Второй шанс

       Сквозь крохотные створки небольшой белой двери слабо пробивался свет, порой прерываемый тенями ходивших туда-сюда людей. За дверью же располагалось совсем маленькое помещение, в котором, однако, смогла уместиться кровать и ещё какие-никакие вещи, пригодные для жизни. У любого человека мог бы возникнуть вполне логичный вопрос: «как здесь вообще возможно жить, если, каждое утро просыпаясь, ты нелепо ударяешься о низ лестницы?», но для маленького мальчика, лежащего в этот момент на той самой кроватке, и это казалось неслыханной роскошью. Он лежал, будто бы невидящим взором рассматривая потолок, на левой его руке располагался крупный бордово-коричневый синяк, на пухлых щёчках красовались пугающие кровоподтёки, а правая нога была неестественно выгнута. Любой другой человек бы неистово кричал от пронизывающей каждую клеточку его тела боли, умолял бы о спасении и рвал волосы в клочья, движимый единственным чувством, оставшимся в обмякшем сосуде — животным страхом, страхом смерти. Но мальчик не плакал и не звал на помощь, на первый взгляд могло показаться, что ему просто всё равно, что он переживает подобное каждый день или вовсе такой с рождения, а, может, он просто уже не чувствовал боли? Но грустная и страшная правда заключалась в том, что он вот уже как десять минут мёртв.        Стеклянный взор, устремлённый вверх, слегка посиневшие пальцы рук и мертвенно-бледная кожа мальчика, освещённая тускловатым светом настольной лампы, создавали жуткую картину. Далеко не каждый человек способен посмотреть на такое, ни разу не отвернувшись и не прикрыв рукой глаза. Казалось бы, кто способен на такое злодеяние? Кто способен так изуродовать маленького беззащитного ребёнка?        Кто-то с силой три раза ударил по двери, и то были именно удары, а не стук, которые чуть не выбили и без того хлипкую дверь. Затем раздался грубый мужской голос, в котором проскакивали не только нотки агрессии, но и — кто бы мог подумать — вины:        — Чего ты там засел? Обиделся, негодник? Получил по заслугам, — оправдывался глава семейства и, немного выждав, будто бы в этом молчании теперь уже мёртвый мальчик при жизни должен был услышать извинения, продолжил: — Мы садимся ужинать через час, если хочешь, смой с лица все сопли и слёзы и присоединяйся, ладно уж. — Разумеется, ответа не последовало, и мужчина, напряжённо вздохнув, удалился.        Ужасное недоразумение оборвало цветущую жизнь. Этого не должно было произойти, всё могло бы быть иначе. Последняя слеза, скопившаяся в уголке глаза, скатилась по холодной щеке, достигнув толстого одеяла и растворившись в нём. В ту же секунду что-то нарушило такую томящую тишину. Какой-то краткий звук. Если бы кто-то был в комнате, то всенепременно услышал бы его и удивился. Но ведь то была не догорающая лампа и не скрип половиц, а вздох. И незамедлительный выдох. Комната озарилась ярким светом, застилающим все её предметы и поверхности: пол, стены, стол, шкаф и самого мальчика. Золотистые лучи скользили по обмякшему телу, волнами добираясь от пяток до головы и обратно. Очевидно, то была доселе неизвестная магия, но кто взял под своё крыло это юное создание, кто настолько силён, чтобы вновь заставить умершего дышать?        Под влиянием этого света затягивались раны и быстро срастались кости, постепенно исчезали синяки, казалось, само тело очищалось — и не только от новых шрамов. Как будто начиналась новая жизнь. Это длилось почти час, когда, наконец, лучи ускользнули в углы и щели комнаты, и та приняла свой привычный вид. Словно ничего и не было. Комната наполнилась звуками жизни. Слышалось спокойное дыхание, равномерный стук сердца и шёпот. Мальчик спал и раз за разом шептал чьё-то имя, пока, наконец, не открыл глаза. Сначала его руки ощупали поверхность, на которой тот находился, затем лишь дрогнул взгляд, и он замер.        Воспоминания о минувшем дне нахлынули с удвоенной силой. Но чьи они были? Ведь вспоминал не тот ребёнок, что несколько дней тому назад резвился на улице, а вечером тихо плакал в мягкую подушку из-за боли и обиды. Эти воспоминания окутали разум старика-одиночки, пытавшегося покончить с этой ненавистной жизнью, но оставшегося в живых. Он жив в теле маленького мальчика, в теле Гарри Поттера.        «Меня нашли и реанимировали?» — пронеслась вполне логичная мысль в голове бывшего военного. Его рука скользнула к тёмным волосам, дрогнула и сжала их, проверяя, настоящие ли те. Анатолий посмотрел на руки и повернул голову, чтобы оглядеть помещение.        Страх, непонимание, но в то же время дикий интерес читались на его лице. Но сделать хоть одно лишнее движение ему не хватало сил. Другой рукой он крепко сжал одеяло под ним и до крови прикусил язык, чтобы не закричать. Его обуяли сомнения, может то сон, рай, ад, в конце концов чистилище? Перерождение? Он закрывал и открывал глаза, чтобы удостовериться, происходит это с ним или же всё это — предсмертный бред, а на самом деле он сейчас лежит в своей квартире, испускает последний вздох под осколками стекла и многочисленными наградами.        Распахнулась белая дверца, и в узком дверном проёме появилась голова мужчины. Он не без испуга окинул взглядом бледного дрожащего племянника и задал ожидаемый вопрос:        — Гарри, всё в порядке? — Мужчина выглядел действительно взволновано, но, само собой, волновался исключительно за себя. — Тебе, может, воды принести? Да не молчи же ты!        — Кто Вы? — пробормотал Гарри, запинаясь от того, что ещё не привык к новому звучанию собственного голоса. Ему казалось, что говорит кто-то за него или ещё хуже — вторит его мыслям. Внешность вошедшего была смутно знакома ему, но он не мог вспомнить, где видел этого человека.        — Господи, — и без того красное лицо покраснело ещё больше, а вены по бокам висков и на шее вздулись, — Гарри, ты… Ты потерял память?        — Воды, — выдавил из себя тот, почувствовав, как сильно скрутило живот от сильного стресса и как непереварившиеся остатки пищи неумолимо подступают к горлу. Ожидаемая реакция на потрясение, тем более для такого юного организма. Его стошнило на деревянный пол. Дурсль поспешил выполнить просьбу и нелепо засеменил до кухни, что-то говоря себе под нос: кажется, что-то про соседей.        — Что случилось, чего ты так напрягся, Вернон, милый? — послышался теперь уже женский голос по ту сторону двери.        — Гарри… Он… Мы слишком перестарались с воспитанием. Мне кажется, — следующая фраза была произнесена шёпотом, но настолько громким и нескрываемым, будто главе семейства казалось, что его никто не услышит, — он сошёл с ума.        — Боже, — вмиг изменилось выражение лица Петунии, — что о нас подумают соседи? Что с ним? — искренне поинтересовалась та и попыталась заглянуть за массивное плечо мужа, но была слегка оттолкнута назад.        — Не смотри, уж лучше я сам с ним разберусь. Он никого не узнаёт, — оборвал разговор мужчина и, опомнившись, набрал стакан воды, случайно выкрутив кран на полную и забрызгав кафель и находившуюся рядом плиту.        Сидевший за столом парень, казавшийся на несколько лет старше Гарри (а, может, такое впечатление создавал лишний вес), привстал со своего стула, вопросительно глянув на мать, попытавшись, казалось, что-то сказать, и сел обратно, пару раз попытавшись выглянуть в коридор. Наконец в доме воцарилась тишина: все были в ожидании. Гарри медленно допил стакан воды, поставил на письменный стол возле кровати и попытался ещё раз рассмотреть мужское лицо.        — Гарри, твои очки, — подметил Вернон, видя, как щуриться мальчик.        — Мои очки? — удивился тот. Как и у большинства людей, чей возраст превышал пятьдесят лет, у Анатолия страдало зрение, но, может из-за своего упрямства или просто потому что в том районе, где он проживал, было принято выглядеть как можно увереннее и небеззащитнее, очки военный не покупал и не носил, а потому так сильно удивился услышанному.        — Гарри, ты… сильно ударился головой?        — Видимо, — глядя в пустоту ответил он и непонимающе уставился на стоявшего напротив человека. Всё было настолько странно, что уже не пугало, потому что просто не могло быть правдой. Тогда попавший в тело мальчика решился задать, должно быть, главный вопрос, который мучил его вот уже десять минут, которые будто бы растянулись в целую вечность. Ещё раз всё обдумав и решив, что хуже точно не будет, задумчиво произнёс: — Так я… Гарри? Гарри Поттер? — И, увидев слабый кивок, нездорово рассмеялся. — Не может такого быть! Да вы меня разыгрываете, не может быть, не может! — восклицал он и восклицал, но, глядя на серьёзное лицо Вернона, наконец успокоился. — Конечно. Я сошёл с ума, — подытожил старик и отвернулся от мужчины, закрыв свои глаза, видимо, надеясь утром проснуться на полу дома, в больнице или в психушке — где угодно, лишь бы в своей жизни.        Вернон опечалено помотал головой, выключил горевшую на столе лампу и вышел, комнату окутала тьма, нарушаемая светом, льющимся из-под створок белой дверцы, за которой вскоре послышался грубый голос отца семейства, описывающий состояние мальчика, восклицания матери и вопросы сына, норовившего прорваться в комнату к двоюродному брату и вдоволь поиздеваться над ним.        — Что думаешь с ним делать? — искренне беспокоясь спросила Петуния и от волнения положила руку чуть выше сердца. Могло даже показаться, что она была единственной, кто волновался за самочувствие Гарри, а не за возможный суд (впрочем, и за это тоже). — Может, к завтрашнему дню ему полегчает?        — Не знаю, — коротко отрезал Дурсль и задумался, на его покрасневшем лбе выступили капельки пота, а второй подбородок стал ещё больше, чем обычно. Никто не осмелился нарушить думу мужчины хоть одним лишним словом, все внимательно смотрели на него, ожидая главного решения: что же им теперь делать? — Если завтра состояние не улучшится, отправим письмо этому грязному… мерзкому…        — Дамблдору? — закончила за него женщина.        — Ему самому. Дадим ему ровно сутки, если не ответит, даже если его вшивая сова застрянет в ветках и не успеет донести нам ответ, отправим в психиатрическую лечебницу, я знаю одну хорошую. — Он казался довольным своим ответом, не замечая, как ошарашенно на него смотрят остальные члены семейства, но не смеют перечить.        — А может лучше сразу? — предложил Дадли и усмехнулся, но тут же притих, увидев, как грозно на него глянула мать.        — Я сразу напишу письмо, — провозгласила женщина и спешно поднялась на второй этаж за ручкой и бумагой, стараясь ступать по ступеням лестницы как можно тише.        Разумеется, попавший в тело мальчика военный не спал и слушал, безуспешно убеждая себя в том, что всё это происходит не с ним, что этого не может быть, но слова говорящих доказывали ему обратное. И единственное, что он понял, что, если не хочет преждевременного конца этой необычной истории, ему нужно думать как Гарри, говорить как Гарри, ему нужно быть Гарри.