Здесь, в моем сердце

Кёнсу вышел из аудитории, где проходило дополнительное занятие по истории Кореи, и мгновенно заметил Чонина, прислонившегося спиной к подоконнику и явно кого-то ожидавшего. У Кёнсу не получилось сделать улыбку менее радостной и широкой, он весь засиял и в два шага сократил расстояние между ним и второкурсником, задирая голову и встречаясь с чужим теплым взглядом. Кёнсу увидел в карих глазах Чонина игривый блеск и все еще не торопился связывать подобные разительные перемены в Чонине с самим собой. Кёнсу полагал, что так быстро, за какой-то жалкий месяц, невозможно влюбиться. Тем более Чонину, у которого в голове практически постоянно схватки и мысленные баталии творились и какой еще тогда, в больнице, сказал, что сперва хочет во всем разобраться. Кёнсу все понимал, торопить никого не собирался и просто-напросто наслаждался тем, что Чонин теперь практически всегда рядом с ним. Он встречал Кёнсу перед парами около общежития, составлял компанию за обедом, выкраивал время на переменах, присылал смешные сообщения на лекциях и дожидался, когда закончатся все дополнительные занятия, чтобы провести обратно домой. Спустя неделю после того, как Кёнсу вернулся в университет, оказалось, что Чонин уговорами и угрозами допросился у отца их первую, старенькую машину, и со дня выписки из больницы собирался возить Кёнсу на работу и доставлять оттуда назад в целости и сохранности. Кёнсу сперва отнекивался, потому что станет Чонину обузой, затем предлагал деньги за поездку или планировал оплачивать бензин — упрямец Чонин от всего отказался, строго постановил, что Кёнсу от него никуда не денется и вообще не воспринимал чужие аргументы. Кёнсу смирился. Чонин водил очень осторожно, тащился чуть ли не улиткой по дорожной полосе и постоянно ворчливо критиковал мотоциклистов, носящихся как угорелых. А чаще всего критике подвергался один конкретный водитель, Ифань, к какому Чонин теперь относился с большущим недоверием. Кёнсу стабильно опаздывал на смену в ресторанчик минут на десять-пятнадцать, однако босс ему замечаний не делал, а вскоре и вовсе Чонина начал расхваливать. Вот, мол, какой у Кёнсу личный водитель выискался. И милый, и вежливый, и заботливый. Еще и красив, засранец эдакий. Кёнсу распирало от щекочущего счастья. Чонин пока что ничего не говорил, ни в чем не признавался, не спешил сообщать, разобрался он сам в себе или нет, а Кёнсу боялся лезть любопытным носом в чужую душу. Пускай и родственную. Пускай любимую. Боялся, что вот этот воистину удивительный и волшебный месяц развеется в воздухе, и он опять останется один на один с колющими кожу клеймами и обидной, невыносимой безысходностью. А Чонин вновь окажется далеким, чужим, с холодным взглядом и любовью, к какой Кёнсу не имеет никакого отношения. Кёнсу хотел бы быть недоверчивым, подозрительным, сомневаться в Чонине и не позволять своему сердцу влюбляться сильней и глубже, но, вероятно, еще в самом начале потерпел в этом желании полнейший крах. В тот самый момент, когда Чонин пришел к нему в больницу со скрюченным кактусом, пакетом фруктов и извинениями. Кёнсу понял, о чем с уверенностью утверждал Чанёль — Чонин был искренним и действительно что-то чувствовал. Не поддаться его прямому взгляду и честным словам не получилось. Как не получалось выискать в чужих поступках потайной смысл или принимать их за обыкновенную вежливость и воспитанность. Кёнсу так сильно хотелось любить Чонина. Хотелось перестать прятать все эмоции за маской понимающего и всепрощающего парня, который неизменно принимал во внимание чувства всех вокруг, помимо своих собственных. Хотелось в кои-то веки побыть эгоистом и просто броситься с головой в этот затягивающий омут. Хотелось