Дракон

— Яков, милый, это так…так! У юноши речей осмысленных нет слов. Мокрым, пышущим жаром телом прижимается он к милому братцу да в глаза его тёмные счастливо заглядывает. Только не знает, не ведает он, какие демоны чёрные чужой душой овладели. Нет в мыслях светлых дум о том, что брат его страсть тёмную взрастил и взгляд его отнюдь не так лёгок, как видится Эрасту. Потому и жмётся мальчик к брату, нагой после превращения к такому же обнажённому телу. Нет здесь места стыду, когда радость такая внутри разливается, да и кого стесняться? Яшеньку родного, одного матери-отца брата? Нет же! — Ну, всполошный, ну. Отдышись да оденься, не пристало. Хмурится, но по-доброму, волосы чужие мокрые приглаживая, как бы невзначай по скуле проводя. Вздрагивает Растик от ласки, жмурится потом как кот, сметаны обожравшийся, ещё ближе льнёт, руками обвивая получше любого плюща. Горячий от пламени драконьего, ну прям головешка ходячая. Да только не от этого горит Яков весь, а от близости тела гибкого и желанного. Так и жмётся ведь, охальник постыдный, так и жмётся! Только не он здесь охальник, а Яков сам, раз брата младшенького, трепетного ребёнка ещё совсем, возжелал. И снится ему теперь не небо или тьма чернильная, как раньше, а сны постыдные, о братце отзывчивом и жарком, о губах его тонких, девичьих почти. О лице утончённом, как с гравюр библейских сошедшем. О стане ладном, как из мрамора выточенном, да белом настолько же. От мыслей этих не убежать не спрятаться, пока жив будет Яков да покуда не оставит его младшенький. А время это долго идти ещё будет. — Яшенька, люблю я тебя, никогда не отпущу! Смеётся, поганец, по сердцу ему без ножа режет, да только крови и боли от этого больше в разы. Не страшится дракон всего физического, боли много на своём веку повидал, но боится он душевных мук. Того, что мыслями своими грязными осквернит душу светлую, чудо, как из снега первого вышедшую. — А уж как я тебя люблю, Растик. Прозвище милое у Якова так сладко выходит, что отрывает голову юноша от чужого тела и смотрит пронзительно и ярко, словно проведал, что в голове у брата творится. Рот приоткрыт, дышит глубоко после полёта и долгой гонки среди сверкающих молний. Раскрасневшийся весь, мокрый, как щенок. Волосы смоляные на лоб налипли, глазам ещё больше яркости придали. И глядит на него ангел чистый, дракон белый. — Яша! Голос его тонет в дожде, а сам он весь с головой вмиг в губах чужих утонул. Ногтями короткими за плечи цепляется, ноги не держат, так его поцелуй этот поразил, в ступор некий ввёл. А как понял, что делается — с таким пылом отвечать начал, что тут же оттолкнул его Яков, да сам с ужасом в глазах отшатнулся. Глядит — да перед ним уж не птенец вовсе. Дракон дикий, глаза белым пламенем горят, тело как струна али берёза молодая, ни один ветер не погнёт. — Чего же отпустил, братец? Таким тоном об объятьях братских спрашивать, а не о поцелуях греховных! — Потому что не должен был. Кровь вскипела. Забудь, милый, по ветру это всё пусти. Но видит Яков, что поздно. В льдинках чужих решимость такая, какой никогда не видывал он прежде. Да только мать его так же глядела перед родами. Знала же, что умереть ей в этот час суждено, но всё равно с улыбкой ждала, когда на свет малыш появится, когда взглянет в глаза ему, имя даст да к милому уйдёт, чтобы души под небом воссоединились, оттуда за детьми своими следили. Явно не такой любви братской матушка с отцом ждали. Подвёл он их. — Ветер — дом наш, Яша! Не может любовь плохой быть, мне тятя говорил. Пусть и не кровь он мне, но зла никогда не желал. — Не любовь это, яхонтовый! Грех, да и только. Ох зря огню он поддался, зря чувствам дал верх взять, зря это в Эрасте пробудил. Измарал тому свет весь, дорогу к солнцу закрыл. — Да чего же греховного? Сам Солнце-Дракон всем любить завещал, несмотря на возраст, статус. Чего стоит сюда пол, кровь поставить? Смеётся Яков. Зло и устало. Ну мальчишка! Ничего ему не стоит древние заповеди на свой лад перекроить. Кару на свою голову бы получил, будь человеком. Драконам законы не писаны, но не на то Яков ему жизнь пытался нормальную дать, чтобы потом самому все испортить. Али лучше сделать? Неужто чья-то любовь может быть больше и слаще его? Никто уже не сможет понять мальчишку так, дать ему