Однажды мир узнает

      Это был резкий и рвущий тишину звук.       Человек, стоящий перед ним, не кричал, не хныкал и не плакал, изо рта раздался лишь удушливый вздох. Он высоко держал голову, отказываясь показывать какие-либо признаки слабости, и Шото знал, что тот скорее умрет, чем когда-либо упадет на колени и попросит пощады или более мягкого наказания, подобно многим другим.       Нет, он будет гордо и независимо терпеть боль от наказания, не показывая её толпе. Королю… Шото…       И он не бросил на принца ни одного взгляда. Вместо этого он смотрел только на короля, в его глазах читался триумф от того, что их правитель слишком многое не знает.       Он был по пояс обнажён, а его руки привязаны к массивным деревянным кольям, разводящим их по разные стороны от него.

Второй удар по спине

      Он снова не показал той боли, что стоически приходилось выносить.       Лицо Шото в этот момент даже не дрогнуло. Он сидел так, будто сейчас ничего не происходит. Да, ему не интересно. Абсолютно.       Но в глубине души он хотел спалить это место до пепла.       Сжигать снова, снова и снова.       Сжечь отца вместе с этой толпой.       Даже если он ненавидел огненную мощь, доставшуюся ему от отца.       Но он всё так же оставался равнодушным и спокойным. Показывал всем принца, которого они хотели видеть, пока у него внутри всё кричало о тупом бездействии.       Были времена, когда боролся, но, к счастью, не сегодня. Сегодня всё закончилось после пяти ударов, и Шото был этому рад. Он уже чувствовал кровь прокушенной губы.       Шото не знал, что сделал Катсуки на этот раз, и ему было всё равно — вероятно, это была небольшая кража или что-то подобное. Но когда он добрался до подземелий позже, в глухую ночь, руководствуясь лишь бледным лунным светом, он был в ярости. — О чём ты думал? — его голос, обычно равнодушный и холодный, теперь звучал грозно и зло, пока он осматривал замочную скважину. — О, смотрите, кто-то наконец-то задвигал своей ленивой задницей и всё-таки показал своё глупое красивое лицо, — Катсуки дерзко ухмыльнулся. Он сидел, скрестив ноги, а перед ним лежали остатки еды, бывшие сухим хлебом и сморщенным яблоком.       Шото холодно посмотрел на него, ведь Катсуки прекрасно знал, как это опасно. Он был здесь, создавая подходящий ключ изо льда, чтобы открыть эту каменную клетку. Тодороки помнил то чувство ожидания этой встречи, но всё равно хотелось ругаться и кричать на Катсуки. — Я серьёзно, — сказал Шото, пока осторожно и как можно тише закрывал за собой железные решетки, — зачем ты здесь?       Он сел перед Катсуки и протянул ему маленькое голубоватое зелье, снимающее боль, прежде чем расправил перед ним остатки сегодняшнего обеда, который ему удалось украсть. Холодная жареная курица, немного запеченного картофеля со сливками и горсть сухофруктов. Он также поставил металлическую чашу на землю и наполнил ее пресной водой.       Однако вместо того, чтобы начать есть или пить обезболивающее лекарство, блондин схватил его за запястье, прежде чем Шото успел отодвинуться, и внимательно посмотрел на него. — Ты прекрасно знаешь, принцесса.       Шото хотел возмутиться прозвищу, которое он ненавидел так же сильно, как и любил, но его внезапно обхватили за затылок и заткнули ленивым поцелуем.       Не надо было это позволять. Он должен отказаться и освободиться из плена этих губ. Должен читать нотации и ругаться, чего не мог сделать. Он бессилен против его поцелуев, прикосновений, его всего.       Катсуки это прекрасно знал и успешно пользовался этим фактом. — Ты не должен это делать, Катсуки, — сказал Шото и осторожно прикоснулся к его щеке. — Тц, заканчивай болтать и просто радуйся этому, — защищаясь, хмыкнул он. — Я… — Шото печально улыбнулся, — я и так… но не такой ценой… — он отпрянул от щеки и переместил руку на плечо, чуть поворачивая парня, чтобы осмотреть раны. Катсуки оттолкнул его. — Это мое дело, — прошипел он и отвернулся, чтобы взять еду. — И моё тоже, — Шото схватил Катсуки за подбородок и повернул голову, чтобы их глаза снова встретились, — я тот, кто вынужден смотреть… кто вынужден сидеть и смотреть, не в силах что-то сделать с этим. Можешь ли ты представить, каково это…? Видеть боль в твоих глазах… это разрывает меня на части, Катсуки. — Ну, а ты можешь представить, каково не знать, что здесь происходит? Не знать, что этот ублюдок делает с тобой? Ты можешь представить это, а? — Это другое, — теперь Шото приходится защищаться. Он ненавидит ту лёгкость, с которой блондин меняет всё