9
11 марта 2019 г., 00:02
Чонин впервые в жизни увидел и принял непосредственное участие в похоронной церемонии и, честно говоря, хотел бы как можно дольше подобного избегать. Если уж ему было тяжело и невыносимо душно от всего этого, когда Хань являлся лишь его другом, то каково же было Сехуну, настойчиво лезущему во все дела и упрямо вникавшему в мельчайшие организационные подробности. Казалось, Сехун собирался сделать все, от него зависящее, чтобы церемония прошла идеально и достойно Ханя — и это несмотря на то, что его и ханевы родители пытались пыл Сехуна поумерить, возложив все заботы на свои плечи. В конце концов, Сехун всего-навсего несмышленый второкурсник, для которого похороны — нечто непонятное и максимально далекое.
А уж похороны любимого человека — тем более.
Тем не менее, Сехун нашел в этой суматохе своеобразное спасение. Ему становилось немного легче, когда он вместе с отцом ездил договариваться с церемониальным залом, выбирал цветы для венков, подбирал идеальный портрет Ханя, составлял меню поминального обеда и общался с редакторами и коллегами детского журнала, оформлением которого Хань занимался последний год. На прощание с Ханем грозилась прийти целая куча народа, потому что его книжки очень любили, его небольшая колонка с взрослыми ответами на детские вопросы была популярной, да и вообще за всю свою жизнь Хань успел свести знакомство со многими людьми, для каких его смерть стала настоящим шоком. Когда в редакции узнали, что Сехун — предназначенный их иллюстратора, больше они Сехуна в покое не оставляли. Поили чаем, рассказывали всякие милые истории о Хане, показывали детские письма и не забывали шмыгать носами и постоянно выражать соболезнования.
Чонина, ездившего вместе с ним, от всего этого тошнило и выкручивало, ведь они своими разговорами и воспоминаниями только вспарывали и царапали кровоточащую рану. Сехун же, напротив, принимал все с понимающей и снисходительной улыбкой. Он будто был счастлив слушать истории тех, кто помнил Ханя. Кто знал, как он выглядит, как улыбается, как разговаривает с забавным китайским акцентом, как шутит и с какой страстью обсуждает футбольные матчи Премьер-лиги. Сехуну становилось легче и он разрешал себе на пару мгновений обмануться, представляя, что вот-вот и сам Хань присоединится к их веселой беседе.
Однако Ханя больше нигде не было.
Родители Сехуна пытались своего волнения не показывать, но настороженно и нервно следили за тем, что делает и чем занят Сехун. Куда больше их заставил беспокоиться его отказ на время переехать к ним. Он заявил, что не хочет никого собой обременять и как-нибудь сам справится. Отец Сехуна отозвал в сторону Чанёля с Чонином и горячо попросил их не оставлять Сехуна одного в эти дни. Потеря любимого человека, к тому же предназначенного, могла толкнуть на страшные, непоправимые поступки. Господин и госпожа О похорон сына не перенесли бы.
Так что Чонин и Чанёль нынче ютились на том самом диване в сехуновой гостиной, составляли другу компанию и невольно вникали в подробности церемонии, о которой конкретно Чонин не хотел бы знать еще лет тридцать как минимум.
Сехун в основном либо что-то искал в интернете, либо перебирал их с Ханем фотографии, либо приходил к ним с Чанёлем на диван. Ворчал, что теперь из-за трех мужиков в его доме воняет, как в конюшне, бездумно смотрел вместе с ними фильмы и постоянно засыпал на чьем-то плече. Сехун за эти два дня как-то неожиданно похудел и побледнел, черты лица заострились, а кожа посерела. Он стал выглядеть значительно взрослее и Чонина безумно пугал его пустой и блеклый взгляд. Сехуна абсолютно ничего не волновало помимо грядущих похорон, и Чанёль с Чонином шепотом гадали, что Сехун станет делать, когда все закончится.
Чонин перерыл весь интернет и нашел брошюрку столичного медицинского центра, оказывавшего психологическую помощь тем, кто потерял родственную душу. В небольшой информационной колонке на сайте утверждалось, что центр помог очень многим вновь вернуться к жизни после столь страшной трагедии и некоторые умудрялись даже влюбиться заново. Чонин очень надеялся на благоразумие и рассудительность Сехуна, а потому распечатал несколько листовок и рассовал их по заметным местам, пока Чанёль смотрел специальные ролики на ютубе, обучавшие, как правильно разговаривать и каких ошибок не допускать при общении с людьми, потерявшими Связь.
