Whiteout

— Раньше мы говорили о смерти. Теперь перестали. Не знаешь почему?

— Не знаю.

— А я знаю — она нас настигла. Больше не о чем говорить.

С каждой минутой идти становилось все сложнее. Он все сильнее уставал ступать по глубокому снегу, дыхание безнадежно сбилось, и энергичность, ранее присущая его ходьбе почти вприпрыжку, быстро сошла на нет. Ноги подкашивались, заставляя его терять равновесие и неуклюже усаживаться коленями в отсвечивающие яркий свет солнца снежные заметы, из-за чего тонкая ткань его утепленных флисом, но все равно не предназначенных для таких погодных условий джинсов стремительно мокла, неприятно липла к ногами и ничуть не спасала от холода: каждое дуновение морозного ветра чувствовалось широкой промерзлой лентой, впивающейся в кожу и оставляющей за собой ноющий ледяной ожог. Тонкие тканевые перчатки промокли почти мгновенно. Чуя безо всяких сожалений закинул их в расстегнутый карман и, возможно, уже давно потерял где-то в дороге, но они в любом случае были совершенно бестолковые – он понимал это, глядя на свои раскрасневшиеся и совершенно непослушные деревянные пальцы. Растирал ладони, дышал на них теплыми клубами пара изо рта, иногда прятал в карманы, и пусть лучше от этого не становилось, изменений в худшую сторону он, к счастью, тоже не замечал. Он бродил в густых тенях нескончаемого леса уже несколько часов, упрямо стремясь вперед. Над головой из разу в раз пугающе каркали спешащие куда-то вороны, часто слышался треск сухих ветвей, не выдержавших веса пухлых шапок снега на них, стрекотали неизвестные ему птицы и завывал потерявшийся между елями ветер, а Чуя шел упрямо вперед, вглядываясь в покрытую млечным туманом лесную даль, рассматривал все, что только попадалось в его поле зрения и нервно дергал лямки совсем легкого рюкзака за его спиной. Не пропустить бы хоть какое яркое пятно, клочок дыма, незначительное движение, что-нибудь. Позади устрашающе завывали чьи-то дворовые собаки, наверняка сорвавшиеся со своих цепей, и Накахаре начинало казаться, будто в вое этом он различает необузданную дикость волчьих повадок; однако, вряд ли изголодавшаяся псина в своей кровожадности отличается от своего лесного собрата. Страх сковывал его грудную клетку сильнее, чем сухой ледяной воздух, заполнивший легкие, дышать приходилось отрывисто, поверхностно и часто, настолько, что от недостатка кислорода начинала кружиться голова и прекращало слушаться тело. Нога скользила в промокших насквозь дешевых демисезонных ботинках, скользкий акриловый шарф так и норовил отпустить шею и повиснуть мертвым грузом на плече, но Чуя флегматично смаргивал влагу с мокрых ресниц и спешил вперед – солнце опускалось с рекордной скоростью, а в темноте сумерек сквозь густой туман вообще ничего разглядеть не выйдет. Длинные ледяные ленты ветра так и норовили забраться ему под куртку, коснуться покрывшейся мурашками бледной кожи боков и живота, и Накахара терпеливо поправлял ее, то и дело задирающуюся, длинную, но едва ли сохраняющую тепло. От усталости и недостатка кислорода хотелось спать. Было бы хорошо развести костер… жаль, что он совершенно без понятия, как это делать. Чуя не помнил, как кончилась широкая полоса хвойного леса, вытолкнув его на широкую автомобильную дорогу. Идти по ней было чуть более радостно, но ничуть не легче – напряженные точным, высоким шагом мышцы бедер неприятно ныли, пронзительный ветер теперь нагло веял прямо в лицо, засыпая приокрытый рот, через который тяжело дышал Накахара, мелким колючим снегом. Далее дорога полого уходила вниз, но даже с самой возвышенной ее точки увидеть что-то вдалеке было тяжело: тонкий серпантин разбитого автомобильного пути терялся из виду между угловатыми невысокими скалами. Дорога вела вниз, однако идти по ней не становилось ни проще, ни быстрее. Резиновые подошвы ботинок безбожно скользили по накрытому заснеженной пеленой влажному потрескавшемуся асфальту, замерзшие стопы уже не чувствовались, правое бедро тянуло острой болью каждый раз, когда он наступал на эту ногу, а тяжесть рюкзака ощущалась все сильнее, остро впиваясь в непривыкшие к такой тяжести плечи. Хорошо, что он не терял время, мечась