Кристиан Виндзор

На второй день Кристиан проснулся в своей огромной кровати, и первым делом его рука скользнула под подушку — туда, где в чулане он всегда прятал кусок хлеба на случай, если завтрака не будет. На этот раз под подушкой было пусто, и сердце мальчика на мгновение сжалось от старого, привычного страха, но тут же он вспомнил: вчерашний ужин, пудинг, тёплая рука бабушки. Он выдохнул и сел. В комнату бесшумно вошёл камердинер Эдвард с подносом, на котором стоял стакан молока и тарелка с горячими тостами. Он поклонился и поставил поднос на столик, а затем показал на кресло, где висел новый костюм. — Доброе утро, юный лорд. Если позволите, я помогу вам одеться. Гарри неуверенно кивнул. Вчера его одевала какая-то женщина, но он был так сонным, что почти не запомнил. Сейчас он стоял перед зеркалом в одних пижамных штанах, а Эдвард терпеливо объяснял, как застёгиваются пуговицы на крахмальной рубашке. — Вы засовываете пальцы в петли, вот так, — показывал старик. — И затем аккуратно продеваете пуговицу. Попробуйте сами. Гарри попытался, но пуговицы были маленькими, а пальцы дрожали. Он никогда не носил ничего, кроме старой футболки, которая застёгивалась на липучку — и то она была ему слишком велика. Он смотрел на своё отражение, на свои руки, которые не слушались, и вдруг почувствовал знакомую волну раздражения на самого себя. — Я не умею, — прошептал он. Эдвард мягко улыбнулся. — Это совершенно нормально, сэр. Каждый учится. Я покажу вам ещё раз, а завтра вы уже будете делать это сами. Он терпеливо застегнул все пуговицы, поправил воротничок и отступил, оглядывая мальчика с очевидным одобрением. — Вы выглядите настоящим принцем, — сказал он, и в его голосе не было лести — только искренняя гордость. Завтрак сервировали в малой столовой, где за длинным столом сидели Елизавета, Чарльз и Диана. Гарри, которого проводили к его месту, сел на краешек стула и уставился на множество приборов, разложенных перед ним. Три вилки, два ножа, какие-то ложки разного размера. Он переводил взгляд с одного на другой, и его руки сжались под столом. Королева заметила его замешательство и отложила салфетку. — Кристиан, — сказала она спокойно, — мы начнём с супа. Вилка и нож вам пока не понадобятся. Вот эта ложка, самая большая, — для супа. А та, что поменьше, для десерта. Сейчас я возьму свою, и вы возьмёте свою, а когда я начну есть, вы тоже можете начинать. Она сделала всё очень медленно, намеренно, без тени снисходительности. Гарри посмотрел на её ложку, потом на свою, и, подражая, зачерпнул бульон. Он поднёс ложку ко рту, но задел зубами край, и бульон капнул на скатерть. Он замер, ожидая крика, но никто не закричал. Диана лишь протянула ему салфетку. — Ничего страшного, — мягко сказала она. — Просто промокните пятно. Так. Гарри взял салфетку, но вместо того, чтобы промокнуть, он начал вытирать ею рот и руки, как делал всегда, когда ему удавалось украсть кусок еды на кухне. Диана едва заметно улыбнулась, а Чарльз тихо кашлянул в кулак. — Салфетка кладётся на колени, — пояснила королева, аккуратно демонстрируя. — Вот так. А когда вы закончите, оставляете её рядом с тарелкой. Гарри покраснел, но послушно положил салфетку на колени. Затем, когда подали хлеб, он, не глядя по сторонам, сунул целый ломоть в карман пиджака — жест, который сделал автоматически, как делал сотни раз в чулане. На мгновение за столом повисла тишина. Чарльз и Диана переглянулись, но Елизавета, не меняясь в лице, взяла ещё один ломтик и протянула ему. — Этот положите на тарелку, — сказала она ровно. — Если захотите взять с собой позже, попросите повара упаковать. Вам не нужно прятать еду здесь, Кристиан. У нас её всегда достаточно. Мальчик опустил глаза. Он понял, что его уличили в чём-то постыдном, но в голосе королевы не было осуждения. Он медленно достал хлеб из кармана и положил на край тарелки, чувствуя себя неловко. — Простите, — прошептал он. — Не за что извиняться, — мягко ответила Елизавета. — Вы просто привыкли по-другому. Мы будем учиться вместе. После завтрака Диана повела его в сад. Но едва они вышли из дворца на открытую лужайку, как Гарри остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Он оглядывал огромное зелёное пространство, деревья, кусты, далёкие ворота, и его дыхание участилось. Слишком много места. Слишком открыто. Он привык к четырём стенам, к низкому потолку, к тесноте, где можно было спрятаться. А здесь — негде укрыться. — Кристиан? — встревоженно спросила Диана, заметив, как он побледнел. — Что случилось? — Там… — он показал рукой на деревья, — там кто-то может быть. Я не вижу, кто там. Диана поняла. Она опустилась на одно колено, чтобы быть с ним на уровне глаз. — В саду есть охранники, они всегда рядом. Но если вы боитесь, мы можем остаться возле входа. Можем сесть на скамейку и просто посмотреть на цветы. Никто не заставит вас идти дальше, чем вы захотите. Он посмотрел на неё, и в его зелёных глазах мелькнула благодарность. Они сели на скамью, и Диана начала рассказывать о каждом кусте, о том, как они цветут, как за ними ухаживают. Гарри слушал, но его взгляд всё время скользил по сторонам, выискивая угрозы. Однако постепенно, когда ничего страшного не произошло, он начал