How do you choose to feel?

Съеденные колесами коляски метры мостовой уже не поддавались — если бы речь шла о человеке — подсчету, когда Пикар наконец решил вернуться в городскую квартиру. Дейта не возражал. Они вышли на эту ночную прогулку только по желанию его бывшего капитана, и хотя Париж и глубокой ночью — потрясающее, великолепное зрелище, все тот же город огней, несмотря на всю технологию — дружеское беспокойство за здоровье Жан-Люка начинало непреклонно перевешивать установку слушаться адмирала. У них на Энтерпрайзе когда-то даже поговаривали, что хороший офицер Флота точно знает, когда именно можно или нужно послать приказ куда подальше. Сейчас это не казалось абсурдом. Колеса, конечно, были всего лишь невинной метафорой, да и вообще коляска ехала сама: на самом деле присматривать и не нужно было. Но андроид просто шел за левым плечом бывшего начальника и старого друга, следя, чтобы все было в порядке. Хотя умная техника на антиграв-подушке ломалась редко, нельзя исключать разные случайности. Со временем Дейта обнаружил в себе странную тенденцию тревожиться — фигурально выражаясь — о мелочах и вещах, которые только могли бы случиться. Немногим позже ухода адмирала в отставку Дейта неожиданно для себя самого предложил ему помощь. У Пикара был свой штат — управительница и садовник, оба ромуланцы, небольшая когорта приходящих врачей и медсестер и еще несколько наемных работников — но на предложение (читай, просьбу) андроида он с радостью согласился. Как будто ожидал этого. Официально он ушел в бессрочный отпуск, хотя практичная его сторона справедливо полагала, что по сравнению с его потенциальной вечностью этот отпуск будет довольно-таки кратким. Еще эта практичная сторона здорово отдавала цинизмом — дескать, Пикару-то осталось недолго, а для андроида пара-тройка лет не срок. Дейта действительно собирался вернуться на службу после того, как выполнит свой последний долг перед капитаном, но сейчас он шел по парижской мостовой двадцать четвертого века рядом с коляской инвалида и чувствовал себя… старым. Он не хотел возвращаться во Флот. Вот так. Отрицать это смысла нет. Он не хотел возвращаться во Флот. Регулярные диагностики всегда выдавали «поразительный результат» по словам кибернетиков, которые по-прежнему им интересовались, но теперь андроид загадочным образом слышал недосказанное: «… для такой рухляди». Никто этого не говорил, конечно, и уж точно никто не отрицал, что Дейте удалось совершить гигантский вклад в науку, более того — никто не отрицал, что он не просто база данных, а живой и пытливый ум. Словом, на первый взгляд, ничего не изменилось. Но… Технология не стояла на месте, и хотя успех доктора Сунга никому в Федерации еще не удалось повторить, успех этот произошел так много, много лет назад… Дейта поделился этим с Пикаром, как делал всякий раз, когда сталкивался с неким озадачивающим аспектом человеческого существования. Со временем все больше таких аспектов начинали иметь к нему отношение. — Добро пожаловать в клуб стариков, — горько улыбаясь, сказал тогда бывший капитан. Дейта никогда не понимал этого странного выражения — улыбаться горько, с горечью, которое иногда встречалось в литературе. Но его старый друг улыбался именно так. И некая часть андроида понимала — почему. На темное пальто Пикара опустилась снежинка. Дейта поднял голову, сверяясь с показаниями внутреннего хронометра. Погодная служба была точна, как часы. Андроид потянулся и аккуратно смахнул снег с плеч человека, сам не зная зачем — сейчас ведь еще нападает, еще больше. В человеческих руках снег таял, но на его искусственной коже легко мог собраться сугроб. Почему-то от этого внутри становилось еще более пусто, как будто не хватало какой-то важной программы. Но диагностика уверяла, что все в порядке. Возможно, отказала именно она? — Раньше мне всегда хотелось, чтобы на новый год и Рождество выпадал снег, — поделился Пикар. Дейта кивнул, запоздало удивившись своей рассеянности: ведь Жан-Люк не мог его видеть, смысла кивать никакого нет. Впереди по мосту Александра Третьего шла группа молодых офицеров: смеющиеся, болтающие, в униформе нового образца… Такой формы ни ему, ни капитану, ни уж тем более адмиралу Пикару носить не придется. Это было печально. Позолоченные статуи, украшавшие мост, сияли и переливались в ночном свете Парижа, ближайшая — та, что здесь называли La Renommée des sciences. Наука для них тоже осталась в прошлом. Те офицеры собрались как раз под ней, смеясь и передавая друг другу бутылку с чем-то. Скорее всего, с алкоголем. Времена, когда они летали на флагмане, открывая новые миры и поддерживая связь с уже известными, прошли; им остается сидеть в задних рядах, вежливо раскланиваясь, если кто-то вдруг их упоминает, а молодежь ворчит и торопится поскорее от них отделаться, когда они начинают рассказывать истории о своих похождениях. Прошлое. Они — прошлое. Предположительно бессмертному андроиду странно было осознавать, что их молодость уже прошла. Откровенно говоря, происходящее было на грани фантастики. Он посмотрел вверх, в ночное небо, смаргивая снежинки с ресниц. Он мог видеть далекие звезды на черном бархате небосвода, несмотря на городские огни. Когда-то они мерцали для них, подзывая к себе и обещая раскрыть все свои тайны. Когда-то это небо принадлежало им, их поколению, когда они пришли на смену тем, кто ушел на покой. Теперь же их черед уступить место молодым. Логика подтверждала, что это всего лишь естественный порядок вещей, но тот же разум отказывался соглашаться. Дейта знал, что Пикару хотелось бы еще раз взойти на мостик, еще раз приказать проложить курс в случайно выбранном направлении, варп-девять — и вперед, куда-нибудь, куда еще никто не летал. Он знал, что многие люди предпочли бы уйти вот так — а не тихо-мирно доживать свой век где-нибудь в уголке, увядая, как забытый фикус. Уйти с пользой. Он это даже понимал. — Как последняя выставка? — вдруг поинтересовался Пикар. — О, хорошо, спасибо, — машинально отозвался Дейта. Он нахмурился и проверил записи. Нет, он ничего не пропустил, пока «витал в облаках». Как бы это ни делалось. Мост остался позади, как и шумная компания. В Париже никогда не бывало по-настоящему тихо, но каким-то чудом им удалось оказаться в полном одиночестве на запорошенной снегом набережной. Город казался замершим, замороженным: краткий миг его существования, который еще мог принадлежать прошлому. Через несколько часов наступит утро, и эти улицы снова будут принадлежать настоящему. Будут принадлежать живым — а призраки уйдут и спрячутся в тенях. — Я слышал, Кембридж приглашал вас преподавать, — продолжил француз. — Что думаете? — Это большая честь, — дипломатично сказал андроид. — Я раздумываю над этим предложением. — Я бы на вашем месте согласился. Это действительно замечательная возможность, и вы ее заслуживаете, как никто другой. — Да. Верно. Они снова замолчали. Оба понимали, что на самом деле все уже давно сказано — по крайней мере, между ними; теперь слова излишни и только заполняют тишину, которая за долгие годы перестала быть неловкой. Они служили вместе; более того, они были не просто коллегами, а друзьями, и каждый показал другому какую-то новую сторону жизни. Такие связи — на всю жизнь. Дейта снова заботливо смахнул снег с пальто Пикара, ухитрившись не уронить на адмирала собравшийся на макушке сугроб. — Поезжайте в Кембридж, Дейта, — произнес Жан-Люк. — Нечего вам здесь вместе со мной время тратить. — Но вы мой друг, капитан, — возразил андроид. В этот раз он не сделал поправку на ранг. Это было лишним. Сейчас говорил не адмирал с обычным офицером — сейчас капитан Пикар говорил со своим вторым офицером. А это значило гораздо больше. — Именно поэтому я хочу, чтобы вы поехали, — француз чему-то усмехнулся. — Поезжайте, Дейта. Можете считать, что это приказ. — При всем уважении, сэр… — он выдержал небольшую паузу. — Вы не можете отдавать мне приказы. И я могу послать вас, как говорится, куда подальше. — О? — фыркнул Пикар. — Я в отпуске, сэр, — Дейта искренне улыбнулся. — Но хороший офицер знает не только когда нужно игнорировать приказ. Он знает, когда его нужно выполнить, даже если он не обязан это делать. Я поеду в Кембридж, сэр.