то, что нужно. А он сможет, наизусть же его всего за это время узнал, да и кровь своё даёт. — Ну ты шельмец. Иди сюда, не оттолкну, не обижу. С той грозовой ночи много времени сменилось. Тысячу ласк получил за это время Эраст, да ещё больше отдал. Каждое утро его с объятий и тепла начиналось, ими же и заканчивалось, только тепло в пожар превращалось. В этом пожаре сгорали они то в небе, то на шкурах мягких. Полюбил Эраст и полёты, когда всему небу господин. Да как же не полюбить крылья свои, часть свою? И полёты стали для него почти всем. Почти, потому что остальную половину сердца Яков занял да не желал уходить оттуда ни на миг. И в яви, и во сне — всегда с ним был любимый, всегда нежность дарил, поцелуи, а когда и что материальное. Жаден был Яша до блеска всякого, ну настоящий дракон! Млел от золота и серебра на теле любимом, от тонких ободков на пальцах, а то и на шее. Щурился счастливо от сетей тонких, тело оплетающих, самое постыдное выделяющих. И откуда сокровища такие? Счастье было да много. Но не долго. Кто решил поход тот совершить — неведомо было драконам, да только в одно утро проснулся Эраст от рыка злого и сильного, какого не слыхивал ещё. И брата любимого под боком не оказалось. Страх такой овладел им, что не смог он и с места сдвинуться, тело всё будто онемело, только мысли в голове одна страшней другой. Отпустило, только когда тяжёлым кулём ввалился брат на скалу их, откуда Растика полётам учил. Вскочил тут же юноша, споро к дракону подбежал. И обомлел пуще прежнего. Страх, лишь страх звенел в голове, когда увидел он, что из горла, где чешуя тоньше всего, древко копья торчит. Люди! Люди пришли, решили последнего дракона убить. Только не знали они, что вместо славы погибель здесь свою найдут. — Улетай, маленький, улетай. Силы есть — убью их, тебя найду. Не верил ему Эраст, ой не верил. Если уж заговорил Яков в облике дракона, значит и сам не верит в то, что улетит сам с этого острова живым. Остаться ему здесь навсегда, как отцу их, как матери. Только не позволит этого Эраст! — Нет, Яша. Нет, милый. Не оставлю я тебя, и не думай. Убью любого. Слышал он уже ухом чутким, что люди сюда идут, только не до них дракону было. — Ну чего же не разбудил меня, вместе бы всех прогнали! — Малой ты ещё в бои ввязываться. Пламя пасть обжигает, крыльями сам себя поранишь. И то правда была. Не умел Эраст с самым главным драконьим оружием управляться — огнём. Себе вреда больше приносил. Но не то важно! Умрёт ведь милый, и что тогда делать? В пучину морскую броситься, чтобы следом за братом на небо попасть! — Отойди! Рывок у Яши сильный, юноша только отпрыгнуть и успевает. А в пещере уже люди. Когда они их прозевали? Собой были заняты. Красив в бою дракон, да только сил уже не осталось. Одного пламенем уничтожил, так другой меч в бок всадил. Вновь взревел Яков, пока Эраст только и мог в страхе за боем следить. Помешает только! Под ногами крутиться будет, пока дракон вертится среди врагов, каждого задеть пытается, но только хуже становится. Пока не замечают люди паренька в углу, всё их внимание на дракона. Гогочут, в ткани его запутывают, крыльям воли не дают. И когда очередной удар наносят — не выдерживает Белый Дракон. Оборачивается с рёвом и рыком таким, что в ужасе люди отпрянули от своей почти бездыханной жертвы. Твари да падальщики! Нет в драконе ничего человеческого, не видит в людях он мужа сестры, друзей его и братьев. Свадебный подарок оборачивается смертью. Потому что лишь гнев и огонь руководят Эрастом. Любого сжигает на своём пути, крылья, хвост, когти острые в ход пускает. И смерть любого ждёт, кто осмелился на пути его встать! Всех смерть ждёт. И среди человеческих трупов пытается сделать хриплый вдох умирающий от ран дракон. Сплетается с другим, белым, как смерть. И как жизнь. Недолгая, но полная света солнечного, воздуха морского, любви яркой и острой. Как в легенде старой, которую людям не дано было видеть, лишь в драконьих верованиях она осталась.

Испустил последний вдох Дракон, именуемый Солнцем, крыльями Брата Луну защищая. Ушла душа его на небо, там клубком свернулась. Так и дожидается дракон там брата своего, которому жизнь на земле долгая дана, да без солнца — безрадостная. Но умеют драконы века ждать. И Солнце дождётся свою Луну.