Они оба не планировали оставлять друга сам на сам с тоскливыми мыслями и выедающим сердце горем.
Чонин еле-еле отговорил Минкён от возвращения в Сеул из Косона, когда вкратце рассказал ей о том, что произошло. Минкён не была знакома с Ханем, но рвалась помочь и побыть рядом — Чонин строго попросил ее не вмешиваться. Она была бы здесь лишней. И не только потому, что не знала Ханя и не могла в полной мере разделить их чувства. Чонин все чаще и чаще размышлял о том, что пора закончить эти надуманные и нафантазированные из ничего отношения. Да, Минкён, скорее всего, действительно испытывала к нему что-то серьезное и вряд ли считала все, происходящее между ними, пустым и легкомысленным, однако сам Чонин полагал иначе. Он будто неожиданно выбрался на ясную, отчетливую развилку из туманного лабиринта и теперь стоял перед выбором — вернуться и вновь блуждать в неизвестности, натыкаясь лбом на тупики, или же шагнуть вперед, на узенькую и достаточно сомнительную, но все же хорошо различимую тропинку.
Сердцу окончательно надоело играться в чувства, а разум сердито воспротивился, когда Чонин в очередном из бесконечных кругов размышлений пришел к тому, что он вроде бы как влюблен в Минкён.
Не влюблен. И никогда не был. И вообще ни разу за все прожитые годы ничего подобного не испытывал ни к кому. Легкую симпатию, бурлящее из-за сходящих с ума гормонов желание — да, но никак не влюбленность. А потому пора перестать дурить Минкён голову и играться с ее чувствами, позволять надеяться на что-нибудь серьезное и влюблять в себя — ничем хорошим это не кончится, если продолжать оттягивать и сомневаться. Минкён такого точно не заслужила.
Да и ему самому уже осточертело неумело тыкаться всюду, будто слепому котенку. Единственный и самый яркий, крышесносный всплеск эмоций, который Чонин испытал и какой катком проехался по его телу, случился по вине До Кёнсу и это нельзя было игнорировать. Нельзя продолжать прикрываться оправданиями и логичными аргументами, когда в груди колотилось и жгло ощущением правильности, если Кёнсу находился с ним рядом. Нельзя списывать со счетов симпатию, зародившуюся благодаря парочке неловких разговоров и слежению за страничками в соцсетях.
Его тянуло и влекло к Кёнсу так сильно, что даже пугало.
И это ведь не получится оправдать якобы предназначением и Связью, потому что Чонин ее практически не ощущал до того самого дня, когда Кёнсу попал в аварию. А значит, Кёнсу сам по себе, без довеска предназначенности, понравился еще до откровения Бэкхёна на чанёлевой вечеринке. Для Чонина такой вывод стал облегчением и камнем, осевшим грузом в груди, одновременно. С одной стороны, ему страшно хотелось наладить отношения с Кёнсу. Он желал все прояснить и поговорить, чтобы больше никаких недомолвок, вранья и прятанья по всему университету в стиле ниндзя. С другой же — Чонин не представлял, как охарактеризовать и описать свои ощущения. Как назвать правильно то, что он чувствовал? Как не обидеть Кёнсу? Как подобрать нужные слова и вновь не обмануться?
Ужасно сложно, потому что До Кёнсу — парень.
Чонин всегда полагал, что не может испытать романтические чувства к парню. Исключал такую возможность, даже не пытаясь предположить подобное. Это, как и уродское запястье, не входило в круг его интересов, а Чонин не собирался забивать голову тем, что его не привлекало. В их прогрессивной школе на уроках этики обсуждали исключительно традиционные ценности, его мать и отец старались избегать темы однополых отношений в разговорах, несмотря на то, что гомофобами не были. Все его друзья по средней школе встречались с девушками и Чонин агрессивно перенимал мнение старших товарищей, что парень с парнем — это вроде как неправильно, некрасиво и вообще девушки мягче, нежнее и приятней. Чонину в его ограниченном мире было хорошо и удобно. Знакомо и без лишних потрясений.