в сомнениях, а скоро перекинул из коробок в багажнике в небольшую сумку все самое, на его взгляд, необходимое, и быстрым шагом покинул шоссе. Бросать заглохшую машину посреди дороги, даже не поставив ее на сигнализацию – брелок, видимо, закоротило от влажности и холода, и он напрочь перестал реагировать на какие-либо действия – безусловно, жаль, но оставаться там и коченеть от холода? Если бы сомнения заставили его задержаться еще хоть на какой час, или жадность уговорила взять с собой побольше вещей, он точно бы уже бездыханно лежал среди тех высоких лесных сосен. Но он здесь, он идет, пусть и не знает куда, но идет по дороге, широкой автомобильной дороге, значит, недалеко должно что-то встретиться. Небольшой городок. Деревушка. Чертова заправка, бога ради, лишь бы укрыться от этого собачьего холода хоть ненадолго и снова почувствовать пальцы рук. Он закинул в рот пару кислых жевательных конфет, чтобы согнать сонливость, и выудил из кармана коробок спичек. Влажный и холодный, наверное, в карман попало немного снега, когда он в очередной раз упал, эти спички больше нельзя будет использовать. Прикрыл рукою коробочку от снега, выудил дрожащими пальцами пару спичек – три из них тут же выскользнули из кучки и упали в снег. Чуя разочарованно цыкнул. На ладони осталось лишь пять. Пальцы плохо гнулись, но он смог спрятать четыре спички в сжатом кулаке. Последней, до сих пор зажатой между указательным и большим пальцем, он торопливо чиркнул несколько раз по спичечному коробку. Проскочила слабая искра, большой клуб дыма и резкий запах сернистого газа неприятно ударил в нос, но спичка погасла еще до того, как головка успела полностью прогореть – слишком много влаги, больше и пытаться нечего. Спичка по широкой дуге улетает в снежный сугроб. Из-за пальцев он достает другую. Попытки венчаются клубом удушающего дыма и абсолютной безуспешностью, но четвертая неуверенно вспыхивает капелькой желтого огонька на самом кончике. Вот-вот потухнет, но Чуя прикрывает ее обеими ладонями и она неуверенно догорает до середины; пятая пламенем съедает соломку до основания и напоследок больно обжигает кисть – Накахара шипит, стряхивая с ладони остатки пепла. Обжигаться больно, но терпеть этот дикий холод больше нет сил, а спички все равно нужно будет выкинуть. Он достает следующий десяток, прячет от мокрого снега за дрожащими пальцами, одной – нетерпеливо водит до искры по терке. Спички кончаются, когда он замечает себя около обветшалого моста и одинокого брошенного автомобиля. В нем ни на каплю не теплее, но почти не продувает ветром – из щелей между неплотно закрывающихся дверей все-таки неприятно сквозит. Он дергает бардачок, смотрит под сиденья, тянется назад, за разбросанной по задним сидениям кипой вещей. Одергивает руку, застывая в немом ужасе. Стеклянные карие глаза, отчетливо выделяющиеся на мертвецки белом лице, невидяще смотрят прямо на него. Чуя выпрыгивает из автомобиля, запутываясь в собственных ногах, но поднимается со снега на удивление быстро для человека, у которого зуб на зуб не попадает, и бежит – бежит настолько быстро, насколько позволяет усталость и дрожащее тело. Голова снова начинает работать лишь тогда, когда он едва не проваливается в дыру в деревянном мосту. Он не ринулся на автопилоте в обратную сторону, это хорошо, штанина разорвана, а обмороженная нога сильно болит – это чертовски дерьмово. Он обхватывает тело руками, качается из стороны в сторону, но это ни капли не помогает. Перед глазами все еще стоял взгляд этих карих глаз, обрамленный покрытыми ледовым снегом ресницами, голубоватый оттенок закоченелой плоти, застывшие кровавые пятна на потрескавшихся губах, темные язвы… Его трясло бы сильнее, если бы только могло. Тело бесконтрольно била лихорадочная дрожь, бледную обветренную кожу покрывали мурашки, покрасневшие щеки щипало от мороза, а язык противно ныл – он умудрился уже несколько раз довольно сильно прикусить его, стуча зубами, и теперь во рту отчетливо чувствовался металлический привкус крови. Руки удалось спрятать в рукава не такого уж и теплого, как казалось раньше, свитера, и сунуть в карманы, но они все еще были ледяными по