия не имею, о чём ты. Красивое лицо Леви исказилось гримасой злости. Лоб наморщен, уголки губ опущены. — Не пытайся обмануть меня, Эрвин, — Леви снова поднялся с дивана, опустил несчастный бокал на стол из орехового дерева. А мгновением позже — Эрвин оглянуться не успел — оказался прямо перед Эрвином, лицом к лицу. Он продолжил: — Не прячь глаза, ублюдок. Говори. Какие к чёрту слова? Сейчас Эрвин лишь мог завороженно смотреть в глубину его серых, прекрасных глаз и чувствовать его дыхание. Он бы и рад разорвать тишину, но в силах ли он победить себя? А главное — победить эти глаза? В реальность его вернули грубые руки, что с силой обхватили волосы Эрвина. Надо отвечать. Либо сейчас, либо никогда. Эрвин мягко посмотрел на Леви, взглядом прося отпустить волосы. Леви с сомнением подчинился. — Леви, я прекрасно знаю о твоих чувствах, — он замолчал, ожидая реакции Леви. Глаза сильнейшего воина человечества расширились, он резко подался назад. И сейчас Эрвин окончательно убедился в том, что испытывает к нему Леви. Хотя он обо всём догадался уже через полгода после их знакомства. Даже слепой заметил бы, с какой жадностью Леви разглядывает своего бригадира после ванной, обёрнутого в полотенце. Даже сейчас в его глазах проглядывали огоньки желания. Эрвин почувствовал некоторую неловкость от молчания, поэтому продолжил: — Но пойми: своим поступком я спас человечество, а не тебя. Леви вздохнул. Снова опустил голову. Да, тот самый поступок. В последней вылазке Эрвин чуть ли не силой заставил Леви оставить отряд, пополнить запасы газа. Разумеется, Леви потратил кучу времени, и к тому моменту, как его товарищи все оказались убиты Женщиной-Титаном, Леви был в полной боевой готовности. Вся беда в том, что бой закончился без него, причём не в пользу разведкорпуса. Всю дорогу домой Леви думал об одном лишь: приказ Эрвина спас ему жизнь. В сражении с Женщиной-Титаном его ждала бы неминуемая гибель. Эрвин предвидел такой исход, поэтому он приказал Леви пополнить запасы газа. Приказал ему выжить. И вот сейчас Леви не знал, что и чувствовать. Его переполняли злоба на своего бригадира, благодарность к нему и что-то, близкое к трепету. Почему Эрвин, высшее существо, каким он его привык считать, из стольких человеческих жизней выбрал одну-единственную жизнь — Леви? Неужели он считает себя равным ему? Леви до чёртиков хотелось узнать, как всё обстоит на самом деле, но в тысячу раз больше он мечтал о другом. А мечту просто исполнить — нужно всего лишь потянуться к Эрвину.… Здесь и сейчас. Леви поднял глаза и начал говорить:  — А я и не надеялся на что-то другое. Леви взял руку Эрвина в свою и прижал её к собственной груди. Эрвин замер, наблюдая за ним. Затем Леви хриплым от волнения голосом спросил: — Слышишь, как бьётся моё сердце? Один стук. Второй. Третий. Эрвин отчётливо слышал каждый из них, и с каждой минутой его самообладание таяло, словно кусочки сахара в кружке с горячим чаем. Голос гордости почти затих, его заглушила так долго скрываемая страсть. Почему бы не забыться хоть на одну ночь? Ведь Леви не просит любить его, ему нужен секс. — Эй, я с кем говорю… — начал было возмущаться Леви, но его заткнули. Самым действенным способом. Леви с жаром ответил на поцелуй, обнял спину Эрвина. Последний же всё сильнее углублял поцелуй между ними, даже слегка прикусил губы несчастного капрала. Не разрывая поцелуй, бригадир руками принялся исследовать тело капрала. Сначала он прикоснулся к его груди, прямо к сердцу, потом его рука медленно опускалась всё ниже. С губ Леви срывались стоны. Он пылко отвечал на ласки командора, даже сам начал раздевать Эрвина. Поначалу его рука потянулась к боло-галстуку Эрвина, но вскоре остановилась. Эрвин вопросительно взглянул на него. — Лучше с галстуком, — заметил Леви, — меня возбуждает сама мысль, что я сплю с Высшим Существом. Эрвин нахмурился. Опять. Почему-то Леви вбил в себе в голову, будто Эрвин — особенный человек, чуть ли не Господь Бог. А может, и выше. В войне с титанами Эрвину как бригадиру разведкорпуса нередко приходилось поступаться с собственными моральными принципами, поэтому ему была неприятна сама мысль, что кто-то его чуть ли не в святые мученики записывает. Особенно если этот кто-то — Леви Аккерман. Но Эрвин проглотил досаду: — Возбуждает, конечно, — заметил он, прикасаясь к тому, что было у Леви между ног. С губ Леви сорвался стон — тихий стон досады от получаемого удовольствия. Леви не хотел только получать — и мгновением позже Эрвина взяли за подбородок, притянули к себе и с пылом поцеловали. Конечно, Эрвин не мог просто бездействовать: он теснее прижался к Леви, одну руку положил ему на спину, а второй обвил шею. Потом принялся раздевать Леви, заметив, что сам он уже раздет до трусов. И когда Леви только успел? Но на этом сюрпризы не заканчивались. Вдруг Леви опустился перед ним на колени. Приподнял резинку трусов Эрвина. Какие-то секунды он как зачарованный рассматривал открывшийся перед ним вид, а затем обхватил рукой уже возбуждённый член Эрвина. — Ну зачем ты… — попытался возразить Эрвин, но сдался, встретившись взглядом с Леви. *** Эрвина разбудило пение птиц за окном. Наверное, минуты две он радовался новому дню, а потом вспомнил, что днём ему выступать на собрании, докладывать результаты экспедиции. Эрвин сморщился, словно от физической боли. Затем он увидел рядом с собой Леви и будущая встреча показалась не так уж страшной. До сегодняшнего утра его преследовали призраки прошлого, снились ему ночами, а после он просыпался в холодном поту. Но вчерашняя ночь с Леви помогла ему познать красоту настоящего. Неважно, что ожидает его через час. Сейчас он лишь ждал пробуждения Леви. Какое-то время они останутся в постели, болтая о мелочах, а потом Леви, как и всегда, приготовит завтрак…