Поступление в университет и встреча с Сехуном и Чанёлем перевернули чонинов мир с ног на голову. У Сехуна предназначенным оказался парень и того это вполне устраивало, Чанёль вообще однажды безапелляционно заявил, что влюбляется в конкретного человека, и ему глубоко плевать, какой у него пол. Чонину с его якобы традиционными взглядами и сперва достаточно категоричными словами было нелегко принять действительность, какая куда более многослойная и разноцветная, нежели ему казалось в школе. И он продолжал упрямо за ту, прежнюю, цепляться просто потому, что новая грозилась оставить Чонина без твердой почвы под ногами. Ведь он не раз ловил себя на мысли — чанёлевы рассуждения ему по душе. Ну, про то, что влюбиться можно в конкретного человека, не останавливая себя и не запутываясь в дурацких условностях. Когда Чанёль случайно признался, что влюблен в Бэкхёна и просто поставил их с Сехуном перед фактом, сказав, что им придется с его выбором смириться и засунуть подальше даже любые намеки на недовольство, если таковые имеются (они же лучшие друзья, а не абы кто) — Чонин восхитился этим.
У него никогда не выходило говорить так же уверенно. У него, прямо скажем, и любви такой ни разу не случалось.
А теперь у Чонина появился До Кёнсу, смешавший мысли в кучу и выкручивавший душу одновременно с уродским запястьем, и Чонину было жутко страшно признаться себе и кому бы то ни было, что он чувствует. Страшно окончательно прощаться с привычной действительностью и ступать вперед, подчиняясь одним лишь ощущениям. Таким сильным, что под их напором трещали кости и разрывались мышцы.
Но Чонин понимал — дольше тянуть нельзя. Авария Кёнсу и смерть Ханя стали теми кошмарными, но необходимыми толчками, позволившими Чонину наконец-то взять себя в руки и вспомнить, что он тоже мужик и вообще-то не должен малодушно сомневаться и по сто раз прокручивать в голове одно и то же. В глубине души он давным-давно принял решение.
Для Сехуна и Ханя каждая минута, проведенная друг с другом, была на вес золота, а он позволял себе безрассудно тратить целые дни ради тупых раздумий, хотя давно мог бы объясниться перед Минкён и поговорить с Кёнсу.
Чонин ощущал себя таким придурком и искренне жалел Кёнсу, ведь ему достался самый худший предназначенный во вселенной. Мало того, что клеймами наградил, ничего не чувствовал и боялся сказать правду, так еще и из больницы сбежал, поджав хвост. Образцовая родственная душа, ни убавить, ни прибавить.
Когда в эти два дня, наполненных переживаниями за Сехуна и подготовкой к похоронам, выдавалась свободная минутка, Чонин спрашивал у Чанёля о Кёнсу. Чанёль предлагал ему позвонить и спросить напрямую, но Чонин точно знал, что у него язык прирастет к небу и он не сумеет ничего нормально сказать. Чанёль говорил, что у Кёнсу все хорошо и он идет на поправку. Они с Бэкхёном о случившемся тоже уже знали и Кёнсу поделился тем, что представляет, что такое похороны — у него умерла бабушка несколько лет назад. Кёнсу постоянно передавал им теплые пожелания держаться и не падать духом. И спрашивал о Чонине.
Чонин считал, что не заслуживает До Кёнсу.
А бессонной ночью перед церемонией прощания украдкой просматривал фотографии Кёнсу в фейсбуке и с каким-то мазохистским удовольствием констатировал, что его действительно затягивает. Даже засасывает, а он не думает противиться. Чувство, пульсирующее в висках и гоняющее по венам рядом с кровью, было новым и неизведанным, но невыносимо приятным.
Быть может, тем самым, какое Чонин пытался найти во всех своих бывших.