признаться, а затем обнять и больше никогда не отпускать от себя надолго. Хотелось, однако Кёнсу все еще послушно ждал решения Чонина и останавливал себя за секунду до того, как с языка сорвутся какие-нибудь смущающие слова. За мгновенье до того, как руки крепко стиснут чужой пояс или пальцы коснутся мягкой щеки. Это все могло Чонина отпугнуть, а Кёнсу больше ни за что не собирался Чонина пугать. Не после того, как услышал, что он испытал в день аварии. Отголоски того происшествия до сих пор таились где-то в самой глубине чужих черных глаз и во всех нынешних поступках Чонина прослеживался его страх опять с таким столкнуться. Он носился с Кёнсу, будто тот был самым хрупким человеком во вселенной, и нередко напоминал о том, чтобы Кёнсу не вздумал кататься по городу с кем-то, кто не он. Именно Чонин ревностно следил за тем, чтобы Кёнсу допил месячный курс прописанных в больнице витаминов, каждый день пичкал его полезными для организма продуктами, таскал ему йогурты и натуральные соки, и лишь огрызался, когда Бэкхён шутливо предупреждал — Кёнсу может не выдержать подобной душной заботы. Кёнсу выдержал бы все, и даже чуточку больше, останься Чонин с ним рядом навсегда. Он помнил, как Чонин касался имен на его коже в больнице. Нежно и осторожно, а потом серьезно заявил, что обязательно от них Кёнсу избавит. Его неожиданный приход и сказанные слова чудились настолько невозможными и эфемерными, что Кёнсу был убежден — это все не взаправду. Он укладывался спать с полной уверенностью, что ничего этого завтра не будет, Чонин к нему никогда не приходил и это все галлюцинации из-за собственной воспаленной фантазии, помноженной на сотрясение мозга. Чонин явился в больницу на следующий день, румяный, с широкой улыбкой и с книжкой, какую Кёнсу себе приметил до аварии. Грудь Кёнсу разрывалась от невысказанных чувств. Чонин пообещал быть рядом и сдержал слово. Они теперь подолгу разговаривали, обо всем и ни о чем. С Чонином было на удивление легко и интересно вести беседу и его оказалось очень легко рассмешить, чем Кёнсу бессовестно пользовался. Потому как первое, за что он полюбил Чонина — это удивительно светлая и искренняя улыбка, а еще звонкий и заразительный смех. Кёнсу таял и превращался в мурлыкающего кота, стоило только Чонину улыбнуться. Они обсуждали фильмы, делились любимыми моментами, цитировали фразочки самых крутых героев и тщательно планировали расписание грядущих кино-марафонов. Они говорили о музыке, обменивались плейлистами и в один голос раскритиковали свежий альбом нравящейся группы. А затем Чонин ненароком услышал, что Кёнсу умеет петь (совсем чуточку и как любитель), и с тех пор постоянно просил что-нибудь исполнить. Чонин сказал, что голос Кёнсу абсолютно в его вкусе, и Кёнсу с трепетом ждал, когда же и весь он, а не только составные части, понравится Чонину. Чонин рассказал ему о Сехуне и Хане, об их истории любви и тех страшных днях, когда Ханя не стало. Кёнсу догадался, что это событие произвело на Чонина сильное впечатление и именно из-за этого он так суматошно беспокоился о Кёнсу, собираясь оградить его буквально от всех возможных угроз. Чанёль с улыбкой говорил Кёнсу по секрету, что он впервые видит Чонина настолько нервным и переживающим. Настолько кем-то увлеченным. Кёнсу хотелось бы верить, что это правда. Тем не менее, от внимания Кёнсу не укрылось то, как время от времени Чонин о чем-то глубоко задумывался и уходил в себя. Как он серьезно, сосредоточенно смотрел на Кёнсу и, вероятно, молча принимал определенные важные решения. Как он осторожно подбирал слова, когда речь заходила об их отношениях и как старался перевести разговор на другую тему. Видимо, что-то не давало ему покоя, и