ощущениям и болели от холода. Глаза, щиплющие от снега, все сильнее слипались. Чуя не хотел думать, что будет с ним, если он хоть раз обо что-нибудь навернется – он наверняка просто рухнет в снег носом вниз и вряд ли найдет в себе силы идти дальше. Смутная мысль о близости смерти угнетающе мелькнула на периферии его сознания. Какая глупость! Еще этим утром его жизни совершенно ничего не угрожало: он ехал в своей машине, потягивая сладкий кофе, греясь под потоками теплого воздуха из кондиционера и наблюдая за пустой дорогой, не думая ровным счетом ни о чем. Теперь же, вот он, перебирается через высокие сугробы, бредет в неизвестность, и, очень возможно, уже через пару часов будет мертв. Эта мысль, на удивление, не вызывала у него какого-либо страха или трепета – лишь желание стиснуть дребезжащие зубы и упрямо рвануть вперед, настолько быстро, насколько позволяют подгибающиеся ноги и усталость на веках. Возможно, совсем не так должны себя чувствовать люди, которым смерть дышит в затылок. Возможно, искра надежды не давала ему осознать безысходность положения, а нависающая опасность не казалась столь ощутимой угрозой для жизни. Нечего бояться надвигающейся ночи, он обязательно что-то придумает, правда ведь? Туман рассеялся и уже начало смеркаться, а он даже не заметил – глаза настолько запорошило снегом, что трудно было уловить различия. Темное небо затягивалось грозовыми тучами, и с каждой минутой темнело все сильнее. Птицы, предвидевшие плохую погоду этой ночью, предусмотрительно попрятались по своим убежищам, и в воздухе висела такая тишина, что Накахара отчетливо слышал учащенный ритм собственного сердцебиения. Он рассеянно поднял взгляд вверх, оценивая, сколько времени осталось до снегопада, и сердце его пропустило громкий удар. По левую его руку, прямо за высоким снежным выступом, в небо тянулась стройная кудрявая струйка белого дыма. Слишком тоненькая, чтобы идти от широкого горячего костра, а если приглядеться, можно было заметить даже кусочек присыпанной снегом темной крыши, но он все равно проморгался, убеждаясь, что это ему совсем не кажется, и как мог скоро ринулся по явной узенькой дорожке навстречу дыму. Пологая и внезапно скользкая, взобраться по ней получилось далеко не сразу – пришлось ободрать локоть, пару раз проехаться по скребущему льду раненой ногой и напоследок проколоть ладонь о внезапно оказавшийся под снегом острый камень, но затем взору его предстала тихая деревушка – а под ногами оказались едва заметенные свежим снегом отчетливые следы. Чуя нырнул за ближайший сугроб, а затем, внимательно оглянувшись, переполз за небольшой пикап – и крался теперь, словно перепуганный олененок, от машины к машине, медленно приближаясь к большому дому, в окнах которого горел свет, оборачивался на каждый шорох, считал по следам, сколько же там людей. Пять? Десять? Может, и вовсе один? Совершенно бесполезное занятие, эти следы так похожи друг на друга. Сердце билось так, словно вот-вот должно было пробить грудную клетку, а он все настороженно выглядывал из-за брошенного автомобиля. За чувством эйфории и захлестнувшей его теплой радостью пришли сомнение и опасение. Конечно, было бы странным считать, что в доме, в котором горит свет, никто не живет, однако что если там какие-нибудь бандиты, которые убьют его? Даже если остановиться в одном из этих милых домиков, они найдут его сразу же после того, как он попробует развести огонь: в таких поселках топили только по старинке, только дровяными печками. Рискнуть пойти на контакт? Ему не выжить, если он решится отправиться дальше, он даже через онемение чувствовал, насколько сильно болит пораненная нога и видел пропитанную кровью ткань джинсов. У него нет перчаток, и он потерял шарф, когда убегал от того страшного зрелища, а его одежда насквозь промокла от идущего днем снега. Все тело болит, от голода поташнивает и во рту пересохло, пусть он и наглотался снега на жизнь вперед, а в рюкзаке, кажется, всего лишь термос с наверняка остывшим чаем еще с утра, и больше ничего. Он не переживет этой ночи в одиночку. Чуя нерешительно выглянул из-за машины и сделал шаг вперед. Под ногами оглушительно громко скрипнул