О чём молчит ночь. Соулмейт Верховного Мага

Когда-нибудь не станет боли.

Когда-нибудь уйдет печаль.

И ты без чувств, но и без воли

Отринешь жизнь, уйдя в янтарь…

Митсуне «Когда-нибудь…»

      С этого дня начался мой персональный ад, я и не знала, что умею так и столько плакать. Мне было плевать на все, я спала сутками, просыпаясь только, когда вконец обеспокоенная мама будила поесть. Ела и снова проваливалась в сон, чтобы увидеть, узнать или понять, что с ним.       В очередной раз тьма отступила, чтобы явить операционную, чистую и стерильную. Он лежал на столе, подключенный ко всевозможным аппаратам. Гудки то ускорялись, то замедлялись, считая пульс. Мне было жутко, страшно и…в этот миг я начала седеть, да, этого не было видно у отросших корней моих русых волос, но отчетливо контрастировали белые пряди с темно-синими концами, еще не до конца выведенного цвета.       Я стояла у хирургического стола, обхватив себя руками за плечи и с ужасом наблюдала, как на его изуродованных руках открываются раны, демонстрируя изымаемые или складываемые осколки костей. Разрезы появлялись и сшивались на теле. Потом из воздуха возник один металлический штифт, затем другой, напичкивая измученные конечности.       Меня замутило. Никогда не боялась крови, хотела стать врачом, была пару раз в морге и совершенно индифферентно отнеслась к трупам, даже просила показать надрез на брюшине и мозг. Рвало всех из группы, но не меня. Сейчас же, я не в силах была этого видеть, как «препарируют», пусть и по необходимости, дорогого мне мужчину. Он был без сознания, снова, и там и тут. На лице крепилась маска, которая слишком медленно для моей нервной системы, запотевала и вновь прояснялась, обозначая дыхание.       Повисла в воздухе нить, смыкая порезы на шее, груди, плечах, но я не могла оторвать взгляда от пальцев на распорках, опухших и кровоточащих. И чем дальше, тем отчетливее было понимание… он возненавидит всех: врачей, что спасли ему сейчас жизнь; себя, за то что выжил; и меня, за то что я просто это вижу и не смогу сдержать сочувствия и жалости.       Для него было бы милосерднее и проще умереть, быть слабым этот мужчина не умеет и не захочет. И я его понимала! Медленно, чтобы не причинять даже фантомной боли, я протянула руку и коснулась темных волос, очень хотелось обнять его и заплакать, поддержать, но…       Стиснув зубы, аккуратно провела по мокрым от крови прядям и пообещала, что чтобы не случилось, я не дам ему сдаться и умереть, вернусь вновь в состояние ненормальной и буду выбешивать, пока хоть бы злость и ярость не выведут его из депрессии. Буду проедать ему мозг, подкидывать даже самые безумные теории, стану тенью и дьяволом на плече, но не дам замкнуться в боли и отчаянии. Стану лучшим в мире медиком, зубами выгрызу путь в его мир и помогу. Но сначала, мне нужна информация.       Нагнулась и аккуратно поцеловала Стивена в висок: — Все будет хорошо, Стрэндж, я люблю тебя, мы справимся, даже если ты меня возненавидишь.