* * *
День похорон Чонин желал бы забыть, как страшный сон. Один-единственный костюм, купленный родителями будто специально для вот таких церемоний, давил в плечах, ворот белой рубашки стискивал горло и Чонину жутко хотелось, словно маленькому ребенку, убежать куда подальше. Не видеть скорбных, застывших лиц кругом, не слышать длинной, монотонной речи священника, не вдыхать противный, прелый запах благовоний и цветов, стоявших в вазах по обе стороны от гроба. На гроб Чонин вообще старался не смотреть, из какого-то детского иррационального страха боясь увидеть там Ханя. Будто если туда не глядеть — Ханя там не окажется. Вместо этого он смотрел на портрет. Хань на нем был очень красивым, светился нежной улыбкой и напоминал Чонину обо всех тех редких днях, когда у Ханя ничего не болело и они вчетвером смотрели английский чемпионат у Чанёля дома. Хань и Чанёль постоянно орали на судей и возмущались тренерским решениям, а Чонин и Сехун только смеялись с этой парочки горячих фанатов. А потом Чонин вспомнил, как после матча они с Чанёлем застали Ханя и Сехуна целующимися на кухне. Это было так чувственно и страстно, что у Чонина едва уши от смущения не отвалились, однако их уже заметили, отвлеклись, и Чонин не нашел ничего лучше, чем притворно возмутиться гомосятине и тому, что такими вот выходками они нарушают его тонкую душевную организацию. Хань демонстративно еще раз поцеловал Сехуна в губы и заявил: — Ты так говоришь, Чонинни, потому что своего мужика пока не встретил. Вот тогда-то твоя душевная организация расхворается по полной. Возможно, Хань в тот момент уже знал о Чонине что-то, о чем сам Чонин и не догадывался. Чонин провел пальцами по щеке и с удивлением обнаружил на них влагу. Он перевел взгляд на Чанёля и заметил, как тот отчаянно хмурился и вцепился пальцами в колени, тоже, вероятно, борясь с желанием разреветься. Чанёль любил Ханя, называл его лучшим из болельщиков Манчестер Юнайтед и лучшим хёном из всех возможных хёнов. Им обоим было так больно с Ханем прощаться. На Сехуна Чонин боялся смотреть. Он сидел рядом, и Чонин плечом чувствовал, как тот дрожит всем телом и из последних сил держит себя в руках. Мама Сехуна крепко держала его за запястье — то самое, которое прежде оплетала ярко-красная нитка. Сейчас Чонин разглядел только едва заметный бордовый след на бледной коже и тяжело сглотнул, пытаясь протолкнуть подальше болезненный комок в горле. Желание увидеть Кёнсу и убедиться, что с ним все в порядке, кромсало грудь. Желание крикнуть, чтобы Хань прекратил притворяться и проснулся, разрывало сердце на кусочки. Спустя некоторое время Чонин нашел себя на диване в доме родителей Сехуна, где проходил поминальный обед. Мама обнимала за плечи и держала за руку, шепча что-то убаюкивающее и Чонин на одну крохотную секундочку захотел вернуться обратно в детство, где ничего настолько страшного не происходило. Где мама могла преспокойно избить веником всех монстров, засевших под чониновой кроватью. Где все взрослые чудились всесильными и могущими прожить как минимум одну бесконечность. Где Чонин мечтал о предназначенном и жутко хотел с ним встретиться. Где не было разочарований и неверных решений. — Мам, — начал Чонин, ощущая, что ему срочно необходимо выговориться. — Да, дорогой? — нежно ответила она. — Кажется, у меня все-таки есть предназначенный. — Как ты узнал? — Я встретил его в университете. Не так давно начал чувствовать. И у него есть имена на коже. Мама хранила молчание, точно зная, что Чонин собирался с мыслями, чтобы продолжить. — А еще он парень. Что мне делать? Мама задумчиво вела кончиками пальцев по его уродскому запястью, огладила неровную бордовую нитку и медленно выдохнула. — Ты чувствуешь к нему что-нибудь? — Да, — быстро ответил Чонин, словно ему давно не терпелось сказать хоть кому-то о том, что творилось в его душе. — Тогда делай то, что подсказывает сердце. Оно обычно говорит правильные вещи. Ты же знаешь, что мы с твоим отцом не предназначались друг другу. Мы были лучшими друзьями и в один прекрасный день договорились, что если не найдем тех самых, то поженимся. Так и вышло. Мы по прежнему остаемся лучшими друзьями, но время от времени я думаю о том, что случилось бы, найди я предназначение и полюби его… Говорят, это описанию не