How do you choose to feel?

В ту ночь Малой дежурил вместе с Роженко. Белорус то и дело дул на замерзающие даже в перчатках руки и ругался себе под нос; Анатолий безучастно смотрел на засыпанную снегом питерскую улицу перед капотом. В голове навязчиво вертелась прихваченная памятью реклама: дескать, а у нашей-то иномарки не только все сиденья с подогревом, но и руль… Он бы сейчас не отказался: по ощущениям, печки едва-едва хватало, чтобы держать температуру чуть выше абсолютного нуля. Машина им, как назло, досталась самая старая в отделении, на которой чуть ли не Зимний брали, но капитан на все просьбы списать уже эту рухлядь печально разводил руками: никак, ребята. На драндулете смерти приходилось дежурить по очереди, а самые отчаянные, устраивая пари, ставили свою очередь, надеясь выиграть сильнее, чем когда-либо. Единственным проблеском радости был Ларин, который неожиданно решил составить друзьям компанию по какой-то своей загадочной причине. Явление опера народу сопровождалось дарами невиданной ценности: «ссобойкой», где вместо домашних аляповатых бутербродов обнаружились свертки из якобы китайской забегаловки на соседней улице, и, самое главное — неизменным термосом, полным горячего кофе. Еду по-братски разделили на троих. Не отвлекаясь от пластикового стакана, Детин заглянул в телефон, убедившись, что обычная СМС-ка от Лены пришла: поела, уроки сделала, Спот покормила, спать ложусь, удачного дежурства. Дочерью мент гордился — как он надеялся, тайно, хотя все коллеги были более чем в курсе, причем им даже не понадобилась для этого консультация с Трофимовой. Он сунул телефон обратно в карман. Жора с набитым ртом что-то увлеченно втолковывал Владимиру, белорус возражал. Малой краем уха вслушался в спор, чтобы в случае чего вставить свои пять копеек, одновременно почти осоловело наблюдая за троицей запоздалых пешеходов, свернувших на соседнюю улицу. Преступных действий за ними не наблюдалось, и они быстро скрылись из вида. — А я тебе говорю, — горячился между тем Ларин, — что это просто совершенно невозможно! Ну сам подумай — какие в Минске коренные японцы? Я бы понял еще на Камчатке какой-нибудь, и то не клеится, но в Минске-то откуда? — Здесь же есть, — прогудел Роженко. — Так разве они коренные?! — мент даже руками всплеснул от отчаяния — к счастью, он успел до этого поставить термос на сиденье рядом. — Мы-то о коренных толкуем! Если японцы, то приезжие, иначе-то как? Малой, скажи ему. Ответить опер не успел — машина внезапно накренилась, Детин неконтролируемо съехал в сторону двери прежде, чем сообразил, в чем дело. Жора в героическом броске сумел изловить открытый термос до того, как тот опрокинулся. Со стороны пассажирского места можно было разглядеть три силуэта, выстроившихся рядком вдоль старой таратайки. Роженко издал угрожающее рычание, хорошо знакомое его коллегам, и потянулся к ручке, но тут неизвестные злоумышленники, видимо, машину отпустили. Пассажиров снова тряхнуло, выругался Ларин — в этот раз ему кофе спасти не удалось. Машина качнулась на древних амортизаторах — и тут троица снаружи снова взялась за дело. С отчаянным скрипом и грохотом, словно поверженный мастодонт, вся конструкция перевернулась колесами вверх. И осталась лежать, поражая дома вокруг своей монументальностью. Она собиралась здесь лежать до самого скончания времен, когда не останется вокруг ни города, ни даже воспоминания о стране, и даже когда через миллионы лет ветер выровняет поверхность, она будет единственной на многие сотни километров вехой для несуществующих странников. Если, конечно, ее до этого не разберут на металлолом предприимчивые граждане. Анатолий, скрестив руки на груди в точном соответствии с инструкцией, отрешенно смотрел на перевернувшуюся улицу, по которой бегом удирали трое преступников. Снег летел вертикально вверх — совсем как в песне, которую ему недавно дала послушать Лена. Можно сказать, ему она понравилась. Звезды, едва различимые