снег, и он втянул голову в ноющую шею, во все глаза уставившись на находящуюся прямо перед ним конечную цель – большую деревянную дверь, над которой развивался красно-белый яркий флаг. Пригнувшись, он перемахнул через широкую дорожку, и оказался прямо перед подъемом к дому, тоже пологим, как и дорожка ранее, но, к счастью, щедро присыпанным песком. По подбородку потекло что-то теплое. Не стоило так сильно прикусывать пересохшие губы. Три широких шага вперед, по чужим протоптанным следам – и вот оно, широкое крыльцо с объемным ящиком для дров, опустевшие треснутые вазоны… Накахара напрягся всем телом, протягивая руку вперед, чтобы аккуратно постучать, и отступил в сторону. Он почувствовал тепло, исходящее от хорошо прогретого дерева, вкусные запахи горячей еды, проникающие через хорошую дубовую дверь на улицу, прикрыл глаза, подставляя лицо под мягкий свет, льющийся от покрытых инеем окон – тонкий слух улавливал, как за ними негромко разговаривали. Сейчас он согласился бы ночевать даже здесь, на этом крыльце: все равно в разы лучше, чем в холодном лесу, все равно близко к свету, теплу и уюту. Скрип входной двери заставил его вынырнуть из минутной дремы и снова обрести бдительность – он отпрыгнул еще дальше, с деревянного высокого крыльца снова ступил в глубокий снег, и во все глаза уставился на застывшего в дверях мужчину. Наверное, будь у него сейчас какой-нибудь нож, он достал бы его. Некрасиво, конечно, угрожать людям, не ведая ничего об их намерениях, но это ведь просто самооборона, так? – О, – незнакомец смерил Чую внимательным взглядом и широко улыбнулся, – чего же ты застыл столбом на таком холоде? Воздух сегодня сухой, морозный, можешь подхватить воспаление легких. Заходи скорее в дом. – А мне… можно? – недоверчиво спросил Чуя, осторожно подкрадываясь ближе. Он был похож на бездомного котенка: перепуганный, голодный, сбившийся в маленький взъерошенный комочек, он опасливо льнул к чужой протянутой руке, не доверяя всецело внезапному благодушию. Незнакомец улыбался так, словно все происходящее было совершенно обыденным делом для него, широким жестом указывал на распахнутую дверь, и как только Чуя поравнялся с ним, тут же притянул того за плечи в дом. Накахара даже среагировать толком на резкий выпад не успел, как оказался в узкой теплой прихожей, освещенной лишь несколькими свечками на высоком комоде. – Добро пожаловать в Милтонский госпиталь, – мягко проговорил мужчина, похлопав Чую по плечу, – не стой столбом, снимай обувь и куртку. Мокрый насквозь, сейчас весь коридор нам затопишь. Чуя, все еще ошарашенный, растерянно дернул вниз бегунок парки и принялся расшнуровывать ботинки. Инстинкт самосохранения, отчаянно забивающий голову информацией о возможных опасностях для жизни, был бесцеремонно заткнут, связан и брошен куда-то в самые глубины подсознания. – Мори, сквозняк тянет! Сколько раз повторять тебе, выглядываешь на улицу – плотно закрывай за собою двери! Покурить и в форточку на кухне можно! – разозлено прокричал чей-то женский голос с одной из комнат. – Ой, – мягкий желтоватый свет заполнил комнату, и Накахара, обернувшись, чуть не подпрыгнул на месте, взвизгнув. Как она смогла так быстро и беззвучно подкрасться сзади? Всего в паре шагов от него стояла высокая стройная девушка с небольшой керосиновой лампой в руках. Она изучала его, слегка согнув колени и упершись на них рукой, все еще держась на расстоянии, но незаметно приблизившись, словно он был неприкосновенным музейным экспонатом или пестрой птичкой в парке, которую не хотелось спугнуть; он смутился бы, если не получил возможность взамен поближе рассмотреть и ее. Ярко-рыжие, почти как у него, только слегка отдающие необычным коралловым оттенком ровные волосы, собранные в объемный пучок, выразительные лиловые глаза на бледном выточенном лице. Длинная, до самого пола, розовая юбка и теплый свитер чуть светлее оттенком, под широким вырезом которого был заметен ворот темно-фиолетового лонгслива – отчего-то она напомнила Накахаре тех изящных японских красавиц с большими цветастыми бамбуковыми зонтиками, в вычурных одеждах и с броским макияжем, хотя не имела во внешности ровным счетом