поддается, — мама ласково улыбнулась и нежно коснулась пальцами щеки Чонина, но ее глаза были поддернуты легкой грустью. — Мне так хотелось, чтобы у тебя была Связь. Я так долго боролась за нее. Чтобы у тебя получилось отыскать то, чего не вышло у нас с твоим отцом. — Мам, я… — Оставайся с ним рядом, а все сомнения разрешатся со временем, — уверенно сказала женщина. — Не упускай возможность из-за того, что чего-то не понимаешь или боишься, хорошо? Главное — то, что ты чувствуешь и чего хочешь. — Мне так страшно. Это, что внутри, однажды будет сильнее меня. — Однажды то, что у тебя внутри, ты назовешь любовью и не промахнешься, — улыбнулась мама. — Не теряй возможность. Ты уже знаешь, что может случиться, если времени отведено мало. Чонин проследил за печальным материнским взглядом и наткнулся на посеревшего Сехуна, который мыслями явно находился сейчас не здесь. По спине пробежала колючая дрожь и осела тяжелым клубком в животе. Будь Ифань и Кёнсу менее удачливыми, он мог бы пару дней назад растерять все возможности. Неужели ему нужно еще что-то, чтобы наконец-то решиться?* * *
Чонин дождался возвращения Минкён из Косона, назначил ей встречу в любимой кофейне всех студентов их университета и долго не решался перейти к главному. Минкён и впрямь навезла ему кучу гостинцев от бабушки с дедом, минут двадцать показывала фотографии и рассказывала, как ей там пришлось по-настоящему доить корову и принимать роды у кошки. Для нее, холеной и домашней, это было подлинным стрессом, но потом она втянулась в сельскую жизнь и даже начала получать удовольствие. Чонин сдержанно улыбался, так же спокойно реагировал на ее рассказы, болтая трубочкой в стакане с молочным коктейлем и подбирая нужный момент. Нужный момент пришел аккурат после замечания Минкён, что Чонин какой-то сам не свой. Чонина прорвало и он, немного сбивчиво и некрасиво (зато честно), выговорился. Он не называл имен, не уточнял про До Кёнсу, но дал понять, что встретил предназначение, хочет разобраться и не собирается, как распоследний мудак, Минкён обманывать. Минкён уточнила, уверен ли Чонин, что это и впрямь предназначение. Переспросила, действительно ли он имеет в виду, что им нужно расстаться или он просто накручен и расстроен после прошедших похорон. Затем сказала, что была в самом деле сильно влюблена в Чонина и предполагала, что вполне заслуживает его любви, ведь она неплохая и милая. Потом расплакалась и Чонин растерялся окончательно. Он догадывался и ждал, что без слез не обойдется, но вообще не знал куда податься и что делать, пока Минкён шмыгала носом и сморкалась в принесенные Чонином салфетки. Чуть позже она немного успокоилась и попросила оставить ее одну. Минкён сказала, что понимает — против предназначенного нелегко пойти и это действительно очень важное дело. Она не держит на Чонина зла, но пока что не хочет его видеть. — Если вдруг ничего не получится, я буду ждать тебя, Чонин, — как-то отчаянно заявила она, когда тот собрался уходить, ощущая стыд и неловкость. Чонин растерянно кивнул, пускай понимал, что вряд ли к ней вернется. Чувств-то никаких не было, но он разумно решил Минкён об этом не говорить. Он сделал все правильно, наконец-то разобрался с Минкён, а после на негнущихся ногах направился в больницу к Кёнсу. Он купил в цветочном магазине забавный скрюченный кактус, потому что давным-давно выяснил, что Кёнсу любит кактусы, набрал целую гору фруктов в супермаркете и взял здоровенную пачку сока. Ехал в автобусе, держа кактус на бедре и повторял про себя то, что планировал сказать Кёнсу. Тем не менее, слова разбегались в разные стороны, не желая складываться в предложения, и Чонину только и оставалось, что глубоко дышать и бороться с испугом, кусавшим за пятки и скрутившимся иголками внизу живота. Чонин поздоровался с медсестрой, сидевшей за стойкой регистрации, показал ей паспорт, убедился, что кактус и фрукты больному До Кёнсу никто не запрещал и прошел вперед, медленно шагая к уже знакомой двери палаты номер два. Каждому шагу вторил стук сердца, ладони потели, а пакет с покупками шуршал слишком уж громко. Он остановился перед высокой дверью с крохотным мутноватым окошком вверху, глубоко вздохнул, крепче перехватил рукой кактус и постучал костяшками пальцев, практически сразу слыша в