Второй шанс

       Освещённая фонарями грунтовая дорога с ямами по обе стороны тянулась вдаль — к тёмному переулку, справа обрамлённому забором с железными прутьями. Не каждый рискнул бы пройти по увядшей в грязи тропинке, на которой всегда что-то хрустело. Или щёлкало? Не каждый был способен даже взглянуть в узковатый проход, открывающий иной мир, мир, непривычный для интеллигенции здешнего города. Им он казался грязным, неопрятным, может даже развратным, полным преступников и убийц, но никто не замечал его шарма: воздуха, пропитанного табачным дымом, художеств на стенах домов, опустевших ночных дорог и лёгкой туманной дымки, охватывающей по утрам лишь эту часть города. Всё это идеально сочеталось и гармонировало между собой, и любой бы мог сам удостовериться в этом, стоило ему пройти небольшой переулок, вымочив свои ноги в топкой луже, преодолев страх неизвестности. Да, безусловно, этот район жил своей — не менее захватывающей — жизнью.        Стоявший под чьим-то окном старик потушил недешёвую сигарету о край скамьи и мечтательно устремил взгляд вдаль, как опору используя трость с блестящим набалдашником в виде льва, в глазницах которого при свете единственного рабочего фонаря блестели два красных камня. И он как будто был не отсюда: прилично одетый в чёрный с нашивкой на груди плащ и с такой же чёрной шляпой на голове, что удачно прикрывала его залысину; от него не пахло ни перегаром, ни дешёвым табаком, его взгляд был ясен, а сам он — подтянут даже для своих лет. Иные бы сказали, что он не продержится здесь и двух дней, но, вопреки всему, местные его уважали, — и было за что. Герой. Военный. А ныне старик, жертвующий деньги беспризорникам этого города, каждый раз с отвращением, но и в то же время некой будто бы материнской добротой как бы невпопад говоривший им: «Работу бы лучше нашёл». Хоть и прекрасно понимал, что единственная работа здесь — торговля наркотиками.        Вечерами он ходил в здешний бар, даже не за выпивкой, а просто за дружеской беседой, чтобы потравить байки со службы и поведать о нелёгкой судьбе. И действительно, вскоре почти все знали его историю. Историю о ныне одиноком старике без внуков и детей, о вдовце, что потерял свою жену в этом злополучном городке. Он тихо ненавидел это место, эту жизнь, однако же всегда насмехался над собой, и из-за этого смеха, шуток и внешнего веселья никто и не представлял, насколько тот был одинок.        Что-то хрустнуло. Рука бывшего военного молниеносно скользнула в карман, пальцы обогнули рукоять пистолета, сняв предохранитель — что-то вроде рефлекса. Он сделал шаг назад, ступив в темноту, и стал ждать и вглядываться в мрачный переулок. Просто ветка. Сердце его затрепыхало и отдалось лёгкой болью. Он засеменил домой, не убирая руки из кармана.        Проблемы с сердцем. Часто встречаются у людей его возраста, не было в этом ничего удивительного, но, каждый раз, сдавая анализы крови, смотря на результаты кардиограммы или просто ощущая нервирующее и усиливающееся с каждым днём простукивание, его голову обручем сжимала мысль: «Я был лучшим из лучших, так часто меня обходила стороной смерть, что, будучи военным, я дожил до восьмидесяти лет, а умру из-за аневризмы аорты». Ему не хотелось умирать, пусть и осточертели люди вокруг, их привычки, споры и нелепые разговоры о «несусветной чуше». Может, он стал одним из тех брюзжащих на всех стариков, а, может, просто перестал видеть во всём этом смысл после смерти самого важного в его жизни человека.        Даже потеряв супругу, тот не выбросил её вещи, то, что некогда связывало её и его, и даже сейчас, войдя в квартиру, грубо хлопнув дверью и положив левую руку на сердце, он посмотрел на пыльный красно-жёлтый шарф, свисавший с одной из полок, и замедлился, потупив свой взгляд. Здесь всё напоминало о ней. Даже его собственная одежда. Он до сих пор жил лишь ей, порой казалось, что бывший военный смотрит не на старые книги или потускневшее от прошедших лет обручальное кольцо, казалось, он видит супругу, как в тот роковой день, день, изменивший всё.        Анатолий — именно так звали нашего героя — снял обувь и поплёлся к полке со всевозможным барахлом, среди которого на небольшом возвышении из книг одиноко стояла баночка с серовато-белыми таблетками. В голове в который раз, будто гром, раздалась фраза назначенного ему врача: «Не более трёх в день». И старик проглотил две, даже не запив. Но, глянув на книгу, на которой доселе покоились лекарства, он впал в ступор. Так много было с ней связано, а ныне так много утеряно. В его старческих глазах заблестели слёзы, а к горлу неумолимо подступал такой до боли знакомый ком. Анатолий было отвернулся, но мысли и воспоминания вновь приковали его взор, всё его внимание и без того потрёпанное сердце к потёртой обложке книги, на которой значилось «Гарри Поттер и философский камень». Он грубо вытащил книгу из-под стопки других бумаг и таблеток и стряхнул с неё многолетний слой пыли, оставив на рукаве своего плаща длинный грязный след, что, впрочем, осталось незамеченным.        Некогда эту книгу они читали вместе с ней. Супруга его до безумия любила мир Роулинг, пусть и находила забавным осмеивать несостыковки и дыры в сюжете. Им обоим это нравилось. Бывало, в который раз они сидели в полной тишине, перелистывая страницы книги (и, как часто бывает, каждый из них уже привык к скорости чтения другого так, что они перелистывали страницу за страницей без лишних слов) и сидя под тёплым одеялом, время от времени почти синхронно беря кружки с прикроватных столиков и попивая горячий чай. А за окном в мёртвой тишине стоял пейзаж такого привычного и уже не пугающего города, выла вьюга, необычайно большими хлопьями валил снег, облепляя машины и окна домов, и им казалось, что счастливее их в этом мире никого нет. Им казалось, что так будет всегда.        Он открыл первую страницу, и его слеза упала на неё, размывая буквы какого-то слова, вторая тотчас полетела за ней. Чуть выше начала главы бережным, можно даже сказать бисерным почерком было аккуратно выведено: «Больше, чем просто книга».