ничего характерного. – Озаки, надеюсь, у тебя найдется что-нибудь для этого бедняги? – спросил мужчина, и она, задумчиво отведя глаза на пару секунд, утвердительно кивнула. На ее алых, словно напомаженных тонких губах расцвела красивая улыбка. – Будь добра, подбери на собственный вкус. Я немного приведу его в чувства и затем отправлю к тебе. – Как скажешь, большой босс, – с явной издевкой бросила она. Выпрямившись, напоследок подмигнула все еще удивленному Чуе, и почти мгновенно скрылась за поворотом в конце коридора. Незнакомец проводил ее взглядом и неудовлетворенно покачал головой, театрально приложив тыльную сторону ладони ко лбу, а затем велел следовать за ним. Пройдя по узкому коридору, Чуя мельком заметил в просторной комнате и других выживших, полукругом усевшихся вокруг камина, таких же, как он сам, абсолютно разных и совершенно похожих друг на друга в своем безмерном горе и беспокойной скорби, напрочь затмевающих радость сладкой победы над, казалось, неминуемой смертью. Люди вздыхали, стонали и беззвучно рыдали, бились в страхе и слезах, были полны деланной решимости и желания бороться до последнего вздоха, с тихой задумчивостью на хмуром лице наблюдали, как огонь пожирает обуглившееся дерево; точно так же, как ранее необузданная ярость израненной природы уничтожала заваленные тяжелым снегом дома. Чуя не считал поголовно, но их было много, возможно, больше двадцати человек: кто нашел здесь приют после долгих блужданий, кто оказался из местных, пострадал от беспощадных клыков кровожадного ненастья, лишился крыши над головой, семьи, лишился всего, кроме жизни, а теперь хватался за последнюю соломинку, ища поддержки в глазах таких же обреченных. Мужчина, встретивший Чую, казался одним из очень немногих, у кого хватило сил в нахлынувшем безумии не потерять себя, пусть и по поведению его можно было твердить обратное. Он, жестом указав Накахаре на стул, с проворностью ласточки начал сновать туда-сюда по тесной кухоньке, напевал себе под нос однообразный нудный мотивчик и больше не обращал на юношу совершенно никакого внимания. Девочку, сидящую рядом на высоком табурете и увлеченно что-то рисующую, Чуя заметил не сразу. Лишь тогда, когда она впервые подскочила со своего места, так, чтобы достать до стоящего на другом краю стола радиоприемника, дернула круглую ручку, меняя частоту волны, недовольно хмыкнула на статичное тихое шипение и ненадолго вернулась к своим картинкам – через пару минут она снова потянулась к радио. Стоило бы понаблюдать за ней хотя бы для того, чтобы понять цель этого странного ритуала, но Чуя, растерянный, застрявший в совершенно незнакомом месте, перепуганный собственным одиночеством, уставший от долгой дороги, не привыкший к таким суровым условиям, сутки почти не спавший Чуя, убаюканный теплом и уютом, успокаивающей монотонностью чужих действий, видимой безопасностью и потихоньку начавший согреваться, но все еще жутко уставший, так и задремал, откинувшись на спинку стула и уронив голову на грудь. Разбудил его громкий звон тарелок о плотное дерево стола; парень подпрыгнул на месте и наверняка бы перекинулся, если бы не устойчивый и крепко сбитый грубый стул. Девочка тут же убрала все свои листики в сторону и притянула к себе одну из двух объемных цветастых пиал – от обеих шел горячий пар и пахло грибами. Присевший напротив мужчина поставил на стол корзинку с крупно нарубленными сухарями из белого хлеба и подвинул вторую пиалу прямо Чуе под нос; в его руках была лишь небольшая глиняная чашка. Чуя неловко потер шею. Пустой желудок, учуяв запах еды, заурчал до стыдного громко, но юноша лишь накрыл его ладонью, неловко замявшись. – Тебе нужно отдельное приглашение? В большой семье зубами не щелкают, – обыденным тоном отозвался незнакомец, ухмыльнувшись. – Извините, но у меня нет денег, – покачал головой Чуя. Мужчина внезапно громко рассмеялся – появившийся на лице Накахары испуг быстро сменился непониманием. – Деньги? Какой же ты, оказывается, забавный! – воскликнул он, а затем более спокойно добавил, пожав плечами: – они сейчас только для растопки камина и годятся. Обычная бумага, ни больше ни меньше. – У меня вообще