How do you choose to feel?

Ему не хватало его ножа. Не хватало привычных очертаний маленькой квартиры, где они поселились после смерти предыдущих владельцев. И не хватало кусочков китовой кости. Но их пришлось оставить в брошенном убежище, а нож две недели назад сломался о прочный панцирь толлбоя, от которого не удалось спрятаться. Они все безумны. Этот исключением не был. Он был уверен в своих силах. Они все уверены, такая уж черта у элитных бойцов. Часть их безумия. Он собирался победить. Пока не заглянул в блестящие желтые глаза противника, появившегося из ниоткуда, упавшего с неба, шагнувшего из сгустившейся тени в пяти метрах над землей. Он был безумнее любого другого толлбоя. Кроме, быть может, одного-единственного, которого не оказалось в Башне Дануолла в тот день, когда он был нужен там лорду-регенту. Тот, второй, иногда слушался приказов, но чаще все-таки нет. Но безумие не мешало ему знать, куда бить. Не позволяло ему забыть о несовершенствах конструкции и слабых местах. Не вытравило из памяти воспоминания о протоколах и боевой подготовке. Он отлично знал, что толлбои не подготовлены к противнику, который окажется на их уровне. Они будут стрелять по мостовой, они будут взрывать и поджигать бегущую цель. Они растопчут стальными когтями стоящего на земле врага. Но стоит добраться до них самих — и останется только безумие против безумия, сила против силы, опыт против опыта. Когда толлбой упал, бледный человек уже стоял в стороне. Он знал наверняка, как надо убивать себе подобных. Он ведь сам их обучал, так же, как в свое время обучали его. В тот же момент где-то на другой улице города убивал человек в маске, оставивший за собой цепочку трупов. Другие толлбои искали человека в маске. Другие толлбои во сне слышали только ворвань. Они не рассматривали свое отражение в чернильно-черных чужих глазах, ступая по парящим обломкам мира. Новое убежище было хуже старого. В нем не было ни ножа, ни китовой кости, ни рокочущих рун и амулетов, которые когда-то хотели уничтожить Смотрители. Но он по-прежнему сидел в углу, бессмысленно водя руками, как будто в них по-прежнему был нож. Как будто он все еще вырезал по кости. Монотонный лязг шагов толлбоев слышен в Дануолле все реже: подобные ему сильны, но орды плакальщиков и крыс сильнее. А сильнее всех человек в маске. Они недавно видели, как чума воплощенная расправилась с одним элитным бойцом. Пока он стрелял в неразумные тела, еще живые, но безнадежные и обреченные, крысы взбежали по ходулям, крысы забрались в стальную броню, крысы обглодали его заживо под аккомпанемент истошных криков… А потом каждая из них издохла, потому что плоть толлбоя отравлена; и круг сделал новый оборот, и чума стала еще чуточку сильнее. Осунувшиеся, посеревшие лица. У очков Джорди не хватало линзы, но едва ли это теперь имеет какое-то значение. Сладковатая вонь болезни разлита в воздухе, точно розовый одеколон в бальной зале, и убежать от этой медленной смерти нельзя. Только безумец полез бы сейчас в любой из этих кварталов, отданных чуме. Только безумец не попытался бы сбежать из Дануолла. Значит, тот, второй, точно скоро объявится. Бледный человек ждал его. Ждал больше смерти, хотя теперь только ее люди и ждали. Смерть стала всеобщим последним достоянием. Если повезет — умрешь. Он чутко приподнял голову и чуть повернул в сторону окна. Джорди, тоже полагавшийся на слух, согласно кивнул. Маленькая группа сгрудилась, выставив наружу жалкое самодельное оружие. Плакальщикам бессмысленно угрожать, как бессмысленно угрожать самой чуме. У них нет сознания. Нет даже инстинктов, за исключением лишь одного — идти и нападать на все встречное, рвать зубами и ногтями, а когда живого ничего нет — они выблевывают свои внутренности на окровавленные мостовые. Остальные