Дракон

Не терпелось Эрасту силу драконью обрести, но остановил горячую голову Яков. Сказал, что сейчас братец если только расшибётся насмерть, собирать с песка нечего будет. Картинка хоть и страшная, но всё равно не может юноша перестать думать о возможности драконом наконец-то стать. Помнил силу, что несла его сюда, как воздух изгибался под его крыльями сильными, как мягко, но уверенно и цепко держал Яков его в своих лапах. Всё это была сила драконья и мощь их племени. Легко, как данность принял Эраст то, что внутри него чудище крылатое кроется. Долго мечты его занимали небесные божества, держащие людей в страхе. Легенды о них были любимым чтивом, а оставленная в палатах игрушка дракона — самым милым душе. И сейчас, когда рядом находился брат, от которого так и шёл драконий огонь, Эраст спать спокойно не мог, всё грезил небом, да только никак не случалось чуда. Яков рассказывал младшему историю их рода. Вёл сказ о делах тысячелетней давности, когда не было ещё людей и пепла, когда жил дракон Небо, и его дети, и жена его — Земля. Всё-то было ладно у этого народа, властвовали они безраздельно на земле, были они и солнцем с луной, и ветром южным, и морем диким. Откуда взялись люди, так никто и не знает. Просто шли они долго по драконихе-Земле, да со временем все земли населили, властью себя назвали, драконам по пещерам наказали прятаться. Не стал свободолюбивый народ двуногим подчиняться, жрали их как мошек. Но не глупы были люди. Нашли места у драконов заветные, куда клинок железа проходит как в масло. Нелегко было людям побеждать драконов, но хитрость, алчность, злость — всё это у людей было, а у небесного племени нет. Так и остались драконы лишь в самых дальних уголках земли. Так и этот остров стал убежищем для потомков небесных драконов — Солнца и Луны. Шли века, понадобилась тогда дракону невеста. Раньше меж своими брачные танцы устраивали, а сейчас привела нужда к людям. Добровольно кто с драконом пойдёт? Вот с тех пор и крадёт дракон себе невесту. У кого стерпится-слюбится, а кто и вправду сердце своё чудищам отдавал. Такой и их мать была. Полюбила своего пленителя, двоих детей ему выносила, но жить без него не смогла. Любая речь ладной такой у Якова выходила, что не мог Эраст уснуть без очередной истории от брата. Тот по голове милого гладил, взлохмачивая. На шкуру под огоньки кристаллов укладывал, сам рядом ложился. И пел песню истории, слова как бусины нанизывал на сознание брата. Сон теперь лёгким выходил, как полёт птичий по весне. Утром только холодно одному было, когда Якова под боком не находил. Но почти каждое утро исчезал он. Когда просто завтрак им готовить или ловушки проверять, а временами мог и на целый день пропасть. Говорит — по делам, к людям летает. Неужто мог Эраст в Якове усомниться? Верил, тепло к нему прижимался, утыкаясь носом в шею. И как не уходил никуда, всегда здесь, рядышком был. Пролетело так пять седьмиц. Никогда себя юноша таким счастливым не чувствовал. В детство беззаботное вернулся, когда каждый лучик солнца в радость, а улыбка друга — за самое большое счастье. Только вместо друга — брат горячо любимый. Улыбчивый рядом с ним, хотя временами казался совсем хмурым, как небо перед дождём. А уж кожа у него горячая была, словно горел изнутри. Может, так и было. И жуть ему как рубашки белые шли, свободные. Эраст на Якова часами любоваться мог, пока тот делами своими занимался. Из драгоценных камней подвески для пещеры делает, игрушки драконов вырезает или просто по песку внизу прогуливается. Но чего никогда мужчина не делал — так это не превращался. Ещё ни разу с той памятной ночи не видел Эраст брата своего драконом. И уж как бы не ластился, не просил — отказом брат отвечал, говорил, что придёт время ещё и посмотреть всё, и самому стать. Но время шло и шло, утекало песком меж пальцев, снежинками летело. Сколько уже провёл здесь, парень и забывать стал. Но всё лето да лето, словно здесь времени другого и не бывает. А хорошо было бы в тепле, с морем и песком круглый год! И чтобы обязательно рядом Яков был, без него никак. В тот день с самого утра тучи собирались, а к обедне дождик мелкий заморосил, холодком под кожу пробираясь. Одна радость — сонного брата с утра обнимать, профилем цепким его любоваться, узоры на широкой загорелой груди выводить, да так, чтобы Яшенька не проснулся. Невесомо, на грани солнышко обрисовал, затем дракона, облачко. Кошечку было начал выводить, но задышал Яков легче — просыпается, значит. Эраст руки-то шаловливые быстро убрал, но взгляда не отвёл. Так и проснулся дракон под