Первородные. Начало и конец?

Для Колвина смерть Хенрика стала настоящим ударом. Он был старше и пусть не был с ним близок, тоже чувствовал, что должен защищать единственного младшего брата. Внутри у него всё смешалось. Он не понимал, как такое могло случиться. Но очень скоро эта растерянность превратилась в настоящую злость. И первым, на кого он разозлился, был Никлаус. Колвин отлично помнил тот день. Хенрик упрашивал пойти посмотреть на оборотней, и Ник вместо того, чтобы запретить, согласился и повёл его туда. Для Колвина это виделось почти предательством, особенно после раскрытия тайны рождения Ника и принадлежности его роду оборотней. Он думал: «Зачем Ник его послушал? Он же старший, он должен был сказать нет и защитить брата!» А потом приходила ненависть к самим волкам — за то, что они просто растерзали Хенрика, не оставив ему ни единого шанса. В этой буре чувств Колвину казалось, что он совсем один. Элайджа был слишком спокойным, как будто ничего не произошло, чертова ледышка, Никлаус мучился своей гребанной виной, а Ребекка просто плакала, замкнувшись в себе. Финн же просто ушел в лес на охоту, хорошо бы на оборотней. Никто из них не чувствовал того же, что и он — этой смеси обиды, гнева и растерянности. Именно тогда между ним и Ником впервые пролегла глубокая тень недоверия, ярости и желания сделать друг другу больно. Казалось, что хуже быть уже не может. Боль от потери Хенрика была всё ещё свежей, острой, как незажившая рана. Колвин жил в этом аду, пытаясь примириться с потерей и глухой яростью на брата. Он думал, что худшее уже случилось. Но он ошибался. Не минуло и месяца с того страшного дня, как их мир рухнул во второй раз. Их мать, Эстер, решила «спасти» их. Она провела тёмный, чуждый обряд, основанный на египетских чарах. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным запахом трав и чего-то ещё — едкого, металлического. В этот момент Кол смотрел на пустую чашу в своих руках. Тело налилось свинцовой тяжестью, а по венам, казалось, вместо крови потёк расплавленный металл. Он не мог пошевелиться, но инстинкт, звериное чутьё, кричало об опасности. «Что-то не так». Эта мысль обожгла сознание ярче любой боли. Он попытался встать, оттолкнуть стул, но ноги подкосились. В голове зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные круги. Его магия, его верный друг и оружие, как всегда отозвалась на зов — яростная, неукротимая стихия, живущая под кожей. — Нет! — хриплый крик вырвался сам собой. Он собрал последние силы. Пламя его любимая стихия, - вырвавшееся из ладоней, представляла собой концентрированную ярость. Оно взметнулось к потолку, жадно лизнуло деревянные балки, заставив всех присутствующих отшатнуться. На мгновение Кол почувствовал себя всесильным. Но этот триумф длился лишь долю секунды. В тот же миг, как только последняя искра сорвалась с его пальцев, его скрутила такая слабость, какой он не испытывал никогда. Огонь внутри не просто погас — он был высосан, вытравлен из него, словно кто-то одним махом вычерпал всю его суть. Кол рухнул на колени, хватая ртом воздух. Он понял всё. Этот отвар. Чаша. Этот мерзкий привкус во рту. Магия не просто ушла. Она покидала его тело, впитываясь в отвар, становясь топливом для чужого, страшного ритуала. В тот миг, когда магия иссякла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и слабость, Кол поднял взгляд. Отец. Микаэль. Его огромная фигура заслонила свет, и в первую секунду сердце Кола дрогнуло от безумной надежды. «Отец! Он же здесь, он увидел, что что то пошло не так, он остановит это!» Мысль вспыхнула и погасла так же быстро, как и его пламя. В глазах Микаэля не было ни сострадания, ни даже удивления. Там плескалась лишь привычная ярость и мрачная решимость. Он намеривался завершить начатое. Микаэль не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд, и в его руке блеснул кинжал. Движение было отточенным, выверенным — таким же лёгким и смертоносным, как тысячи раз до этого. Но в этот раз его жертвой являлась родная кровь. Кол не мог пошевелиться, скованный слабостью зелья. Он мог лишь смотреть. Он смотрел в глаза отца. В эти синие, как лёд, глаза, так похожие на его собственные. Микаэль не колебался ни секунды. Лезвие вошло в плоть — чисто и резко. Боль была ослепляющей, но короткой. Она пронзила его насквозь, но тут же сменилась другим чувством. Холод. Леденящий, всепоглощающий холод начал расползаться от раны по всему телу. Кол смотрел в эти безжалостные глаза и чувствовал, как жизнь покидает его. Это был конец. Конец всего, что он знал. Но это был не просто уход во тьму. Это было перерождение. В тот момент, когда его сердце сделало последний удар, а душа отделилась от тела, он стал чем-то иным. Смерть стала его колыбелью. Так Кол переродился первым из семьи —став бессмертным в миг своей гибели. В ту ночь их дом наполнился не светом и надеждой, а болью и смертью. Превращение было не даром, а проклятием. Это была агония, разрывающая тело на части, выворачивающая душу наизнанку. Когда всё закончилось, они проснулись другими. И Колу было плевать на всё. Плевать на то, что отныне его пищей стала тёплая, солоноватая кровь, а не хлеб и мёд. Плевать на то, что солнце, прежде дарившее жизнь, теперь стало его смертельным врагом. Плевать на невероятную силу, что бурлила в мышцах, и на собственную неуязвимость. Все эти «дары» казались ему насмешкой, дешёвой бижутерией, дарованной взамен бриллианта. Единственное, что имело значение, — это пустота внутри. Там, где раньше жила его магия, теперь была лишь звенящая, ледяная бездна. Он помнил это чувство — как сила откликалась на зов, как пламя плясало по его воле, как он был единым целым со стихией. Это была его суть, его голос. Теперь он онемел. Он был музыкантом, у которого отняли инструмент. Художником, ослепшим в одночасье. Он пытался воззвать к огню, но в ответ слышал лишь тишину. Пытался сотворить простейший импульс — и ничего. Он стал хищником, зверем, и перестал быть собой, тем кем был до обращения. И эта потеря была страшнее потери брата, страшнее смерти от руки отца и страшнее вечной жажды крови.