слышали только шорох мусора, который гонял ветер по улице, да еще далекую-предалекую сирену. Знак того, что где-то еще остались и другие выжившие, наивно верящие, что контролируют хоть что-то в этом городе. Но разве контролируют они плакальщиков? Или того, второго? По городу идет человек в маске, а в руках у него запятнанный кровью клинок. Параллельным ему курсом идет бледный желтоглазый толлбой. Когда бледный человек закрывал глаза, он видел лиловые фонари на фоне лилового неба. Вместо облаков по нему плыли поющие киты. За спиной всегда стоял тот, другой — но если обернуться, вместо желтых глаз он неизменно встречал непроницаемый черный взгляд. Но на обломках мира, разбросанных над лиловой бездной, теперь всегда стояли плакальщики: с изуродованными лицами, где печать смерти еще не вступила в действие, расшатывающие свои маленькие островки, а вместе с ними — историю, реальность, время. В пении китов слышен голос. Черноглазому Чужому интересно; Дануолл скоро не рухнет, но медленно утонет, просочится в его вселенную, увлекаемый на дно тысячью пороков и преступлений, и это изменит Бездну. Изменит реальность того, кто живет там уже… тысячу будущих лет. Серые звуки улицы прорезал зеленовато-бурый хрип первого из плакальщиков. Но они ходят стаями. Скоро здесь будут и остальные. Пикар сжал в руках рукоять единственного меча. Ворф поудобнее перехватил дубину. Джорди выставил перед собой топор. Райкер поднял с пола сделанный из брони толлбоя щит. Бледный человек не двигался. Его нож сломался о стальной панцирь позабытого собрата две недели назад. Но ему не так уж и нужно оружие, если честно. Его чувства были постоянно болезненно обострены. Он чуял чуму, чуял отчаяние и смерть — ничего другого в городе больше нельзя было учуять, только на самом краю сознания легкой алой дымкой клубился тяжелый запах крови, да оттенял его небесный зов ворвани. Иногда она визжала — тогда земля под ногами едва ощутимо вздрагивала, потому что где-то взорвали бак. Он слышал, как лепрой расползается по округе грязная симфония умирающих, сопровождаемая неуместно весело подпрыгивающими желтыми мячиками — писком неизменных крыс. Еще немного — и он слышал бы, как течет по их жилам отравленная кровь. Человеческие тела — особенно эти — очень хрупкие. Толлбои гораздо крепче. В мозг нестерпимо яркой голубой нитью ввинчивается высокий звон ворвани. Или это будет вчера? Или это было завтра? Или над потолком вместо серого неба над умирающим городом — прозрачная лиловая бесконечность, а его скоро разбудит вой сирены, предвещающей конец мира? Бледный человек открыл желтые глаза — яркие, блестящие, точно стеклянные. На лицах вокруг — потеки и брызги застывшей крови, собравшейся в лужицы на полу у ртов. Выцветшие глаза неподвижно уставились в нависший потолок. На горле и руках каждого — рваные раны от зубов, похожие на распаханную землю. Он не знал, откуда пришло сравнение, ведь он никогда не бывал за пределами города. И у всех, как у одного — рана в груди, напротив сердца. Джорди. Пикар. Райкер. Ворф. На полу валялся обломок ножа, которым он когда-то вырезал руны на китовой кости. На сломанном лезвии остались следы крови его друзей. Нет. Чудовищ, которые украли бы их тела. Крысы настороженным полукругом держались в стороне, словно от мертвецов их отделяла невидимая стена. Сотни круглых черных глаз внимательно наблюдали за бледным человеком. Но китов не было, как не было и их пения, и лиловых фонарей, и парящих камней. Он поднялся на ноги и ровно, как по нитке, пошел на голубой звон ворвани, прячущийся среди полуразрушенных домов. Иногда ему приходилось облизывать губы и сплевывать кровь, но мелочи его не смущали. Крысы следовали за ним, как в старой сказке про дудочника. В Дануолле остались только безумцы и мертвецы.