вот почему внутри Кёнсу ворочалось и пиналось что-то противное и мерзкое, намекавшее — совсем скоро вся сказка закончится. Что Чонин не сможет смириться с парнем, ему предназначенным. Что предложит остаться друзьями, ласково объяснит свое решение и попросит Кёнсу не держать на него зла. Кёнсу предполагал, что именно в тот самый миг он сломается окончательно. Возможно, было бы лучше, обходись с ним Чонин грубо, а не окружи заботой со всех сторон, от какой будет сложно отвыкать. Еще сложнее станет пробовать разлюбить Чонина. Кёнсу скорее убежит куда-нибудь на необитаемую дрейфующую льдину в Арктике, чем действительно сумеет уговорить сердце прекратить любить Чонина. Кёнсу аккуратно спрашивал у Чонина о его странной метке, и дожидался в ответ лишь неясного «выкручивает». Что это означало, было понятно одному Чонину, а тот объяснять не спешил. Кёнсу ни с кем не делился переживаниями и тревогами, ходил на занятия и на работу, создавал видимость и образ привычного Кёнсу — веселого, смешливого и беззаботного, потому что и всем вокруг так легче его воспринимать, и ему самому так проще ненадолго отвлекаться от лишних беспокойств. Этому, университетскому Кёнсу, все нипочем и ему очень даже неплохо живется. С другим, задумчивым и грустным Кёнсу, вряд ли бы кто-нибудь пожелал общаться. Этот Кёнсу никому не был интересен, а уж Чонин определенно умотал бы от него, сверкая пятками. — Долго ждешь? — спросил Кёнсу, закидывая сумку на плечо и не переставая улыбаться. — Не особо, — ответил Чонин, засовывая Кёнсу в ладонь здоровенное красное яблоко и одним взглядом вынуждая начать его жевать. — Я только от Сехуна. — Как он? — Я все еще не уверен, что бросить университет — хорошая идея, но Сехуну виднее. Пока ему комфортно — я спокоен. И Сехуну действительно помогают в том медицинском центре. Он выглядит намного лучше, — поделился Чонин, во вторую руку Кёнсу пихая упаковку клубничного молока, его любимого. — Сегодня тот неугомонный доктор Ким Чунмён потащил его в собачий питомник и, кажется, почти уговорил его взять себе щенка. И Сехун вроде как не против! Ты представляешь? Да из него раньше один Хань мог веревки вить, а теперь и доктор подход как-то нашел, — прокряхтел Чонин, однако Кёнсу с удовольствием заметил, как рад тот за лучшего друга. Первые две недели после похорон были самыми тяжелыми для Чонина и Чанёля, потому как Сехун все еще отказывался говорить с ними о Хане, перестал посещать университет и вообще почти не выходил из квартиры. В конце концов, они вдвоем вытащили Сехуна из дома, усадили в машину и повезли в медицинский центр, где вручили в руки Ким Чунмёну — молодому, но перспективному психологу, как раз специализировавшемуся на реабилитации тех, кто потерял Связь. Сехун отказывался от консультаций, показательно игнорировал Чунмёна и не собирался идти на контакт, сообщив, что сам со всем как-нибудь справится. Настойчивый Чунмён думал иначе, и в один из дней односторонних монологов наконец-то до Сехуна достучался. Как именно — Сехун не сказал, но с тех пор он прекратил психолога избегать и прислушивался к его советам. Чанёль и Чонин выдохнули с облегчением. — Я думаю, что собака Сехуну действительно не помешает. И дотошный Ким Чунмён тоже, — задумчиво проговорил Кёнсу и удивленно остановился, чувствуя невесомое прикосновение к локтю. Чонин выглядел неуверенным и нерешительно мялся, посматривая на Кёнсу из-под челки. — Я купил рамен с курицей, жареные креветки и чай, который тебе нравится. Давай поедем кое-куда? У Кёнсу сердце не на месте, но он мгновенно согласился и подметил, что Чонин надеялся на его компанию. Внутри все щекотало и горело от сладкого предвкушения. Чонин усадил Кёнсу на пассажирское сиденье, вручил