местами. — Да, совершенно другое… На сколько он запер тебя здесь, чтобы ты начал использовать левую сторону? Пять дней? Шесть? Чёртову неделю? — Остановись. — Нет. Никогда. Потому что я не допущу этого, слышишь меня, принцесса? Однажды я вытащу тебя отсюда. — Интересно слышать это от тебя, ведь пока ты сидишь здесь, я всё так же свободен, — сухо ответил Шото, потому что он не хотел цепляться за эти слова, не хотел надеяться. Ведь он знает, что реальность несколько иная. — Закрой свой чёртов рот, или я заставлю тебя! — Я бы посмотрел на это, — Шото с трудом улыбнулся и обнаружил, что они снова начали целоваться. — Чёрт, я скучал по твоему глупому лицу… — Я тоже по тебе скучал. Но это ещё не… — Ты не поверишь, я тоже жду тебя, пока ты нанесёшь мне короткий визит раз в год! — отступил Катсуки и неожиданно иронически зарычал. — Ты прекрасно знаешь, я стараюсь приходить хотя бы раз в месяц, выбираю деревни рядом с городом, но Момо и Иида не могут прикрывать меня вечно. — Да, ты играешь свою роль, а я свою… — Постоянно сажать себя в тюрьму — неприемлемо. Я этого не допущу. — Мне бы хотелось, чтобы у тебя получилось. — Катсуки, я серьёзно. Нельзя каждый раз подвергать тебя избиванию. — Просто царапины, мне всё равно. Ведьма всё исправит.       Так называемой «ведьмой» была Очако Урарака, что-то вроде друга Катсуки, хотя он никогда не назвал бы ее так. Давным-давно блондин-воин помог ей избавиться от каких-то неприятных клиентов, и с того дня она помогает ему с ранами. Это была единственная причина, по которой блондин не покрыт шрамами. — Хорошо, — глубоко вздохнул Шото, — но позволь мне хотя бы убрать эти «царапины». — Чёрт возьми, ты никогда не заткнёшься, да? — тем не менее он повернулся, показывая серую ушибленную спину. Шото снова вздохнул. Кнут оставил глубокие, кровоточащие раны, но больше удивило то, что они находились поверх старых незаживших, что достались ещё в прошлый раз. Неужели нельзя было взяться за мелкие кражи, чтобы так сильно не нарываться?       Но Шото знал ответ. Чем серьёзнее преступление, тем дольше он может остаться. Этот инцидент дал ему четыре дня лишения свободы, то есть четыре ночи, которые они могли провести вместе. Но он всё равно ненавидел это. Хотя он и ждал этого времени. Вместе с ним. Пусть они и проведут его в этой тёмной маленькой комнате глубоко под землёй.       Медленно, он опустил тряпку в наполненную водой миску и осторожно начал вытирать засохшую кровь. Катсуки вздрогнул, но не стал жаловаться. Вместо этого он ел холодную курицу.       Шото с сочувствием посмотрел на своего пациента, который, к счастью, не мог этого видеть, иначе бы сказал остановиться. Затем он положил руки на раненую кожу, чтобы немного охладить её.       Он даже представить не мог ту боль, что испытывает Катсуки каждый раз. Хоть тот и мог привыкнуть к большей боли, ведь был коронованным воином, заслужившим себе этот титул, убив полудракона (на самом деле одинокий человек, который хотел с ним подружиться, а не сражаться, но это совершенно другая история), но он всё равно был человеком, имеющим свои пределы и не переносящим огромную боль. — Обещай, что не сделаешь это снова, — он еле удержался, чтобы добавить «хотя бы в ближайшее время». — Я волнуюсь, Катсуки, — добавил он, прежде чем блондин успел ответить, — что, если он захочет назначить смертную казнь? Я не уверен, что смогу его отговорить… хватит ли мне моих сил…       К счастью, его отец появляется раз в месяц, чтобы самому наблюдать за наказанием, ему было всё равно, кто в который раз решился на преступление. Но что, если один из его людей… однажды доложит его отцу, что Катсуки слишком часто совершает преступления? — Нет, — рука схватила его за запястье, а серьёзный взгляд прошёлся по нему из-за плеча Катсуки, — ты никогда больше не помешаешь, Шото. Никогда.       Шото избегал его взгляда, улыбаясь. Он понимал, о чем говорит Катсуки.       В один из похожих дней Катсуки был болен. Разум был затуманен лихорадкой, и в тот раз он явно не хотел, чтобы его поймали за попыткой украсть лекарство. Это считалось большим преступлением, и его отец назначил десять ударов кнутом за воровство столь дорогого товара. В целях профилактики.       Принц никогда не видел Катсуки столь уязвимым. Он, конечно, не молил о пощаде, но кричал от боли и выглядел так, будто сейчас же упадёт в обморок, и Шото не мог это вынести. После третьего удара он приказал отцу прекратить это. — Этот человек болен. Он не выдержит все удары…       Воцарилась мёртвая тишина. Никто, даже сын, не мог указывать королю в его действиях. Но Шото сделал это, за что и поплатился. — Ты должен знать своё место, сынок. Если хочешь, чтобы это прекратилось, тебе придётся поменяться с этим подонком местами.       