расслабляться. Он даже заметил белку, которая прыгала по газону, и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. К вечеру его отвели в библиотеку. Он смотрел на высокие стеллажи с книгами, и ему стало любопытно — он никогда не держал книгу в руках. Елизавета увидела его интерес и подошла с толстым томом. — Хотите, я почитаю вам вслух? — предложила она. Гарри кивнул. Она выбрала «Маленького принца» и начала читать спокойным, размеренным голосом. Мальчик сидел на пуфе у её ног, слушал про розы и лисов, и в какой-то момент он не выдержал и спросил: — Бабушка, а как писать? Я не умею читать. Меня не учили. Елизавета закрыла книгу и посмотрела на него с той же тёплой серьёзностью, с какой смотрела на свои самые важные документы. — Тогда мы начнём учиться завтра, — сказала она. — Я сама буду вас учить. Это не сложно, Кристиан. Буквы — они как цветы в саду, у каждой своя форма. Вы быстро их запомните. Она не спрашивала, почему его не учили, не выражала удивления или жалости. Она просто принимала это как факт и предлагала решение. Гарри почувствовал, что впервые его не осуждают за незнание — ему просто помогают. Ночью он проснулся от того, что в комнате было слишком темно. Он привык к полной тьме чулана, но там он знал каждый сантиметр, каждый угол. Здесь же пространство было огромным, и тени казались живыми. Он вскочил с кровати, метнулся к двери и попытался открыть её, но ручка не поддалась — она была слишком высокой, и он не дотягивался. Страх накрыл его с головой, и он забился в угол, прижав колени к груди. Свечи в канделябре, стоявшем на комоде, внезапно зажглись сами собой — без спичек, без огня, просто вспыхнули ровным жёлтым пламенем. Гарри зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза, увидел, что свечи горят ровно и спокойно, освещая комнату мягким сиянием. Он не понял, как это произошло. Он подумал, что это, наверное, какой-то фокус дворца, но всё равно почувствовал облегчение. На следующий день он рассказал о свечах Диане. Она мягко улыбнулась и ответила: — В нашей семье есть старые традиции. Иногда вещи происходят сами собой, если кто-то очень сильно чего-то хочет или боится. Это не страшно. Это — часть того, кто мы есть. Гарри задумался, но не стал расспрашивать. Он просто запомнил, что в этом странном месте, где его называли Кристианом, свечи могли зажигаться сами, и никто не кричал, не бил и не запирал его за это. За обедом Чарльз попытался объяснить ему, что за столом принято сидеть прямо, не наклоняться над тарелкой и не чавкать. Гарри слушал, но привычка есть быстро, чтобы никто не отнял, была сильнее. Он проглотил кусок мяса, не жуя, и поперхнулся. Диана подала ему воду, и он долго кашлял, чувствуя себя глупцом. — Ничего, — сказал Чарльз, подбадривающе кивая. — Со временем вы привыкнете. Мы все когда-то учились. Через несколько дней Гарри начал осваиваться. Он перестал прятать еду, научился пользоваться вилкой и ножом — хотя нож всё ещё казался ему опасным. Он узнал, как правильно здороваться с прислугой (ему объяснили, что достаточно легкого кивка). Он перестал вздрагивать при каждом резком звуке — хотя по ночам иногда просыпался и проверял, заперта ли дверь. Он начал учить буквы с королевой. Они сидели в библиотеке, и она выводила мелом на маленькой грифельной доске «А», «Б», «В», а он повторял за ней, путая линии и нажим. Елизавета не исправляла резко, она просто водила его рукой, показывая, как правильно. — Смотрите, Кристиан, это похоже на домик с крышей, — говорила она о букве «А». — А это — как круг с хвостиком. Мальчику нравились эти уроки. Ему нравилось, что бабушка сидит рядом, пахнет духами и старыми книгами, и что никто не торопится. Он ещё не знал, что в нём спит огромная магия, что он когда-то был королём, который учил эту женщину, когда она была маленькой. Он знал только, что здесь, в этом дворце, он впервые в жизни не боится, что его выгонят или накажут. Как-то вечером, когда они сидели в саду, он повернулся к королеве и спросил: — Бабушка, а почему я здесь? Я же не ваш настоящий внук. Я — Гарри. Елизавета долго молчала. Она смотрела на закат, на тени, которые удлинялись на газоне, и наконец ответила: — Вы здесь, потому что мы выбрали вас. Я не знаю, как объяснить это словами, но сердце знает, что вы — мой родной. И неважно, как вас звали раньше. Важно, как мы называем вас сейчас. Для меня вы — Кристиан, мой внук. И я буду любить вас, пока вы позволяете мне это делать. Гарри опустил голову, и его плечи дрогнули. Он не плакал — он не умел плакать при других, — но внутри у него что-то таяло, как лёд весной. Он не до конца понимал, что такое любовь, но он чувствовал, что здесь, в этом тепле, он может дышать полной грудью. А наутро Диана пришла к нему с маленьким букетом полевых цветов, который он мог поставить в вазу в своей комнате. Это была такая простая вещь, но для мальчика, который никогда не получал подарков, это было чудом. — Спасибо, — сказал он, держа цветы в руках, как сокровище, и Диана, не сдерживаясь, погладила его по голове. — Ты теперь часть нашей семьи, Кристиан. И мы будем делать так, чтобы ты никогда не чувствовал себя чужим. Он верил ей. И понемногу, день за днём, Маугли, вышедший из чулана, начинал становиться человеком.