ему в руки горячий и ароматно пахнущий пакет, зорко проследил, чтобы тот пристегнулся ремнем безопасности и только после этого уселся на место водителя. Он ехал привычно аккуратно, как и всегда, когда вез Кёнсу. Машина уже достаточно старенькая и повидавшая виды, однако все еще бодро жужжащая двигателем. Кёнсу успел ее крепко полюбить за эти несколько недель. Немного обшарпанную приборную панель, старый кассетный приемник, а также крутые (согласно авторитетному мнению отца Чонина) болотно-зеленые чехлы с бахромой на сиденьях. А еще тут пахло Чонином, и Кёнсу готов был ехать в ней хоть на тот край галактики. Они оба смеялись и весело подпевали песне Блу Свид, пока за окном мелькали вывески магазинов и пестрые уличные палатки. Они двигались на север, заехали на какой-то холм, взобрались по вьющейся лентой дороге и остановились практически на верхушке, откуда открывался захватывающий вид на вечерний город. Чонин поспешно выскочил из машины, достал из багажника целых три одеяла, расстелил их одно на другое, а четвертым обернул Кёнсу, так как «вообще-то вечером холодрыга». Кёнсу с аппетитом жевал вкуснейший горячий рамен из коробки, хрустел креветками и с любопытством поглядывал на Чонина, который явно разнервничался еще больше и ничего не ел, постоянно разглаживая пальцами складки верхнего одеяла. Вокруг потрясающе красивый пейзаж, ни души и Кёнсу точно знал, что сейчас произойдет что-то важное. Или то, на что он тайно надеялся, или то, чего больше всего опасался. — Что-то случилось? — негромко спросил Кёнсу, переборов неуверенную дрожь в голосе. — Нет, ничего. Хотя да, случилось, — быстро поправив самого себя, поднял на него глаза Чонин, и Кёнсу опять не знал, как реагировать на такой его серьезный и сосредоточенный взгляд. — Я насмотрелся сегодня на всех этих людей в центре и… Мне и Сехуна хватало с головой, а тут еще дюжина таких же. Потерянных, заблудившихся и посеревших. И мне почему-то стало не по себе. Если я однажды туда попаду, мне Чунмён тоже посоветует завести собачку вместо предназначенного? — Почему ты считаешь, что туда попадешь, Чонин? — Кёнсу разволновался и опять забыл об уважительном обращении. — Не знаю. Но боюсь. Я так часто чего-то боялся за этот последний месяц. Так выматывает, но я никак не могу перестать беспокоиться. За тебя. — Меня? — Кёнсу судорожно сглотнул. — Да. Я не хочу, чтобы с тобой что-то произошло. — Все будет в порядке, — мягко проговорил Кёнсу, отложил в сторону рамен, на несколько сантиметров подползая ближе к Чонину. — Да? Ты можешь мне это пообещать? Ты уже раз чуть не разбился. — Я не могу тебе пообещать, но зато гарантирую, что приложу все усилия. Честно. Я не хочу, чтобы вместо меня ты заводил себе собаку. Думаю, что я чуточку лучше собаки, верно? — Ты все шутишь. А я серьезно! — проворчал Чонин. — И я серьезно. Я всегда был серьезен, — Кёнсу сосредоточенно двигался и двигался ближе к нему, и вот уже между ними не расстояние, а целое ничего. Кёнсу мог бы прямо сейчас коснуться рукой чужой щеки и почувствовать его дыхание своей кожей. — Все это сводит меня с ума. Ты сводишь с ума, — пылко признался Чонин и взгляда смело не отвел. — Я уже устал притворяться, что хоть что-то понимаю. Я не знал, что предназначение — такая утомительная и нервная штука. — Ты что-то чувствуешь ко мне? — Да, — тут же ответил Чонин. — Это что-то хорошее? — Да. Кёнсу уперся коленями в одеяло и слегка приподнялся, чтобы оказаться на одном уровне с лицом Чонина. Он наклонился вперед, протянул обе ладони и обхватил ими чужие мягкие щеки. Кожа под пальцами гладкая и холодная — кажется, кое-кто нагло соврал, когда говорил, что вообще не мерзнет. Кёнсу согревал щеки Чонина, поглаживал подушечками