взглядом нежным и влюблённым. Сердце от глаз этих быстрее билось, а в голове мысли дурные рождались. Нельзя так на брата думать, особливо на Эраста. Мальчик же ещё, трепетный совсем, у такого мысли все светлые, ангелам подобные. Это Яков жизнью уже заклеймённый, думы у него тяжёлые, кровавые и страстные. И негоже ими душу невинную портить. Самое страшное же — презрение, страх, ненависть! Не просто так, а во взгляде брата любимого. Нет, сны снами, а в реальности забыть о таком надо. — Утро доброе, яхонтовый. — Да какое же доброе? Вон, дождь с самого утра! И весь день лить будет. Дракон-Небо прогневался? Хмурится, как ёжик на солнышке. Обнял и в глаза преданно, щенком заглядывает. Ну как не любить его такого? — Не прав ты, ой не прав. Вот в такую погоду инициацию юным драконам проводили. К ночи дождь сильный будет да гроза. Дождался, маленький. Сегодня крылья обретёшь. Не смог от радости Эраст даже слова вымолвить. Вздохнул только восхищённо, на ноги вскочил. Сон весь как рукой сняло, будто и не он сейчас не мог ничего, кроме как обнимать братца. Откуда только сила берётся? — Уймись, всполошный! Целый день ещё впереди, да может одумаешься. Одна только мысль не быть драконом вмиг портит настроение. Неужели Яков может подумать, что Эраст откажется обрести силу рода? Крылья! Он головой отрицательно качает, снова на шкуру опускается, но садится просто. Не до сна уже. Представляется ему, как несётся он под небом рядом с Яковом. И счастье такое удушающее, что слёзы наворачиваются. Никогда он не мог представить, что случится с ним такое. А оно вот так. — Ну чего, ты, Растик? Будешь мне тут как девица на выданье — не отпущу в небо. Птенчикам до полёта далеко ещё! Ну не может Яшенька злиться на него. Сам садится, обнимает его подрагивающие плечи, позволяет обнять себя в ответ. Пусть и обнимает мальчик его сейчас болезненно, ногтями в кожу впивается. Потерпит этот приступ болезненной любви и счастья. Весь день на ногах Эраст проводит. Изводит его ожидание, а время как назло тянется и тянется! И работа Яшина удовольствия не приносит, и ракушки сегодня какие-то некрасивые, и солнышко в каменьях под потолком не играет. Уж как бы не завлекал в игры его брат, как бы не отвлекал от дум — всё равно время по капле дождевой шло. Так и до вечера дожил, извёлся весь. Жаром нетерпения вело от него, как от кострища летнего, разгорающегося. Или это дракон наружу рвался? Засиделся уж, свободы, полёта захотел. Крылья размять, рыком мир весь всполошить. Недолго ему прятаться осталось. — Идём, идём, яхонтовый. Голос брата из-за тканей доносится, глухой такой и хриплый, а потом и вовсе в раскате громовом теряется. Эраста за ним тянет как во сне. Фигура брата на выступе точёная, как из красного дерева фигурка. Кожа бронзой во всполохах небесного огня отливает. Нагой стоит спиной к нему, руки-крылья раскинув. Капли до тела не долетают, от жара драконьего испаряются. И рвётся уже зверь наружу, но ждёт Яков, пока брат рядом встанет. Дрожит весь, страшно маленькому, но хочется силу отцовскую познать. Кто он такой, чтобы Растика разочаровывать? Никто не посмеет уже плохо или просто горестно брату его сделать. Ветер и дождь несутся вместе с ним к земле, пока тело горячее ломает. Вот выгибается под кошачьим углом спина, вырываются кожистые крылья цвета спечённой крови на рваной ране. Становится всё тело длиннее и больше, вытягиваются руки и ноги, ещё чернее становится взгляд. Уже у самой земли взмах крыльями. Тяжёлый и сильный. Такой, чтобы встать на крыло и под гром взмыть в пару сильных ударов сначала до выступа с маленьким. Оттуда — дальше. Выше. Ощутить силу Неба-отца, хлебнуть с лихвой тёплого дождя и грозы. Вниз рвануть, разрывая за собой небо. И уже в полёте увидеть светлую фигурку, срывающуюся со скалы. Правильно, умный мальчик. Летит, сам небось от страха умер уже. И правильно. Как только человек в Эрасте умрёт — из пепла дракон восстанет. Тело у Лунного дракона длинней, лапы чуть короче. Извивается белоснежной змеёй, крыльями лёгкими слёзы неба режет, к нему рвётся, хвостом оплетает. Играет маленький. А от самого так огнём и веет. Неужто его он тогда оставил людям? Неужто его он тогда у озера забрал, чтобы никому уже не отдать? Белого. Болезненного. Или серебряного и сильного? Настолько, что грозы под взмахи его крыльев подстраиваются, дождь плавится. И нет уже сознания в глазах белых. Только восторг, какой только у таких вот трепетных мальчиков бывает. И восторг этот никому уже в них не убить. Даже сама смерть их стороной обходит. Особенно если имя ему — Дракон.