***

      Добытая информация не порадовала, Стивен никогда больше не будет врачом, зато в конце пути станет величайшим Магом Земли. Это радовало, но описание его страданий добавило мне пару лишних белых прядей, а ведь это всего лишь комиксы, не передающие и десятой части того, что чувствует живой человек. К тому же, кто сказал, что все будет именно так?       Скрипнула зубами и полезла искать трейлер, чтобы понять дату выхода фильма. Стало дурно и захотелось побиться головой о клавиатуру.       Еще месяц ждать, да чтоб вас! А вдруг он за это время не найдет выхода и вообще пойдет сбросится с крыши? Или в той реальности, где он нет никакого Камар-Таджа и Стивен просто сопьется от горя?       Гипотезы лезли одна хуже другой. Я и не знала, что у меня такая хорошая фантазия, особенно на методы и способы самоубийства человека, хоть ужастики снимай.       Накрутив себя до безобразия, пошла к маме.       Мама нашлась на кухне. Заметив меня, она расцвела улыбкой, которая тут же погасла, стоило ей увидеть мое состояние. Быстро взяв себя в руки, лучшая женщина на свете жестом указала на стул, а сама принялась разливать чай, а потом подумала, залезла в буфет и бухнула мне в кружку бальзама. А он спиртовой, между прочим, на травах! Это я настолько плохо выгляжу? — Сидеть и пить, — непререкаемый тон и керамическое изделие приземлилось на стол.       Безропотно сделала пару глотков. Благоухающая жидкость лавой пронеслась по пищеводу, выдавлия влагу в уголках глаз. Подавила порыв раскашляться, утерла слезу и мужественно отпила еще. В голове ощутимо зашумело, подняла слегка ошалевший взгляд на маму и поняла, что почти все мышцы моего тела, наконец, расслабились, как лопнула натянутая тетива в организме и беспросветный ужас последних дней разжал свою когтистую лапу на сердце. — Полегчало?       Заторможено кивнула. — А теперь рассказывай!       Ну, я и рассказала, периодически срываясь на сухие всхлипы и пару глотков лекарства. Мама слушала молча, но иногда по ее лицу прокатывалась судорога, то ли боли, то ли жалости. — Судя по информации в интернете, все прям настолько фигово. Но самое страшное, что я без понятия каким путем у него пойдет история. Есть ли там Камар-Тадж, доживет ли он до встречи с ним, не скопытится ли еще на операционном столе. Вдруг, пока я тут лежу, он умирает, — жидкость хлынула отовсюду: сопли, слезы, слюни. Честное слово, меня даже моя шиза пожалела, вот не утрирую. В груди ощущалось сочувствие и желание выйти и надавать всем по ушам, лишь бы помочь. — Я, конечно, сделаю все, но… — Не сделаешь… — перебила мама и в голосе послышался лязг металла.       Я сбилась с истеричного настроя и растерянно подняла взгляд. — Что? — Милая, я плохо во всем этом понимаю, но если хотя бы часть того, что я читала и слушала правда, то ты никак не сможешь повлиять на происходящее. Никогда не верила в возможность исправить прошлое или эффект бабочки. Да, время тягучее и изменчивое, но в общемировом масштабе как бы мы не бились, то, что должно случиться, обязательно случится. Твой Стивен важен для мироздания и, даже если ты расскажешь ему все, что знаешь, в чем я сомневаюсь, это ничем не обернется. Он продолжит свой путь, а тебя может и отдача замучать. Пока ты своими действиями и общением с ним ничего серьезного не делаешь, ты в безопасности, но…боюсь, стоит сунуть нос в судьбу этого мужчины и аукнется. Я разговаривала недавно вновь с той бабушкой, косвенно подтвердив свои опасения. Она сказала очень правильную мысль: «Оттягивая нити судьбы из готового полотна, ты рискуешь стать еще одной, но на уже сплетенный рисунок это никак не повлияет.»       Из меня как будто позвоночник убрали, причем без анестезии. — Мама… — голос дрогнул. — Милая, я не говорила это тебе, потому что слишком хорошо знаю, чем сильнее тебе запрещать, тем сильнее ты будешь сражаться. Но раз уж ты пришла за советом, говорю прямым текстом, не лезь в это. Не вмешивайся в его судьбу, живи своей жизнью и будь что будет. Хочешь быть рядом, будь тенью и призраком в ночи, но не дергай одеяло на себя. — Я же не сдамся, я обещала… как минимум себе. — Хорошо, — она устало помассировала виски. — Всему есть предел и моему пониманию тоже. Мое условие — ты возвращаешься к обычной жизни, ходишь в школу, готовишься и сдаешь экзамены, поступаешь в институт и живешь! Чем будешь заниматься ночью во сне, меня не касается. А сейчас иди спать, поздно. С утра приводишь себя в порядок и на занятия, ты поняла меня?       Я упрямо сдвинула брови и немного обижено уперла взгляд в поверхность кухонного стола. — Нет, своего решения я не поменяю. — Я не сдамся, мам.       Женщина вздохнула и немного сбавила сердитый тон. — Детка… я не хочу тебя терять. Ты нужна нам с папой, ты нужна себе и нужна ему. Если ты сейчас махнешь рукой на себя, то и помочь никому не сможешь. Поверь мне, как только ему станет лучше, если ты ему действительно дорога, то он только порадуется, что ты цела, жива и невредима. Только молчи, малыш. Не нужно тянуть судьбу за хвост.       Голова опустилась ниже и легла на сложенные руки. Невыносимо потянуло в сон, но мыслить это не мешало. — Я попытаюсь, мам. Не волнуйся, в институт поступлю, но и его не брошу. Ты права. Мне еще нужно будет малька нашего воспитывать. Я не могу сдаться и все бросить здесь. Послезавтра вернусь к урокам. Мне тетя Люда закроет больничный?       Мама кивнула и отрешенно погладила еще незаметный живот. Я поднялась, поцеловала родительницу в щеку, а потом опустилась на пол и обняла ее за талию, прижавшись щекой. — Расти большой и здоровый, пупс. Твоя старшая сестра ждет встречи. Доброй ночи мам?       Теплая ладонь погладила по волосам. — Спокойной тебе ночи, моя хорошая.