скулы и отважно смотрел прямо в глаза, пускай внутри все дрожало и выкручивало от волнения и испуга. Будь Кёнсу не таким уставшим от неопределенности, не желай он поцеловать Чонина так сильно — он бы точно не решился на подобное сумасбродство. Но сейчас Кёнсу хочется наплевать на все опасения, чуточку побыть хулиганом и попробовать сделать то, о чем раньше даже мечтать себе запрещал. Чонин тоже взгляда не отводил и практически не двигался с места, оцепенев от внезапности действий Кёнсу. Прежде скромно сложив руки на коленях, он рискнул потянуться пальцами к Кёнсу, схватиться за бок, надежно обмотанный пледом, и крепко его стиснуть. Это уже второй раз, когда они вот так касались друг друга — намеренно и с подтекстом, а не случайно сталкиваясь локтями или бедрами и тут же отскакивая в стороны, будто ошпарившись. Чанёль, Бэкхён и Чондэ с Минсоком только хихикали над такой вот их парной неуклюжестью, но ничего не пытались сделать или подтолкнуть. Кёнсу и Чонин обязаны были самостоятельно во всем разобраться. Кожа Чонина медленно согревалась теплом чужой ладони, а Кёнсу все никак не мог перестать любоваться. Чонин казался ему самым красивым человеком в целом свете, и он едва сдерживался, чтобы не прикоснуться губами к очаровательной горбинке на широком носу. Предназначение пульсировало в запястье, а первая Джихён отчаянно вгрызалась в предплечье, однако Кёнсу уже не больно и не обидно. Ему хорошо и хотелось буквально разрыдаться от чувства, рвущегося из груди. А потом и из-за Чонина, который притянул его к себе за поясницу и, резко вдохнув, поцеловал. Просто прижался губами к чужим губам, робко и трогательно, а вскоре, спустя сладкие секунды, отстранился, чтобы убедиться, что он не сделал чего-то непоправимого. Кёнсу едва держался на дрожащих коленях, тем не менее, ободряюще улыбнулся Чонину и погладил пальцем мочку его уха. — А мне можно? Чонин мгновенно кивнул и смелее сгреб Кёнсу в охапку, отвечая на второй, куда более уверенный поцелуй. Кёнсу зарылся пальцами в его волосы, нежно целуя и лаская губами кромку чужих губ, выцеловывая уголки и робко касаясь упругой кожи языком. Чонин стиснул его в объятиях, сжал руками спину и практически усадил к себе на колени. Кёнсу казалось, что он точно влез ступней в рамен и растоптал парочку креветок, но тут же забыл об этом, ведь Чонин прервал поцелуй, чтобы чуть ощутимо и мягко прикоснуться губами к его переносице, щекам и ресницам. Так нежно, что Кёнсу едва дышал и боялся спугнуть трогательную ласку. Чонин жарко выдохнул, явно пытаясь унять колотящееся сердце и внезапно начал рассматривать лицо Кёнсу со всей серьезностью и неожиданной легкой грустью. Кёнсу не хотел видеть грусть в его глазах. От этого в груди становилось чересчур больно и сжимало легкие так сильно, что нельзя сделать и вдоха. Кёнсу считал, что в последние несколько месяцев они оба вынесли так много всего. Долгожданные поцелуи с привкусом горечи — это уже слишком. Хватит. — Ты как? — шепотом спросил Кёнсу. — Ты продолжаешь сводить с ума, — прошептал Чонин и потерся губами о бледную щеку. — Замерз? — Нет, — послышалось в ответ, но Чонин все равно поступил по-своему. Оставил неуловимый поцелуй, обжегший кончик носа, и поднялся, утягивая Кёнсу за собой. Быстренько сгреб одеяла и остатки еды, свернул узлом и закинул в багажник, пробурчав, что потом все уберет. Опять бережно усадил Кёнсу на сиденье, внимательно проследил за ремнем безопасности и вырулил с холма, нервно выжимая сцепление. Кёнсу даже не спрашивал, куда Чонин его везет. Кёнсу спрятал нос в воротнике куртки и любовался, до мутной пелены перед глазами любовался щеками Чонина, окрасившимися легким румянцем. Любовался идеальным профилем, взъерошенными