ответ громкое и спокойное «войдите». Голос Кёнсу вышиб из него дух. Но отступать было некуда и некогда. А второй раз трусливо сверкать пятками он не собирался. Кёнсу был в палате один. Он читал какую-то книгу и улыбался прочитанному, а когда отвлекся от чтения, чтобы посмотреть на вошедшего, мгновенно подобрался на кровати, откинул одеяло и свесил ноги с края. Его черные глазищи стали в два раза больше и изумленно рассматривали Чонина, статуей вросшего в пол около ближайшей к выходу пустой кровати. Он был таким красивым и теплым, особенно когда бледные щеки окрасились легким румянцем. И он не сводил взгляда с Чонина. Чонин отвечал тем же. — Привет. — Привет, — ответил Кёнсу и робко улыбнулся, отчего сердце Чонина подпрыгнуло и перевернулось в груди. — Прости, что не пришел раньше. — Ничего. Я знаю, что случилось с парнем Сехуна. Мне так жаль, Чонин. Чонин кивнул. Голос Кёнсу действительно глубокий и грустный, отчего его искреннее «жаль» мгновенно перечеркнуло любые преувеличенные стенания знакомых Ханя на церемонии прощания. — Как ты себя чувствуешь? — Доктор Кан говорит, что еще пару дней, и он меня отпустит восвояси. Ифаню придется немного помучиться, его нога не так быстро заживает, как моя черепушка. Может, ты присядешь? У меня здесь есть специальный стул для посетителей, — с улыбкой предложил Кёнсу и Чонин тут же сорвался с места, уселся на предложенный стул и протянул первокурснику кактус. У Кёнсу в глазах блестели восторженные звездочки. У Чонина в груди сладко екало, не переставая. — Ты же любишь кактусы. Он забавный. Скрюченный, прямо как профессор Мо. От него и пахнет так же. — Люблю. Спасибо, Чонин. Похоже, от растерянности и удивления Кёнсу забыл об их разнице в возрасте и преувеличенно вежливом общении, но Чонин не собирался его исправлять. Ему так нравилось, когда мягкий и нежный голос Кёнсу произносил его имя. Ему нравился весь Кёнсу, целиком. Пока непонятно, как облечь это «нравится» в четкие слова, но Чонин обязательно попробует. — Я расстался с Минкён, — спокойно сообщил Чонин, во все глаза следя за чужой реакцией. Глазищи Кёнсу, казалось, не могли быть еще больше. — Что-то случилось? — Да. Ты случился, — твердо произнес Чонин. — И случилось предназначение. — Ты говорил, что ничего не чувствуешь. — Так и было. Но я думал, что умру, когда ты попал в аварию. Крутило здесь, — Чонин медленно коснулся пальцами запястья и увидел, как пристально следил за его движением Кёнсу. — И разрывалось вот здесь, — он положил ладонь на грудь именно в том месте, где стучало за ребрами сердце. Кёнсу трепетно выдохнул, облизнул пересохшие губы и заерзал на кровати. Он невероятно милый и трогательный в своем недоверии и робкой надежде одновременно. Особенно когда поднял на Чонина глаза, полные всевозможных чувств и такие глубокие, что Чонину показалось — случись туда упасть, он ни за что не выберется. — Что ты хочешь сказать? — Сказать ничего, я пока сам мало что понимаю во всем этом. Но я хочу разобраться. И больше не собираюсь делать тебе больно. Веришь? — Не знаю. Но ты поможешь мне поверить? — вновь улыбнулся Кёнсу, ярко и светло, а Чонин зацепился взглядом за ту самую родинку на его губе и его бросило в жар. — Пока что это все больше похоже на сон. Вот-вот я проснусь, а вместо тебя с этим кактусом здесь только Ифань и доктор Кан. — Дай свою руку, — попросил Чонин и Кёнсу тут же доверчиво потянулся к нему пальцами. Чонин коснулся его ладони, провел подушечками по тыльной стороне, размечая невидимыми полосками бледное запястье, окольцованное ярко-красной нитью. — Ты же чувствуешь это? — Да, — едва слышно выдохнул Кёнсу. — Но сны тоже иногда бывают слишком реальными, — он хмыкнул, но руки не отнял, словно наслаждаясь прикосновением. Чонин повел выше, по предплечью и нашел пальцами размашистое клеймо, черными линиями впившееся в гладкую кожу. Обвел контур и вскинул взгляд, ощутив, как Кёнсу вздрогнул. — Прости за них. Я думал, что у меня не было предназначенного. Я обязательно избавлю тебя от всех этих имен. Чонин знал, что имена исчезают только тогда, когда родственные души влюбляются друг в друга. Чонин пока не уверен ни в чем, кроме того, что До Кёнсу творил с его сердцем и мыслями невообразимые вещи. И что этим дурацким именам совсем не место на нежной коже.