ничего нет, – подавленно отозвался Чуя. – А нам от тебя ничего и не нужно! – поймав на себе чужой скептический взгляд, незнакомец пальцем ударил Накахару по носу. – Хорошо, честный подозрительный мальчик, давай так. Ты рассказываешь, откуда ты и куда шел, а мы взамен даем тебе уютное спальное место, новую одежду, горячую еду и медицинскую помощь. Идет? Давай же, кушай, остывает. Голод слишком быстро взял свое: Накахара мгновенно взялся хлебать горячую юшку, на сколько мог в силу звериного голода скромно хватал сухари, но мужчина за это время не проронил ни слова, лишь мягко улыбался, наблюдая за гостем из-под прикрытых век, отпивал напиток из чашки и самостоятельно менял волны на радиоприемнике. Лишь когда юноша закончил с очень даже недурным грибным супом, отставил тарелку в сторону и, развязав язык, сумел негромко поблагодарить за приют и угощение, хозяин дома радостно сверкнул глазами, выпрямился и через весь стол протянул свою узкую ладонь: – Я Мори Огай, местный врач общей практики. Ну, знаешь, по мере собственных сил лечу кашли, запоры, затяжные депрессии, колото-ножевые ранения, черепно-мозговые травмы и инфаркты, – дождавшись, пока Чуя неуверенно пожмет его руку, мягко кивнул в сторону девочки, – моя племянница, Элис. – Чуя Накахара. Родом я из Эдмонтона, но собирался переезжать в Принс-Руперт, – тихо протянул юноша, пожав плечами. – Отправлялся домой, и вдруг заглохла машина. – Спустился к нам по шоссе, значит? Вот как. Правильно поступил. Туда, говорят, уже добралась банда мародеров, – тихо вздохнув, мужчина отставил чашку в сторону. – Радио, как видишь, не работает, а значит ждать каких-либо новостей от правительства тщетно. Я уверен, спасательные операции разворачивать никто не собирается. Видел, что творится за окном? Это только начало, дальше будет хуже. Ты не сильно-то похож на опытного выживающего. Если хочешь сохранить свою жизнь – оставайся здесь, с нами. На вопрос во вмиг прояснившемся взгляде юноши Мори печально улыбнулся: – Дай угадаю: думаешь зачем мне все это, так? Ответ прост – я, как и все, хочу жить. У природы много способов убедить человека в его смертности. А правильная организация собственных сил – одна из самых приоритетных стратегий выживания в нашем случае, согласен со мной? – на пару секунд в лиловом взгляде Огая проскочила абсолютно нечитаемая эмоция, но затем он мигом посветлел. – Ну же, вместе – проще. Хей, не жмись! Любой, кто похвалил мой фирменный грибной суп – автоматически мой лучший друг! Возможно, он совершал большую ошибку, пожимая руку уставшему человеку в грязном, уже не белом халате. Возможно, он подписал приговор, согласился на то, что рано или поздно станет причиной его неминуемой смерти – он не мог знать точно. Но смотреть в чужие лиловые глаза, полные спокойствия в ожидании неминуемого, приглаживать светлые непослушные волосы, позволяя хрупким пальчикам вложить в ладонь маленькую бумажную куколку, слышать мягкий женский смех, верить… знать, что их ждут великие перемены. Мир, который они покидают сейчас, мир закрытых дверей и запрещающих знаков, и вещей, существующих безо всяких лимитов, мир, частью которого они были все это время – он будет совершенно другим, когда у них хватит сил, чтобы вернуться. Может ли кто-либо из них вспомнить «вчера»? Каким станет их смертоносное «сегодня»? Разомкнутся ли их веки, чтобы увидеть «завтра»? Они были здесь, когда сияние осветило ночное небо. Они видели прощальное мерцание искусственного света, то, как пламя обвивает не выдержавшие напряжения провода. Как дрогнул и пал привычный им современный мир в бою с неудержимой силой естества, как утекает теплая кровь тысячи теперь мертвых индустрий, замедляется неудержимый пульс городов. Они восхищались теми полосами огней в полуночной мгле, красивыми, пугающими своей таинственностью, предвещающими начало новой эпохи, и небом, таким ярким, что затмевало любое сияние звезд. Они встретили безмолвную тишину. Им предстоит принять как должное эту долгую, непроглядную мглу. Спасти свое тело, свою душу. Не забыть в себе все человеческое. И когда они сделают первый шаг в новый мир, завеса старого за их плечами безнадежно обрушится.