Он был удивлён лишь на мгновение, прежде чем кивнуть и подойти к деревянным доскам. — Освободи, — приказал он палачу. — М-мой принц… — Делай как я говорю…       Его лицо смахивало на маску, в то время как внутри всё трепетало. Катсуки смотрел на него сквозь затуманенные глаза, едва способный стоять самостоятельно, но тем не менее качая головой и яростно, насколько это возможно, шепча: «Н-нет, нет, ты не можешь…» — Не смей так разговаривать со своим принцем. С глаз долой, крестьянин. Яойорозу, Тенья… — оба появились практически одновременно, самые преданные ему мужчина и женщина и, что более важно, самые лучшие друзья, — отведите его в камеру… — Но Ш… мой принц… — Яойорозу посмотрела на него полными неверия и заботы глазами, но чуть осуждения на его лице дало ей понять, что он не изменит своего решения. Как бы Шото не любил изображать принца, особенно перед своими друзьями, у него все равно не было выбора. — Как прикажете, ваше высочество, — произнёс Иида и, прихватив с собой Яойорозу, потащил Катсуки в нужном направлении.       Шото почувствовал облегчение. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из них увидел это. Увидел, как его унижают перед народом… некоторые люди высоко ценили его за этот поступок, но никто бы не осмелился это показать. Нет, когда король открыто показывал свои гнев и негодование, не мог позволить отделаться ему так легко. Правитель велел палачу избивать его до тех пор, пока от невыносимой боли разум не отключится и он не упадёт в обморок.       Позже Момо и Иида получили одинаковые наказания. Даже Изуку, добрый и сердечный библиотекарь, с которым он подружился в раннем детстве, должен был страдать от последствий, хотя никто из них не имели к этому отношение.       Но Шото понял послание. Король знал, что ему плевать на себя, поэтому его порка была лишь зрелищем для народа. Но наказание его друзей, каждого, о ком он заботился, было тем, что действительно задело, и Энджи это знал. Он чертовски хорошо это знал.       Это был извращённый способ сказать: «Никогда так не делай».       И он не делал. Ну, конечно, если ситуация не решала судьбу человека: жизнь или смерть. Потому что смерть одного означает боль нескольких, он не мог предать своих друзей и их доверие. Или Катсуки… не тогда, когда он знает ощущение режущей боли во время его наказаний.       Но если отец осмелится призвать к смертной казни, он, конечно, не будет просто сидеть и смотреть! Он будет бороться со всеми приказами, потому что Катсуки был всем, что у него есть.       Это было так просто и легко. — Ты знаешь, я не могу этого обещать, — он нежно поцеловал единственное целое место на его спине и освободил запястья, чтобы добавить заживляющей мази. — Ты бы сделал то же самое. — Нет, чёрт, нет! — он яростно закричал. Шото знал, что Катсуки ненавидит тот день, бывало, он подолгу зацеловывал его шрам, что отец специально оставил ему на память, ведь у него была возможность его убрать, чего он не сделал. Катсуки винил во всем себя, пусть это не так, но блондин был слишком упрям.       Катсуки внезапно отпрянул от его прикосновений и резко повернулся, серьёзно глядя на него. — Если ты посмеешь снова вмешаться, Шото, я уйду. Ты никогда меня не увидишь. Никогда. — Если эта цена твоей безопасности, я готов её заплатить.       Схватив за воротник и притянув к себе, Катсуки прижался к губам Шото своими. Он больше не хотел бездействовать.       В этот момент Шото чувствовал себя прекрасно. Времени было мало, поэтому он решил много не разглагольствовать. Он быстро отстранился, когда Катсуки остановился. — Похоже, ты наконец-то решил поторопиться. Раздевайся. — Ты ранен, — попытался проигнорировать его слова Шото, — и тебе нужно отдохнуть. Так что я бы хотел, чтобы ты… — У меня есть идея получше, — Катсуки оставался настойчивым, — посмотрим, как ты сможешь продержаться…       Катсуки дорвал на себе одежду, не заботясь ни о падающих пуговицах, ни о том, что он просто портит одежду, стоящую как годовой запас еды для многодетной семьи. — Катсу… — Шото снова заткнули поцелуем, стаскивая ткань одеяний с его плеч. Он расцеловывал шею и мочки ушей, вонзал пальцы в спину, помечая свою собственность. Требуя всё сразу. Его слова, дыхание, здравомыслие. — На колени, — прорычали ему на ухо.       