темными волосами и подбородком, который безумно хотелось поцеловать и прикусить зубами. Разглядывал и смущенно моргал, когда время от времени встречался с Чонином взглядом. Кёнсу предполагал, что только любовь совместно с предназначением могли сделать из него такого сентиментального размазню, но он из последних сил держался. Даже тогда, когда чонинова ладонь решительно коснулась его щеки, загривка и начала поглаживать затылок. Даже в тот момент, когда Кёнсу поймал чужие пальцы и поцеловал тыльную сторону, заметив, как Чонин покраснел еще гуще и как сбивалось его дыхание. В Кёнсу так много чувств, что он совершенно не знал, за что хвататься и как правильно их показать. Чонин привез его в свою квартиру и у Кёнсу по всему телу колючие мурашки пробежались, останавливаясь пульсирующим клубком внизу живота. Чонин вряд ли хотел перейти к чему-нибудь серьезному — он все еще боялся, — но Кёнсу уже сам приезд сюда считал достаточно обдуманным шагом. Они ехали в лифте на девятый этаж, украдкой обмениваясь улыбками и легонько задевая друг друга руками, пока Чонин не схватил и не переплел их пальцы. Кёнсу вдруг напрочь забыл, что ему нужно дышать. Квартира у Чонина маленькая, уютная и набита всевозможным гиковским хламом. Кёнсу с восторгом рассматривал висящие на стенах плакаты фильмов, которые тоже обожает: «Нечто», «Апокалипсис сегодня», «Изгоняющий дьявола», «Звездные войны», «Космическая одиссея», «Терминатор» и много чего еще. Заметил кучи дисков, старых кассет, древний магнитофон и здоровенные покосившиеся столбики из книг. Кёнсу почти позабыл о собственном легком возбуждении, нервозности и фантазировал о том, сколько сокровищ может тут отыскать, пока не почувствовал горячие руки на своем поясе, пробравшиеся ближе к груди и уже расстегивавшие куртку. Чонин сбивчиво дышал в затылок и касался губами макушки, его пальцы подрагивали от волнения и у него никак не получалось справиться с замком, пока Кёнсу не пришел на помощь. — Может, сделать чай? — предложил Чонин. — Ты не подумай, что я привез тебя сюда, чтобы… Ну, я вообще не уверен в том… Не знаю. Я просто решил сегодня, что ты должен быть здесь. Со мной. Тут, конечно, тот еще свинарник, но… — Здесь классно, — перебил его Кёнсу. — Я хочу остаться. Руки Чонина ухватились за поясницу крепче. Так, будто Чонин теперь ни за что и никуда его не отпустит. — Так чай? — Потом. Я хочу понять, в чем ты не уверен, — крутанулся Кёнсу в объятиях и внимательно посмотрел прямиком в пунцовое лицо Чонина. — Что смогу… Ну, ты понимаешь. Я ведь никогда не думал о парнях в этом самом смысле. — Это пустяки, — заверил его Кёнсу. — Нет, не пустяки! Это важно! Я не хочу делать тебе больно или обижать. Я не хочу, чтобы ничего не получилось, я… — Кёнсу притянул его к себе за воротник и опять поцеловал, пылко и напористо, чтобы Чонин выкинул всякую ерунду из своей и так постоянно забитой мыслями головы. Кёнсу полагал, что Чонин уже никогда не сделает ему больно. Сделал вывод по тому, как ужасно быстро колотилось его сердце , по тому, как он жадно отвечал на поцелуй и даже осмеливался коснуться своим языком чужого. По тому, как он тяжело дышал и Кёнсу бедром откровенно чувствовал, что очередная проблема Чонина — надуманная и пустая. Пускай он не размышлял о парнях, зато о Кёнсу он явно вполне однозначного мнения и это все вынуждало Кёнсу мычать в поцелуй, ощущая, как внизу живота все стягивало и скручивало нешуточным возбуждением. Вся квартира пахла Чонином и Кёнсу полагал, что проведи он тут ночь — и он тоже насквозь пропитается этим запахом. Он вообще не против. Они медленно продвигались к дивану, целуясь, и Кёнсу не успел понять, когда именно Чонин подмял его под себя и уложился