***

       — Ты бы изменил что-то, попади ты в роман Роулинг? — спросила молодая девушка, положив голову на мягкое плечо парня, казавшегося достаточно суровым.        — Глупый вопрос, это ведь невозможно, — ответил тот и рассмеялся, но тут же воскликнул: — Ауч. Щипаться-то зачем?        — А ты ответь на вопрос. Представь, что такое возможно, представь, что возможно вообще всё, что бы ты сделал?        Молодой человек рассмеялся, откинул голову на спинку широкого кресла и посмотрел в потолок, по-видимому, глубоко задумавшись.        — Ну-у… зная сюжет, я бы мог, например, предотвратить множество смертей, да и вообще закончить всю эту бессмысленную войну гораздо раньше, — протянул он, но вскоре вновь был наказан за сказанное. — На этот раз за что?!        — Это так ску-у-учно, — подметила девушка и звонко рассмеялась, посмотрев на серьёзное лицо парня. — Со своей этой работой ты совсем перестал веселиться. Да, всё это спасение жизней очень важно, но не теряй свою, — повисла тишина, не напряжённая, нет, она будто была частью сказанной фразы, её дополнением. — Вот если б я попала в этот мир, то есть, знаешь, я часто об этом думаю, мечтаю, воображаю, конечно, этого никогда не случится, но, знаешь… Это так воодушевляет. И, если бы я попала в мир Гарри Поттера, скажем, до попадания Гарри в Хогвартс, то я бы — точно тебе говорю — наладила отношения с его дядей и тётей. Они ведь не плохие люди, то есть, разумеется, в книге они показаны отморозками, но ведь в каждом человеке есть и что-то хорошее, правда? — столь разговорчивая особа на секунду замолчала, а затем, когда её возлюбленный было открыл рот, она соскочила с места и выбежала в коридор, прикрикивая: — Подожди секунду, я совсем забыла! — И буквально через мгновение она стояла перед ним с расплывающейся улыбкой на лице, а в руках у неё был красный в жёлтую полосочку шарф. — Только посмотри, какой чудесный. Я и тебе такой же купила.        — Он и правда чудесен, милая, — наконец-то улыбнулся тот, завидев, как счастлива его возлюбленная.