***

      Я уснула быстро. Как, собственно, и всегда с тех пор, как начала это путешествие.       Он был там, переведенный в довольно хорошую и опрятную палату. Сдвинув стул, села рядом, подтянув ноги в коленях и глядя на его опухшее и синюшное лицо. На вымытые волосы, свивающиеся от влаги в крупные кольца и на медленно вздымающуюся грудь. Руки лежали на распорках, в них гвоздями в гробу его карьеры, торчали спицы.       Тихо пиликали приборы, света не было и полумрак помещения скрадывал ужасы происходящего, стесывал ненужные подробности, и убаюкивал мнимым спокойствием засевшую на языке горечь.       Слезы потекли сами собой. Безмолвно. Мокрые и горячие дорожки стекали по щекам, впитываясь в намокающие от них штанины на коленях. — Полагаю, выгляжу препогано, раз ты сидишь тут и подвываешь.       Голос раздался неожиданно, я вздрогнула от этого хриплого каркающего звука. Похоже, ему повредили гортань при интубации. — Не хуже, чем обычно, — я натянула рукава на ладони и закрыла трусливо руками лицо, убирая следы слез и прячась за этой нехитрой преградой отчаяние.       Он усмехнулся и тяжело зашуршала кровать, прогибаясь под весом неповоротливого после наркоза тела. — Соня, посмотри на меня.       Я замотала головой, не убирая ладоней от лица. Не могу. Алкоголь меня добил окончательно. — Почему ты не смотришь на меня? Так отвратительно видеть своего наставника и, как ты сказала, половинку, никчемным и жалким?       Это была вилка. Самая простая и примитивная, но я попалась и взбурлившее внутри возмущение прорвалось наружу. Опустила руки, сжав кулаки, и со злостью подняла взгляд в полумраке на мужчину. На будущего мага. Хоть бы только это была нужная для этого реальность! — Псих что ли? Мне какая разница, что там и где у тебя сломалось? Живой? Ну и слава богу, могу сама тебя прибить и… — Соня, — он оборвал меня в самом начале боевой тирады, и этот взгляд из-под опухших век, с полопавшимимся сосудами. — Иди сюда.       Непонимающе нахмурилась, и соскользнув со стула, зло вытерла мокрые щеки, аккуратно присев на край больничной койки. — Что?       И хотелось вздрогнуть от этого взгляда, потому что он не был сломленным. Вот ни разу. Хотя, все комиксы трубили о сожалениях, о безнадеге, о бездне отчаяния и гнева, но тогда почему он так спокоен?!