сверху, выдергивая рубашку из-за пояса штанов. Чонин трогал его неспешно, едва задевая покрывшуюся мурашками кожу и не сводил пристального взгляда с лица. Кёнсу еле-еле дышал и разрешал пальцам Чонина касаться изгиба шеи, ключиц, предплечий, окольцованного ниткой запястья, вести вдоль пояса и кружить подушечками по поджавшемуся животу. Бабочки там, внутри, окончательно вышли из-под контроля и следовали за чужими нежными прикосновениями. — Холодно? — заволновался Чонин и тут же подскочил с места, выкручивая ручку старенького, трещащего обогревателя. Кёнсу уже второй раз за этот день хочется разрыдаться. Его любви к Чонину так много и она буквально затапливала, не давала дышать и жглась в горле. Кёнсу часто моргал, сгоняя предательскую пелену, тянулся за поцелуем и ласкал чужую шею, спускаясь прикосновениями к твердым плечам и напряженной спине. Чонин все еще боялся, беспокоился и хотел чего-то, его темные глаза завораживающе блестели, а Кёнсу все никак не мог перестать на него смотреть. Запоминал этот день. Эти поцелуи, этот взгляд и эти обжигающие прикосновения. Кёнсу думал, что таких дней у них будет на целую бесконечность, но нынешний, самый первый, еще надолго останется в памяти. Они пока благоразумно не хотели пересекать последнюю черту, потому что чувств и волнения так много, аж за край, и каждый понимал — ничего в таком состоянии не получится. Тем не менее, они касались друг друга. Сперва робко и неуверенно, а затем — смелее и сопровождая прикосновения поцелуями. Кёнсу снова оглаживал плечи, трепетно вел пальцами по широкой груди и щекотал живот, чувствуя, как Чонин улыбался в его губы. Чонин в долгу не остался, увлеченный прикосновениями к рукам и бокам. Он поцелуями прочертил одному ему известные узоры на чужой бледной шее, зацепил губами мочку уха, опалил горячим дыханием кожу и крепче вжался в Кёнсу бедрами. Расчертил пальцами круги на щеках, провел линии по носу и прикоснулся подушечкой большого пальца к родинке на верхней губе Кёнсу. Его взгляд поменялся, на целую секунду стал диким и голодным, и он вновь утянул Кёнсу в поцелуй, лаская ту самую верхнюю губу языком и бормоча что-то про чертову греховную родинку. Он отыскал практически все имена-клейма, разрисовавшие кожу Кёнсу и поцеловал каждое, жмурясь. Будто извинялся за то, что неосознанно заставил Кёнсу так долго страдать. Кёнсу нашел чониново уродливое запястье и прижался к нему губами. Чонин вздрогнул всем телом. Они так сильно увлечены новыми ощущениями, так перевозбуждены и взволнованы, что даже самое обыкновенное, подростковое трение в одежде закончилось неожиданно ярко, с ослепительными кругами перед глазами, сбитым напрочь дыханием и пылающими щеками. Минуту стояла тишина, прерываемая потрескиванием древнего обогревателя, а потом Кёнсу тихонько рассмеялся, прикрывая рот рукой. Смеялся и утирал уголки глаз, рассматривая смущенного, раскрасневшегося и взъерошенного Чонина. Он так счастлив. Он мог бы прокричать об этом на весь мир, но пока что предпочел молчать и слушать треск обогревателя, жужжание видавшего виды холодильника и стук собственного сердца в ушах. Спустя некоторое время, когда они оба привели себя в порядок, Кёнсу надел одолженную Чонином футболку и потягивал необычайно вкусный чай, намешанный Чонином собственноручно из загадочных пакетиков, тот внезапно протянул руку и осторожно коснулся предплечья. Может быть, Кёнсу обманывал сам себя, но ему казалось, что первая Джихён чуточку побледнела. — Они до сих пор у тебя. Прости. — Ничего страшного. Даже если они останутся. — Не останутся, — уверенно заявил Чонин и Кёнсу трепетно выдохнул, глядя ему в глаза. — Ведь ты уже здесь, — он положил ладонь на грудь. — Здесь, в моем сердце.