***

       «Что бы я сделал, попади я в мир Роулинг? — подумал мужчина, откинулся на спинку узкого стула и устремил взгляд в потолок, явно задумавшись. Он не был мечтателен или хоть чуточку поэтичен, всё, что он мог найти в своих мыслях, так или иначе относилось к стратегиям и войнам, к тому, что так ненавидела Элеонора. Тогда в голове мелькнула другая, уже более здравая мысль: — А что бы сделала она?»        И его словно осенило, он выхватил карандаш, лежащий на столе, и начал что-то черкать грязным размашистым почерком в книге, какие-то слова, фразы, которые, казалось, если постараться, можно превратить в полноценный рассказ. Видимо, это и был ответ супруге, затянувшийся на несколько десятилетий. И вот энтузиазм, завладевший рукой и мозгом военного, постепенно угас, тот отложил книгу, и обжигающие слёзы в который раз покатились по его морщинистым щекам. Он плакал беззвучно, как и все взрослые люди, боясь, что даже в пустой квартире его кто-то услышит, прямо сейчас ему больше всего хотелось, чтобы сердце его не выдержало. Он хотел увидеть супругу, если что-то есть после смерти, пусть и верилось ему с трудом. Когда собственными руками убиваешь людей, то не уверен, есть ли что-то после смерти или только это: безжизненное тело и потупленный стеклянный взгляд, смотрящий в пустоту. Есть ли душа, есть ли ад и рай. Впрочем, даже если и есть, он мог и не надеяться на прощение.        Неизвестно, сколько часов он провёл так, но за окном уже светало, а его истощённое тело недвижимо лежало на стуле, его стеклянный взор всё ещё был устремлён ввысь, но от мёртвого его отличало ровное дыхание и чертовски сильный стук сердца, способный оборвать жизнь этого человека в любой момент.        Старый военный встал и как-то напряжённо вздохнул. Можно даже сказать безжизненно. Пусто. Слёзы оставили солёные следы по обе стороны лица, что делало его ещё измученнее. Он прошёлся по рассыпанным бумагам, что небрежно сбросил несколько часов назад, доставая столь прекрасную книгу, затем упал на колени на узорчатый ковёр, столь знакомый каждому жителю России, и начал неуклюже собирать таблетки, что уронил тогда же, когда и бумагу. Некоторые выскальзывали прямо из пальцев, некоторые и вовсе ускользали под громоздкий шкаф, иные же были утеряны безвозвратно, но его это, казалось, не волновало. Он собрал меньше половины банки и поставил на привычное место, сходил на кухню и набрал небольшой стакан воды, вернулся, взял лекарство и замер. «Не больше трёх в день», — повторил внутренний доктор. Анатолий мотнул головой, отгоняя от себя лживые мысли. И проглотил первую. Ему казалось, что он действительно хочет жить так. Затем вторую. Но ведь он обманывал самого себя. Третью. Ведь вся жизнь эти двадцать лет — ложь. Остальные же старик засыпал себе в рот и разжевал, поморщившись от горького привкуса. В глазах уже начало мутнеть.        И он услышал стук в дверь. Хотя нельзя было понять, то была галлюцинация или же действительно кто-то постучал в квартиру одинокого Анатолия. Он было поплёлся к входной двери проверить, кто пожаловал, но споткнулся о неровность ковра, еле удержав своё тело с помощью дверного косяка, а потому просто проревел:        — Убирайтесь, вас не звали!        И, пусть для него эти слова заглушили любой другой звук, на деле он беззвучно открывал рот, будто потеряв способность говорить. Опять постучали. Он попытался сделать ещё два-три шага вперёд, но оступился, потерял сознание и упал, обрушив за собой стенд с наградами и медалями. Раздался звон серебра, золота и меди, звук разбитого стекла, всё посыпалось на пол, обрушив за собой остальные вещи. Казалось, во всём этом хаосе лишь одна вещь осталась целой и невредимой — небольшой столик, на котором покоилась раскрытая на первой странице книга.