***

      Мы не ценим собственное, само собой разумеющее, вечное и непоколебимое здоровье, пока оно нас не подводит.       Очнувшись в реанимации, слушая писк приборов, ощущая жуткую боль во всем теле, в каждой клеточке, слезящимися глазами из-под ноющих век глядя в привычный потолок, но с ракурса больного, слушая голоса врачей и Кристин, что-то мучительно и отчаянно ломалось внутри него.       Он осозновал себя в полудреме, видел путающиеся картины реальности и мира сновидений и боялся… не за себя боялся, и, даже, не за свою жизнь.       Напуганные зеленые глаза, ее отчаянные крики о помощи и попытки вырваться из той машины, бесплодные и бесполезные действия и бездна жалости и сожаления. «Я просто люблю тебя…»       Странные и неуместные слова от молоденькой, едва приблизившейся к порогу совершеннолетия, девчонки. Ну к чему это?       Быть может это странная привязанность, что возникает на сеансах между разнополыми пациентом и психологом? То болезненное влечение к тому, кто помогает и слушает, кто поддерживает? Есть, есть непрофессионалы, что пользуются подобным положением вещей. Но себя к данной когорте Стрэндж не относил никогда.       Холодная стена равнодушия оберегала спокойно бьющееся сердце в равной мере и от любви и от боли.       А вы пробовали быть хорошим хирургом, пропуская через себя чувства подопечных? Жалея их, сочувствуя и причитая? Это не врач, это половая тряпка.       И каждый из них строит свою плотину, позволяющую хорошо и правильно выполнять свою работу. Кто-то, естественно, ломается и не выдерживает, тот кто больше не способен на развитие и застывает на том уровне, где произошел слом.       Стивен Стрэндж летал и рвался высоко, не оглядываясь ни на чужие чувства, ни на чужие боли. Он делал свою работу, делал ее хорошо, делал ее прекрасно и получал заслуженное восхваление по всем фронтам.       И вот миг падения. Миг низвержение бога с олимпа. Лишение славы, привелегий и будущего.       Он видел мельком свои руки. В состоянии такой жизни между реальностью и сном, есть и свой минус. Валяйся он без сознания, как обычный человек, спасительной и тихой была бы темнота забвения, без боли и возможности анализировать.             Но, даже получив наркоз, он мог мыслить здесь, в этом зеркальном и непонятном отражении реальности, на которую отсюда никак не мог повлиять.       Так почему вместо желания обвинять вселенную в несправедливости его волнует лохматое заплаканное недоразумение, по ошибке считающееся девушкой.       Нет, он предвзят.       За три года их вынужденного существования из гадкого пубертатного гибрида попугайчика и гусенка, из нее сформировалась приятная молодая девушка. Худенькая, ладно сложенная, с миловидными личиком и огромными любознательными глазами. И руки…можно было бы влюбиться в одни ее руки, которые обещали этой девочке хорошую карьеру врача. Чуткие, длинные, сильные. Попади она под его покровительство после вуза, будем честны, побывала бы сначала в его постели, а потом на долгие годы осталась бы в больнице рядом учась.       Пестовать и обучать, поддерживать и направлять. Этого не было раньше. Она, будто он, только другая. Сильная, странная, волевая и безумная настолько, что это вызывает жуткую зависть и гордость.       Кто ты, мое видение? Что ты и откуда?       Как мне добраться до тебя?       Она была в машине, она была во время операции и даже сейчас сидит тут и отчаянно боится за него. — Иди сюда.       Насупилась, как помоечный кот, впервые ощутивший человеческое тепло. — Что? — но подошла и села, старательно не глядя на распорки. — Лежи и страдай, как положено. Убивайся и рви на себе волосы…не достаешь? Давай порву за тебя.       Хотелось коснуться отросших нелепых прядей, успокоить и ободрить. Седина? Откуда? Из-за него? Ужасно. Будь он на месте ее родителей, убил бы источник горестей своей дочери. Или проклял, на крайний случай. — Ложись, тут большая кровать, — как можно равнодушнее отозвался Стрэндж игнорируя привычные подколки, за которыми прячется ее взволнованная душа. — И помолчи, и носом не хлюпай. Дай спокойно поспать.       На удивление послушно, она сжалась в комок у него под боком, вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в край больничной рубахи у него на животе и замерла.       А Стивен понял, что он безумен. Безумен едва ли не сильнее, чем она. Потому что боль потери собственного будущего, боль сожаления и скорби от невозвратно изуродованных рук в несколько раз меньше чем холодящий страх однажды уснуть и не увидеть ее. Свое продолжение в другом сосуде.       Глаза слезились и мир двоился, выкидывая в реальность и возвращая обратно, туда, где его всегда ждут. Где девушка с глазами летней сочной зелени твердит: «Все будет хорошо, Стрэндж, я люблю тебя, мы справимся, даже если ты меня возненавидишь…» — Я излечусь. Я справлюсь. Я выживу и встану, чего бы мне это не стоило.