из-за светового загрязнения, стали необъяснимым образом ближе — и снова вспомнилась старая детская мечта побывать на Южном Полушарии, чтобы увидеть другое небо, другие созвездия. Южный Крест был тогда почти Граалем, о котором в старинной опере пел Лоэнгрин на удивительном немецком языке. Можно было даже не обращать внимание на то, как врезался в тело ремень, или на сдавленную ругань товарищей. Впрочем, когда в поле его зрения возник перевернутый Жора, от лирических мыслей пришлось отвлечься: похоже, коллега опять отмахнулся от просьбы водителя пристегнуться. На форме Ларина расплылось влажное пятно от павшего в неравном бою против гравитации кофе. К тому же, при перевороте на него, похоже, упал коврик с пола, на который с его ботинок натекла солидная лужа талого снега. Зато очки каким-то чудом не разбились. — Это что вообще было? — прорычал мент, поразительно напоминая в этот момент Владимира. Детин оценивающе посмотрел вслед уже успевшим скрыться преступникам. — Насколько я могу судить… — начал он. — Это был риторический вопрос! — свирепо уточнил опер. — Вов, ты там жив? — Жив, — буркнул белорус. — Но моя дверь не открывается! — Как и моя, — заметил Анатолий, на всякий случай безуспешно подергав за ручку. — Видимо, система замков от встряски наконец накрылась. Жор, попробуй задние, вдруг получится. — Ничего, — через несколько секунд пропыхтел Ларин. — Багажник даже пробовать не буду, все равно не пролезем, да и внутри все равно теплее, чем на улице. — Так и сидеть вниз головой тоже не вариант, — возразил Роженко. — Хоть бы ремни не заклинило… Хотя бы тут им повезло. Ценой огромных усилий, а также нескольких невероятных для человека его роста и комплекции акробатических этюдов Владимир сумел отстегнуться, перевернуться и скрючиться в чуть более удобном положении, всего лишь дважды заехав рельефной подошвой, собиравшей грязь по всему Санкт-Петербургу, Детину по лицу. Перед тем стояла другая дилемма: потертая баранка существенно уменьшало ему рабочее пространство, а ломать казенное, пусть даже и казенное этого качества, душа болела. В конце концов, компромисс удалось найти: экспрессивно посовещавшись со всеми присутствующими, белорус худо-бедно втянулся на второй ряд к Ларину, тогда как Малой растянулся на передних сиденьях, не особенно даже возражая против нависшего сверху ручного тормоза. — По крайней мере, подушки безопасности не сработали, — проворчал Владимир, осторожно трогая разбитую губу. — Да их тут давно уже и нет, — рассеянно просветил его Ларин. — Н-да, последний нем в лужу упал… Что ж за день-то такой, а? — Немы разве не вьетнамская еда? — поинтересовался Анатолий. — Ты, кажется, говорил, что заходил за едой в китайский ресторан. — Как будто кто-то в этом разбирается! — фыркнул Жора. — Рация тоже не работает? — У меня есть телефон, — вспомнил опер. — Я позвоню Владимиру Тарасовичу, он сейчас в отделении. Думаю, он сможет нас вытащить. Рыков действительно там был, и сначала долго не мог понять, что именно произошло и что от него требуется. Когда понял, то засмеялся было, пока не на том конце провода не уточнили, что перевернулись они не на чем-то, а на той самой машине, так что они понятия не имеют, что может произойти. С равной вероятностью они могут умереть от холода или взорваться. Тогда мент коротко сказал, что едет, и отключился, не забыв, правда, уточнить адрес катастрофы. — Вот ведь ублюдки, — непривычно зло сказал Ларин. — Как только узнаю, кто они такие… — Я знаю, — огорошил его Малой. — Они называют себя «Война» и причисляют себя к числу так называемых стрит-артистов. Это крупная арт-группировка, в нее входит около шестидесяти человек. Скандально известна. — В смысле, они художники? — поперхнулся Жора. — Это что за художества-то такие? Им же вроде рисовать всякие натюрморты и портреты положено, нет? — Искусство принимает разные формы. И они рисовали тоже, кстати. Они изобразили мужской детородный орган, если не ошибаюсь, на