От этого резкого голоса вдоль позвоночника Шото прошлась стая мурашек, но он не был бы принцем, если бы сдался так просто. — Ты смеешь командовать мной? — не поддаваясь ощущениям, произнёс Шото. — Я смею делать намного больше, — Катсуки прижался ближе и сжал его подбородок между большим и указательным пальцами, в то время как Шото немигающе посмотрел на него. — Ты будешь стонать и просить большего, выкрикивая моё имя. Так что будь хорошим маленьким принцем и встань на колени.       Багровые глаза смотрели на него напряженно и яростно, ожидая ответа — так было всегда. Захватывающая борьба за господство. И сегодня вечером Шото не будет перехватывать инициативу. Сегодня вечером он будет радовать своего воина-короля так, как тот этого хочет.       Поэтому он повиновался.       Позже они лежали в тишине. Бледный лунный свет заполнил комнату через крошечную оконную щель. Катсуки прижимал его к себе, обнимая поперёк груди. Шото же использовал свою огневую мощь, чтобы нагреть тело и таким образом согреться. Со спиной, покрытой открытыми ранами и порезами, даже малейшее прикосновение вызывало невыносимую боль, поэтому Катсуки не мог использовать одеяло.       Земляной пол был твёрдым и неудобным, но в любом случае они здесь ненадолго. Один на один со своей влюблённостью, которая не должна была существовать.       Реальность кардинально отличалась от радужных мечт, конечно, — она была жестокой и беспощадной, поэтому вскоре пришло время расставаться.       Шото осторожно освободился из плена рук Катсуки, повернувшись к нему. Прежде чем мягко поцеловать его, он ласково прикоснулся губами к щеке, нежно улыбаясь. — Спокойной ночи, любовь моя. Увидимся завтра. — Ночи, принцесса, — проворчал Катсуки.       Улыбка принца стала напряжённее, когда он поднялся и стал собирать свои вещи. Когда он подошёл к решётке, придумывая причины, почему его одежда порвана (на случай, если кто-то встретится у него на пути), его внезапно схватили за запястье. Удивлённый, Шото останавливается и поворачивается, тут же попадая в тёплые объятия.       Невинный, интимный жест, что означал больше, чем любое прикосновение, наполненное похотью и возбуждением.       Его удивление вскоре превратилось в улыбку глубокой привязанности, и он положил руки на оба плеча Кацуки, стараясь не прикасаться к ранам и возвращая объятие. — Не заставляй меня ждать слишком долго, глупый принц, — хмыкнул Катсуки в плечо и старался не смотреть на него. — Не буду, обещаю, — он провёл рукой по волосам Катсуки, прежде чем поцеловать в лоб. — Завтра принесу больше обезболивающего… — Не нужно. — Я всё равно это сделаю.       Шото знал, что ему нужно идти, даря последний поцелуй. Если его увидит ночной сторож, то будет задавать нежелательные вопросы, и принц, безусловно, хочет избежать этого любой ценой. Поэтому он заставил себя прервать поцелуй и открыть камеру, чтобы уйти. Он чувствовал взгляд Катсуки на себе, пока создавал подходящий ключ из льда, снова запирая камеру, решётка которой снова стала разделять их. — Подожди, — сказал Кацуки, когда подошел к решетчатым воротам лицом к нему. — Катсуки, мне нужно спешить. Я — — Скажи это, — отрезал блондин; его глаза были серьезны, а взгляд решительным.       Шото повернул голову вправо, проверяя на присутствие посторонних, после чего шагнул ближе к решётке и повернулся к нему лицом. — Я твой, — произнёс он. — И? — И однажды весь мир узнает, — тихо вздохнул Тодороки. — Я позабочусь об этом, — Бакуго удовлетворённо кивнул.       Шото только слабо улыбнулся ему, прежде чем он поспешил вернуться в свою спальню.       Он хотел этого. Он хотел этого больше всего на свете. Быть с Катсуки, не прячась, — без боли, без страха.       Но в то же время он не хотел цепляться за эти слова, как Катсуки, потому что он знал, что это невозможно: его отец никогда этого не позволит. Шото был связан с замком, связан его обязанностями и людьми.       Катсуки же, с другой стороны, был абсолютно свободен. Король его собственной земли действовал по другим правилам. Совершенно отличающимся от его собственных. Он никогда не будет свободным. Он никогда не будет похож на Катсуки.       Это было всё, что они имели: несколько вместе проведённых часов, наполненных заботой и страхом, любовью и привязанностью, оплаченных кровью и болью, и бессмертная надежда на будущее, которое может никогда не наступить.       Тем не менее, закрывая глаза, он видел ту самую реальность в ярких красках, и это каждый раз вызывало улыбку истинного, искрящегося счастья. Мир, который Катсуки ему обещал.