Литейном мосту напротив здания ФСБ. Изображение стало хорошо видно, когда его развели. Шестьдесят пять метров, между прочим. — Ладно, эту претензию я снимаю, — досадливо фыркнул коллега, постаравшись забыть остаток реплики друга. — Но ох уж это мне современное искусство… И что в нем только находят? — Стрит-арт официально не причисляют к современному искусству, — неожиданно возразил Анатолий. — Согласно одному из определений, данным одной социологиней, современное искусство должно иметь рынок и соответствующих актеров, выставки и общественное признание. Художник также должен быть признан таковым. Это, конечно, с точки зрения социологии, но в любом случае современное искусство — это финансируемый институт, в котором вращаются большие деньги, устраиваются аукционы, да и в целом им уже не нужно работать, чтобы их заметили, современное искусство имеет полное общественное признание. Стрит-арт к рынку отношения не имеет и иметь не желает, разве что за редким исключением, да и не все его формы признают искусством в целом. Скажем, даже трафареты Бэнкси или стикеры Обей… — Мы что, попали в университет? — тоскливо спросил Ларин. — Малой, откуда ты это все знаешь вообще? Тебя о чем ни спроси, всегда есть ответ, ну прям Википедия ходячая! — Меня интересует искусство, — Детин пожал плечами, насколько это позволяло его положение. — Во всех его формах и проявлениях, от стихов и оперы до картин и скульптур. А стрит-арт — относительно новая и довольно интересная форма, так что я изучил его, от первых тегов Таки до Эрнеста Пинон-Эрнеста, Бэнкси, Шепарда Фэрей… — Ага… — пробормотал Роженко, неконтролируемо клюя носом. В искусстве он разбирался поскольку-постольку, втайне от всех обожая «Царскую невесту» и несколько бронзовых скульптур у себя дома, изображавших преимущественно борющихся мужчин. Кроме того, был у него один заклятый враг в этой области. Джаз. — Но эти что-то задержались, — резко сменил тему мент. — Основная акция прошла еще в сентябре. Возможно, это всего лишь подражатели, а может, неофиты группы. — Легче не стало, — вздохнул белорус. — Лично я не вижу разницы в артистической ценности полотен, скажем, Тициана и Ансельма Кифера, — Малой вернулся к предыдущему разговору. Он попытался натянуть шапку на уши, но не преуспел. — Они разные, и сравнивать их нельзя. Как нельзя сравнивать Тициана и Микеланджело, или Кифера и Климта. Даже если бы я мог сказать, что, например, Мондриан мне нравится больше, чем творчество Команды 57, я не стал бы их сравнивать. У них даже геометрия разная… — В смысле? — встрепенулся Жора. — У Мондриана прямоугольники, это евклидова геометрия, — терпеливо, словно Лене, объяснил мент. — А у Команды 57 используется неевклидова. Это только визуальные отличия, самые очевидные. Я уже не говорю про идею, эпоху и контекст. То же самое с музыкой. Хотя я и отдаю предпочтение классической музыке по ряду причин, я не стану сравнивать Травиату с мюзиклом Король-Солнце или творением современной рок-группы. Мне все интересно, потому что у всего есть определенный уровень уникальности. — Слушай, возвращаясь к нашим баранам… Почему эти ребята переворачивают машины-то? Они только нашу братию или вообще всех подряд превращают в черепашек? — вспомнил Ларин. — Чтобы привлечь внимание к проблемам в нашей сфере. К коррупции, например, ко вседозволенности правоохранительных органов. — Вов, ты когда-нибудь брал? Роженко вместо ответа показал внушительный кулак. — И я о том же. Про Малого вообще молчу, он не понимает концепции, так идеалистом и вырос. Нет, ну неужели сложно было нас сначала спросить по поводу взяток? — Ларин тоскливо вздохнул. Сонная улица впереди осветилась светом фар. Через летящий из низкого темного неба снег по сугробам пробиралась знакомой раскраски машина, в которой наверняка сидел матерящийся Рыков, выдернутый пусть и из отделения — но всяко теплого помещения, где был чайник, батарея и даже недавно установленный новый холодильник.